Небывалая комбинация былых впечатлений

      — Пойми, Сульема…дэто быть не просто кошмар. Дэто быть вещий сон. Я нье могу просто так выкинуть его из головы. — Бункер сжавшийся, будто скомканный весь сидел на своих ящиках в тот день, когда она взялась расклинить ему голову от этого кошмара своим проверенным способом, и как мог пытался передать ей свое состояние. Объяснить, насколько сильно его надломило увиденное, особенно с учетом того, что в те дни его сны сбывались из-за дара мертвеца. Тогда она не поняла его до конца. Не смогла осознать всю глубину его ужаса, но пообещала ему больше не повторять таких выходок и не провоцировать на агрессию, пусть даже все и кончилось не так уж плохо.       А теперь, спустя два месяца, лежа в постели в обнимку с живым-невредимым шведом в их убежище отчаянно продолжала себя убеждать в том, что увиденное ею самой было просто сном. Небывалой комбинацией былых впечатлений.       Все началось с очередного эксперимента. На болотах Янтаря появлялись новые аномалии. Выглядели они как неожиданная лужа воды на асфальте, грунте, в траве… Даже когда вокруг была полная сушь, они никуда не девались. Просто были. Но если что-либо туда попадало, оно практически мгновенно нагревалось до страшных температур. Органические объекты сгорали или спекались в высохшую головешку, неорганические плавились или раскрашивались на куски.       Болотный Доктор узнал о них и заинтересовался, какие артефакты в них появляются, попросил Бункера, пока тот бродит по болотам, отстреливая гнилей, чтобы он понаблюдал за ними, позаписывал, что да как, и ему рассказал. Бункер же, чтобы не бродить долго по округе, не ждать, пока аномалии чего-то там родят, решил ускорить дело. За время жизни в Зоне он понял, что одни и те же аномалии из разных материалов и их комбинаций могут производить совершенно разные артефакты, причем этим способом можно сделать такие вещи, получение которых в естественных условиях практически невозможно. Натриевые ножи, которые черта с два затупишь, вечные батарейки для ПДА, спутывающие жертву артефакты-смирительные рубашки, выверты, расплавом из которых можно пропитать одежду, сделав тем самым из нее довольно прочный аналог бронежилета... Все было добыто в таких экспериментах. Поэтому с этой аномалией он собрался сделать то же самое.       Нашел подходящую, натаскал к ней разного хлама — от обрезков труб, деталей из нержавейки, камней и пластика, до трупов ворон, собак и тушканов. В лаборатории у Сулемы и Доктора выпросил кусок металлического натрия, у себя в запасах взял жменю селитры, кусок смолы, медную проволоку, мыло, парафин… Пару дней бродил туда-сюда с набитым рюкзаком, чтобы собрать все, что он считал подходящим для опытов. После этого прихватил из дома Доктора длинный стекловолоконный прут, сварочную маску, брезентовые рукавицы и со всем этим добром пришел к аномалии.       Сулема тогда вернулась в дом Доктора с образцами земли с места гибели одной старой комариной плеши, за которой наблюдали уже три месяца, и не застала Бункера дома. Док рассказал, где он есть, она пошла к нему. Не-то из любопытства, посмотреть, что у него получится, не-то из соображений безопасности. Увлеченный своим занятием, швед мог и прозевать приближение какой-нибудь твари, а вдвоем оно было надежнее.       Нашелся он там, где Доктор и сказал — на невысокой кочке, окруженной полосой колючих кустов, метров четыреста на север от дома Доктора. Сидел со скучающим видом на рюкзаке, бросал по очереди разные предметы в аномалию, наблюдал, что с ними происходит, шевелил их в луже обугленным прутом, рассматривал, и записывал в ПДА то, что видел и замечал.       — Ну как? Получается что-то? — Сулема издали дала о себе знать, чтобы не спровоцировать шведа на агрессивную защиту. От неожиданности он мог и пальнуть.       — Нэи… — с унылым вздохом он обернулся к ней, снял с головы щиток и бандану, почесал затылок. — Такой впетьйатлений, што дэтот штука просто унитьйтожать все, тьйего в нее попадать. Бесполезный аномалий для истребления всякий материя.       — Гмм… Странно. Обычно даже самые бестолковые аномалии что-то производят. — Сулема подошла к нему поближе, взобралась на кочку. — А ты комбинации пробовал? Органика-неорганика? Металл-минералы?        Они оба знали, что некоторым аномалиям мало просто одного предмета, чтобы создать артефакт, нужно разное сырье.       — Пробовать. Уже даже два выверта перевести. Нитьйего дэтот срань не делает.       