Урок 2. Быть опорой

      На этот раз Ханджи входит без стука, в руках держит исписанные и кое-как скрученные листы. Она выглядит слегка взъерошенной — так, словно бежала через пол штаба, а до этого за последние сутки спала не больше трёх часов.       — Принесла обновлённую статистику по сигнальным ракетам, — она деловито раскручивает схемы и ставит их на край стола Смита. — Наши последние тесты по дальности и высоте. И, кстати, если изменить одну составляющую зелёного пигмента, можно добиться более интенсивного…       — Шадис отклонил идею, — тихо перебивает Эрвин, неотрывно заполняя кипу документов.       Зое медленно моргает, а через полсекунды пожимает плечами и делает шаг назад.       — Конечно. Почему-то я не удивлена.       — Он считает, это ненадёжно.       — А ты?       — Я считал, что стоит попробовать. Но это уже неважно.       Он не поднимает глаз, только перекладывает бумаги в другую стопку. Рука дрожит едва заметно.       Ханджи подходит ближе — не быстро, не резко. Просто оказывается рядом. Не садится, не трогает его. Только смотрит.       — Тебя это задевает, — констатирует факт.       Он не отвечает. В тишине слышно, как за окном что-то стучит — может, дождь, может, чей-то спарринг. Он поджимает сухие губы, и в этом молчании нет ничего демонстративного — Смит просто старается держать равновесие. Внутри него что-то колеблется, не ломается, но всё же трещит по швам холёного самообладания, и он изо всех сил старается этого не показать. Он ведь знал, что так будет. Знал, как Шадис реагирует на риск — особенно на тот, который исходит не от него самого. Но всё равно надеялся. Глупый, нерациональный Эрвин. Надеялся, что если идея достаточно обоснована, если Ханджи, с её сумасшедшей одержимостью экспериментами, нашла способ… тогда это будет услышано. Учтено. Принято.       Но нет. Опять нет.       И он почему-то чувствует себя не просто отвергнутым Китом Шадисом, а оплошавшим. Будто подвёл кого-то важного — её? Себя? Десятки вчерашних кадетов-юных разведчиков, гибнущих пачками во время каждой экспедиции?       Рука вновь ложится на край стола. Он чуть сжимает пальцы, замирает. Только теперь замечает, что Ханджи всё ещё рядом.       — Это было хорошее решение, — наконец глухо произносит он, всё ещё не поднимая глаз. — Я просто не стал спорить.       — Ты всё равно был прав, — мягко добавляет она. — Я не брошу эту идею. Даже если ты не можешь её отстоять. Кто-то же должен быть упрямым в этом штабе.       Он улыбается. Совсем чуть-чуть — будто бы даже не сознательно. И наконец поднимает взгляд.       — Я тебя не просил.       — А я и не жду разрешения, — отвечает Ханджи, и их взгляды встречаются — его глаза, светлые, прозрачные, как слюда под восходящим солнцем и её — тёплые, карие, упрямые, цепкие, будто знают о нём больше, чем он сам готов признать.       — У тебя плечо снова дёргается, — произносит она после долгой паузы.       — Плечо?       — Левое. Когда ты устаёшь, оно чуть дёргается. А когда злишься, подрагивает указательный палец на правой руке. Ты предсказуем, Эрвин Смит, — уголки её губ приподнимаются. Зое хочет добавить вопрос о том, как её наработка с предложением обучения кадетов, но понимает — не время.       — Следишь за мной, Зое? — он скалится и это едва ли напоминает улыбку.       — Кто-то ведь должен, Смит, — она говорит это с такой лёгкостью, что Эрвин снова смотрит на неё дольше положенного.       Он не отвечает, только медленно кивает — будто принимает это как факт.       — Пойду я, — бросает Ханджи через плечо. — Меня ждёт работа.       

***

      Майк стоит у окна в штабе. На первый взгляд — просто пьёт чай и щурится от весеннего солнца, но, как всегда, замечает всё. Даже то, что не должен. Даже то, что остальные учуют только когда станет слишком очевидно.       — Ты опоздала, — произносит он, когда Ханджи вбегает в кабинет — растрёпанная, под курткой чужая, слишком просторная рубашка. Майк улавливает сразу слишком знакомый мускусный запах, морщится почти незаметно, но ничего не говорит. Спина у неё прямая, шаг уверенный, если не считать следов сна в уголках глаз и тени чего-то отнюдь не делового на шее.       — Задержалась в лаборатории, — почти бодро отвечает она, перегруженная бумагами. Голос хриплее обычного. — Есть протокол по новому построению. И ещё пара соображений по исследованию титанов. Где Шадис? Где Эрвин?       — Шадис на совещании. Смит у себя. Только вышел с доклада, — Майк оборачивается, взгляд ленивый, насмешливый, в глазах отражается «я уже всё понял». — Ты же знаешь, как он любит возиться с бумажками и картами, — Закариус произносит это лениво, несколько растягивая слова. — Сидит там, перебирает их как старый фанатик культа Стен.       Ханджи закатывает глаза, губы растягиваются в широкой усмешке. Бумаги в её руках шуршат, когда она перехватывает их, словно собираясь идти дальше.       — Ну, хорошо хоть не проповедь читает, — бросает она и уже почти разворачивается к выходу, но Майк неторопливо добавляет, глядя в окно:       — Заметки забери, кстати.       Она замирает, нервно перебирая бумаги пальцами.       — Какие заметки?       — Твои. Лежат у него на столе, где раньше были письма от Мари, — голос его всё тот же — будничный, как будто речь о смене погоды или ценах на картофель. — Он их тоже аккуратно складывал, пока не выбросил.       Пауза. Ханджи не двигается, глаза сощуриваются в подозрении.       — Проводишь инвентаризацию?       — Просто наблюдаю, — Закариус качает головой. — И обоняю. Привычка.       Он не смотрит на неё. И она не отвечает. Только обхватывает бумаги чуть крепче, чем нужно и направляется к выходу.

***

      Солнце жарит сквозь мутное стекло окон. Воздух густой, липкий — те, кто поумнее, давно сбежали на склад или в казармы, где хотя бы стены держат прохладу. Но у Ханджи свои приоритеты. Схемы, расчёты, заметки — всё раскидано по столу, голова гудит, рука машинально чертит строчку за строчкой.       В какой-то момент на край стола опускается фляга. Тяжёлая, прохладная, запотевшая от разницы температур. Рядом кусок хлеба не первой свежести, но всё равно пахнущий мукой и пекарней.       Она поднимает взгляд. Эрвин стоит рядом. Спокойный, ровный, взгляд цепкий.       — Пей. — И это звучит не как просьба.       Ханджи хмыкает, с трудом подавляя усмешку. Губы пересохли, в животе пусто — она даже не сразу осознаёт, насколько это вовремя.       — Ты всегда такой предусмотрительный? — спрашивает она, открывает флягу и припадает к ней губами. Вода холодная, приятная.       — Только с теми, кто, похоже, снова забыл, что еда и вода — это основа выживания.       Зое опускает флягу, вытирает губы тыльной стороной ладони и принимается разворачивать узелок с хлебом.       — Вот поэтому все и считают тебя стратегом, Смит, — бурчит она, откусывая корочку почерствевшей буханки.       Эрвин не комментирует и не торопит — просто стоит, опершись рукой о край стола, пока она ест.       — Так ты что, стоишь здесь, чтобы проверить поем я или нет? — Ханджи отвлекается от скудной трапезы и потирает указательным пальцем уголок рта, сметая засохшие крошки.       — Только чтобы убедиться в том, что во время экспедиции ты не свалишься от усталости где-то посреди леса гигантских деревьев, — невозмутимо парирует Эрвин.       

***

      В штабе стоит привычная суматоха перед утренним построением. Сапоги стучат о холодный каменный пол, солдаты обмениваются короткими репликами в предчувствии заявления от командира.       Кит Шадис стоит у возвышения, руки за спиной, взгляд — тяжёлый, уставший как всегда. Рядом Эрвин — спокойный, собранный, будто происходящее его и не касается вовсе, но взгляд цепкий, внимательный. Он не вмешивается, просто стоит чуть позади и слушает.       — В связи с реорганизацией исследовательского отряда, — начинает Шадис, голос хриплый, ровный, — и с учётом последних потерь и необходимости повышения эффективности полевых исследований… — он делает паузу, пробегаясь глазами по залу, — новым майором исследовательского отряда назначается Ханджи Зое.       По залу прокатывается шёпот. Кто-то удивлённо поднимает брови, кто-то едко усмехается. Ханджи, стоявшая ближе к выходу, застывает. Очки чуть съехали на нос, волосы выбились из-под заколки, в руках она крутит карандаш. Сейчас мыслями она слишком далеко — где-то между лабораторией и новой гипотезой. Поэтому сначала слова Шадиса проходят мимо, как шум. Только спустя пару секунд смысл догоняет её, подобно удару в солнечное сплетение.       Карандаш замирает в цепких пальцах. Очки съезжают ещё ниже. Зое медленно поднимает взгляд прямо на Кита — его лицо не выражает ни единой эмоции, он лишь утвердительно кивает.       Она выдыхает. Поправляет очки. Карандаш уходит в карман.       — Ясно, — бросает она почти вполголоса, не обращаясь ни к кому конкретно. И выходит вперёд. Взгляд цепляется на этот раз за Эрвина — уголок его рта подрагивает. Ханджи знает это выражение — в нём нет насмешки, только сдержанная, тихая поддержка, в нём читается «ты обязательно справишься».       Шум продолжается и даже усиливается — по залу проходят волны перешёптываний и хмыканий, кто-то вслух предполагает, как долго эта «сумасшедшая сумасбродная девица» продержится на новой должности. Эти реплики достаточно громкие, чтобы зацепить слух. Особенно если привык к тому, что за спиной говорят именно так. Зое слышит всё — принимает это так же, как и вздорные доводы новобранцев: чуть щурится, и уголки её губ приподнимаются в странной полунасмешке.       — Возражения? — хрипло бросает Кит, всматриваясь в лица с выражением полуугрозы.       Солдаты замирают — кто-то отводит взгляд, кто-то прячет усмешку, кто-то стискивает челюсти, будто слова застряли где-то на полпути.       Шадис скользит взглядом по залу ещё пару секунд, затем коротко кивает.       — Вот и отлично, — заключает он и, не теряя времени, переходит к следующему указу. — И, чтобы кто-то следил за порядком, помощником майора назначается Моблит Бернер.       Из толпы выходит высокий парень — молодой, слишком аккуратный для всего этого бардака, взгляд его цепкий. Он подходит к Ханджи и останавливается рядом. Она усмехается краем рта и шепчет вполголоса:       — Сочувствую, Бернер.       — Поздравляю, Зое, — хрипло добавляет Шадис, и смотрит так, будто заранее знает все возможные последствия этого решения.

***

      Кабинет освещает только слабый свет лампы, за окном тянется сизый, неприветливый туман. На столе сложенные бумаги, сверху аккуратно лежит карта подземного города.       — Ты правда сам пойдёшь? — Ханджи склоняется над столом, руки упираются на край. В голосе её не осуждение — нет, азарт, причём откровенно плохо скрываемый.       Эрвин, как всегда, невозмутим. Пальцы проводят по сгибу карты, взгляд сосредоточен.       — Это не та работа, которую Шадис может поручить кому-то ещё, — отзывается он ровно. — Этот человек… Если мы хотим, чтобы он оказался с нами, а не против нас — мне нужно видеть его лично.       — И он того стоит? — в голосе Ханджи звучит уже нетерпение. — Серьёзно, Эрвин, ты редко тратишь своё драгоценное время на уговаривание потенциальных рекрутов. Этот кто -легенда подземки? Полумифическое существо с идеальной реакцией и внезапным моральным компасом?       Эрвин усмехается, уголок рта едва заметно подрагивает.       — Судя по рассказам, реакция у него действительно идеальная, а вот насчёт морального компаса… — он делает паузу, взгляд скользит по ней — изучающий, цепкий. — Разберёмся на месте.       Ханджи хмыкает, глаза блестят.       — Разберёмся, — повторяет она за ним, потянувшись к карте и скользнув пальцами по краю. — А если всё правда — ты ведь приведёшь его ко мне? Чисто научный интерес.       Эрвин чуть склоняет голову.       — Если он согласится — приведу. Если нет… — он делает паузу и не договаривает. Потому что варианта «если нет» на самом деле не существует.       Ханджи всё понимает и без слов. Она легко усмехается, чуть прищурившись:       — Страшно представить, как ты планируешь его уговорить. Надеюсь, не так же, как меня.       Эрвин отклоняется назад, опираясь на край стола, взгляд становится на миг теплее — почти, но не настолько, чтобы это можно было счесть откровением. В уголках губ таится слабая полуулыбка, слишком двусмысленная, чтобы быть случайной.       — С тобой, Ханджи, всё вышло взаимно, — ровно бросает он, задерживая взгляд на ней чуть дольше, чем того требует беседа. — Ты пришла сама.       — Взаимно, говоришь? Ты прекрасно знал, что мне достаточно просто сунуть под нос наброски анатомии титанов и пару отчётов о поведении и я не уйду, — она качает головой, и в глазах блестит всё то же живое упрямство. — Сначала я ненавидела. Потом мне хотелось понять. И ты это видел.       Эрвин чуть наклоняет голову, соглашаясь, но слов не говорит. Он действительно видел. Видел, как вместо ненависти у неё появились вопросы. Как страх и злость ушли, оставив после себя только упрямое, мучительное «почему».       — Думаешь, этот парень из подземки такой же? — продолжает Зое, уже более серьёзно. — Сначала будет ненавидеть нас всех, а потом останется из интереса?       Эрвин медлит с ответом, взгляд его снова цепкий, сосредоточенный.       — Надеюсь, — тихо говорит он. — Ненависть — это хорошо. Это лучше, чем пустота. А с интересом… мы уже знаем, что делать.       Она усмехается, берёт со стола карандаш и вертит его в пальцах.       — Справедливо. Только не забудь — когда вернёшься, я хочу увидеть, из чего он сделан. В буквальном смысле, если повезёт.       — Только если не перегнёшь с этим буквальным, Зое.       — Слишком поздно, Смит, — усмехается она полубезумной улыбкой. — Слишком поздно.