С этими словами он поднял с земли короткий, изогнутый кусок чугунной трубы и бросил в аномалию. Сулема обалдело вытаращилась на происходящее. На вид обычная лужа воды зашипела, железяка в ней задымилась, затрещала и стала медленно краснеть. После минуты нахождения в аномалии она уже светилась ярко-алым, а ещё через полторы начала расплываться белой лужицей расплавленного металла. Бункер наблюдал за происходящим с хмурым видом, оглаживал усы и бороду, поглядывал на кучу притащенного барахла, прикидывая, что бы отправить следом.       — Н-да. Очень интересно, но ничего не понятно. — Пробормотала Сулема, рассматривая, как лужа металла не-то впитывается в землю, не-то испаряется.       — Я думать о том же. — Наклонившись, Бункер подобрал с земли обрезок арматурины с кусками бетона на одном конце, дохлую ворону, обломок доски и гамузом бросил все в лужу.       Органика вспыхнула почти сразу, едва коснулась поверхности, металл подозрительно затрещал. Бункер повернулся поднять еще кусок покрышки, Сулема насторожилась, но не успела ничего сделать. Раздался трескучий взрыв и волной сжатого, горячего воздуха их отшвырнуло назад от аномалии. Сулема кое-как устояла на ногах, а Бункер со вскриком упал на бок и свернулся в позе эмбриона.       — Пэр! — Она тревожно кинулась к нему — в аномалии снова что-то недобро затрещало, засвистело, схватила его за куртку на плечах и с силой рванулась в сторону, оттаскивая дальше.       Швед охнул, Сулема споткнулась, завалилась на задницу и уже вместе они скатились с пригорка в заросли кустов.       В аномалии что-то снова бахнуло, вспыхнуло, во все стороны полетели искры, как от всплеска раскаленного металла. Осыпаясь на землю, они шипели и трещали.       — Живой? — Приподнявшись на локтях, Сулема огляделась. Бункер лежал рядом на расстоянии вытянутой руки, все так же скорчившись.       — Й-йа… вроде. — Пропыхтел тяжело в ответ и неуверенно пошевелился, пытаясь вытянуть ноги. — Jävla järnbit *1.       — Чего ты туда кинул? — Сулема подождала несколько мгновений, поглядывая в сторону аномалии, чтобы снова ничего оттуда не полетело, потом села. — Динамиту, что ли?       — Н-нэи… — с хриплым выдохом ответил Бункер и снова свернулся сильнее, подтягивая колени к животу. — Кусок арматуры…йоб его мать… Тьйего… быть в бетоне… я не знать.       По сдавленному голосу и позе Сулема поняла, что ему очень больно и это не проходит.       — Что там, Пэр? — С нарастающим чувством беспокойства подползла ближе тронула за плечо.       — Нитьйего…пройдет. Тьйем-то ударило. — Снова сипло проговорил он, пересилил себя и сделал попытку развернуться.       И прикусил до крови губу изнутри, сдерживая вскрик. В левый бок будто лягнула лошадь.       — Тихо-тихо, не дёргайся. — Сулема поняла, что дело дрянь, попыталась осмотреть шведа. Наклонилась над ним, сунула руки ему к животу, чувствуя, что все тело его одеревенело от напряжения.       — Убери руки, — она осторожно тронула его неожиданно холодную, прижатую к боку ладонь — он со скрипом подчинился. Прерывисто дыша, выругался сквозь зубы, разжал пальцы и следом пальцы Сулемы угодили в горячее и мокрое.       — Твою ма-ать… — почти простонала она.       — Й-йа. — Коротко и все так же сдавленно ответил Бункер.              Следующие пятнадцать минут у них ушли на то, чтобы осмотреть и обработать рану. Бункеру с грехом пополам удалось подняться, он расстегнул на себе разгруз, куртку и задрал одежду, Сулема распаковала набор первой помощи, продезинфицировала и закрыла небольшую, неровную рану слева на боку гемостатической губкой, бинтом и пластырем.       Все время, пока она возилась с нею, Бункер дышал через раз. Задерживал надолго дыхание, кривился, кусал губу, потом шумно выдыхал, хватал ещё воздуха и так по новой.       «Доигрался бляха-муха!» досадливо думала ученая про себя, но вслух ничего не говорила. Понимала, что своим ворчанием и руганью ему не поможет и его не исправит, а достать достанет. Ему и так хреново, чего ещё орать.       Бункер тоже молча терпел, стараясь совладать с дыханием, а когда она закончила — глянул на нее болезненным и виноватым взглядом.       — Ничего, мы почти дома. Сейчас доберёмся — Док поможет, — Сулема поняла его значение. Он просил прощения за свою неосторожность. Как всегда, брони на нем не было.       — Угу…              Когда они попытались встать, Бункер не сдержал вскрик.       — Так не пойдет. Садись обратно, — Сулема, поддерживая его, попыталась усадить его на землю и одновременно достать из аварийного подсумка шприц-тюбик с обезболом.       — Тьйего? — Швед тревожно глянул на нее — страшный. Бледный, лоб и кожа под глазами в холодной испарине, глаза бегают.       — Да не дойдешь же. Сейчас промедола вкачу.       — Нэй! — Услышав название, Бункер судорожным рывком оттолкнул руку Сулемы от себя. — Нье надо! Тогда я тотьйно не дойти.       Его мелко трясло. Руки дрожали. Дышал он сбивчиво и неглубоко.       — Почему? Дойдешь. Тут как раз на тебя доза. — Сулема удручённо глянула на него, на шприц в руке — да. Стандартный тюбик, ничего сверху.       — Я отрубиться. Нье надо. Пошли так.              После недолгих препираний Сулема все же уступила. Бункер был настроен слишком решительно, к тому же в его голосе звучало что-то ещё, кроме сдерживаемой боли. Страх? Странно. Он раньше спокойно относился к наркотическим анальгетикам. Что случилось?       Она не стала выспрашивать. С большой осторожностью помогла ему подняться, приняла на себя часть веса его тела, и они поковыляли. Идти в самом деле было недалеко, но это не страшно, когда ты не ранен.       Когда ты вляпываешся, каждый сук и каждая кочка на дороге норовят тебя задеть и уронить на землю, а аномалии лезут под ноги даже там, где их до этого не было.       В подтверждение этих мыслей им пришлось сильно свернуть с той дороги, по которой пришли, из-за странного зеленоватого мерцания, возникшего над нею, и тащиться через сухие бурьяны. Сулема одной рукой обнимала Бункера за талию, в другой сжимала пистолет — автомат болтался на шее. Мало ли, какая дрянь приползет на запах крови. Казалось, от Бункера ею несло на всю округу. Тяжелый, металлический запах забивался в нос, оседал на языке, от чего Сулеме делалось страшно. Или то просто казалось?       Бункер двигался с большим трудом. С усилием переставлял ноги, держался одной рукой за ее плечи, другой — за раненый бок, молчал, тяжело сопел и даже сквозь разгруз и куртку Сулема чувствовала, как сводит дрожью ему мышцы на спине и боках.       — Матерь Зона, тебя всего трясет от боли. Давай дам укол. — Она на миг остановилась, заглянула ему в лицо — землисто-серое, мокрое.       — Нэи. Пошли. — Хриплый выдох и злой, яростный, хотя уже и мутный взгляд.       — Почему? Чего упрямишься? Хочешь показать, насколько выносливый? Я и так это знаю. — Сулема пошла дальше, но молчать уже не стала. Надеялась отвлечь шведа, удержать его плывущее сознание.       — Нэй. Нье в том дело. — Бункер поддался, заговорил тоже. — Нье знать, тьйего с мей. Последний два раза…когда принимать — тьйуть не задохнуться.       — Охренеть! В смысле? Перебрал с дозой?       — Нэи…нье знать. Enkelt. Jag kan inte andas. Jag är medveten och jag kan inte.       Сулема с болью ощутила, как на этих словах по телу напарника прошла особо жесткая волна дрожи. Он едва смог вдохнуть от нее.       — Я не поняла, Пэр. Что? Ты со мной? — Она тревожно заглянула ему в лицо — ответил. Глянул. Мрачно, хмуро, уже сильно расфокусировано, но еще осознанно.       — Йа. Нье могу дышать. В сознании и нье могу. — Повторил по-русски.       — Хорошо, что сказал. Доктора надо предупредить.       — Угу, — буркнул швед. Закусил губу, крепче вцепился пальцами в куртку на плече Сулемы и молча дернул ее идти дальше.                     Дошли на удивление благополучно, если не считать того, что дали крюк через репейники и на выходе из них только благодаря чутью Бункера не влезли в такую же аномалию, с которой экспериментировали. Они слабо воспринимались и тот ощутил ее присутствие только в паре шагов от нее. Хрипло, невнятно вскрикнул и дёрнул Сулему за капюшон.       — Стой! Там…дэтот лужа. — Выговорил, тяжело дыша, когда уже остановились.       Пришлось обходить, драться через кусты на дорогу, обдирать руки и рвать штаны.       Но дошли. Даже Бункер, несмотря на боль, остался в сознании.       Доктор, когда увидел их на пороге дома, его негодованию не было предела.              — Ну как так? На ровном месте! Бункер, я поражаюсь тебе.       — Мей тоже, — жутко щерился швед, лёжа на кушетке, когда Доктор его осматривал. Он снял повязку, что наложила Сулема, ощупал и простучал его бок, потом смерил давление, хмуро пожевал губами.       — Сулема, тащи запасы крови в операционную, — крикнул учёной, которая в тот момент мыла руки на кухне.       — Тьего? С-совсем жопа? — Чуть заплетающимся языком спросил Бункер.       — А ты как думаешь? Осколок остался в тебе, судя по звуку и количеству крови на одежде — она скапливается в полости. А судя по твоему давлению, ты потерял ее уже дохрена. Вообще не понимаю, как ты ещё сохраняешь сознание.       — Я тоже, — ответил Бункер и криво усмехнулся бледными губами. — Но дэто…похоже не на… — он снова задержал дыхание, зажмурился, пережидая приступ боли. — Долго …       Выдохнул и обмяк, вытянувшись на серой, прорезиненной поверхности кушетки.                     Дальше последовала обычная процедура подготовки к операции. Сулема не первый раз ассистировала Доктору и даже не первый раз в случае с Бункером, поэтому панического страха уже не испытывала. Просто страх. Они отнесли его в операционную, все подготовили, сами переоделись, раздели и спеленали его. После этого Доктор постепенно, вводя по очереди нужные препараты, погрузил Бункера в состояние наркотического сна, подождал действия лекарств. Несколько минут он чутко наблюдал за его жизненными показателями, и велел Сулеме тоже следить. Она следила. С ощутимым холодом в груди следила, что кардиограф регистрирует замедление его сердцебиения, визуально подмечала, как под действием миорелаксантов расслабляются глубокие мышцы, поддерживающие тело даже в лежащем положении, и оно будто проваливается в стол, как постепенно замедляется и становится поверхностным дыхание.       Когда вдохи Бункера стали едва заметными, Доктор коснулся ему ресниц, проверяя рефлексы на глазах, потом, быстро стал подключать к ИВЛ.       Как Сулема не старалась побороть себя, все равно ее пробирало жутью пока Док вводил ему в глотку металлическую рогатину ларингоскопа. От этого кадык сильно поднялся и все видимое горло пришло в противоестественное, жуткое движение, от чего у нее самой тошнотно свело желудок. Но и отвернуться она не могла. Ловила себя на странной мысли, что должна это видеть, чтобы принять Бункера и таким, преодолеть какие-то еще первобытные страхи и оторопь перед непроизвольной реакцией его тела.       А Доктор, будто поддевая ее дополнительно, пояснял:       — Это важный момент, Сулема, запомни. Когда ты вводишь ларингоскоп, нужно действовать очень аккуратно, чтобы не травмировать горло, а потом следить, чтобы манжета на интубационной трубке полностью расправилась и закупорила собой трахею. Только тогда аппарат сможет эффективно дышать вместо него.       Она понимала, что он просто передает ей свой опыт, но ей было слишком тяжело принимать его на примере Бункера. В свете операционных рефлекторов он выглядел пугающе: иссиня-бледный, безжизненный, с ввалившимися, обведенными густой тенью глазами, спеленатый хирургическими простынями как саваном.       Но долго разглядывать не было времени. Нужно было подключить ещё одну капельницу с кровью, следить за показателями и помогать Доктору.       И все было бы почти обыденно в операционной в таком случае: растянуть шире рану после того, как Доктор послойно рассек кожу и мышцы, пережать крупные сосуды, коагулятором прижечь мелкие, отслеживать и сообщать показатели, пока Доктор вскрывает серозную оболочку полости и удаляет из нее вязкую, черную раневую кровь. Да только невозможно было полностью отключиться. Не смотреть в лицо шведа, в его безвольный рот, бесцеремонно раскрытый трубкой аппарата, поддерживающего ритм дыхания.       — Если ты все еще не передумала этим заниматься, то придется тебе смириться с тем, что ты никогда не привыкнешь ни к чему полностью. Черт, что ж так кровит? — Хмурясь, не глядя на нее, Доктор погрузил руку в рану, стараясь нащупать осколок. — Где этот гаденыш?       Сулема изо всех сил старалась не отвернуться. Несколько запредельно жутких мгновений наблюдала, как старик вынул что-то из тела шведа — округлое, зеленовато-серое, скользкое от крови, аккуратно разложил на ладони, стараясь не перекручивать тянущиеся к нему жгуты сосудов, несколько секунд рассматривал на предмет повреждений. Потом с такой же осторожностью вернул все на место.       — Селезенка не повреждена, тогда что так кровит? — Он разговаривал не-то сам с собой, не-то комментировал свои действия. — Вот. Кажись достал.       Он снова очень аккуратно вынул руку из тела Бункера и протянул что-то небольшое, перемазанное кровью Сулеме. Она подала металлический лоток, чтобы бросить туда предмет. Тонкий, угловатый кусок металла.       — Убери кровь, ничего не вижу, — попросил он, кивая головой на закрепленный над столом отсос.       Сулема послушалась. Встала ближе, взяла инструмент, заглянула в операционное поле — матерь Зона! Ей пришлось собрать всю оставшуюся волю, чтобы сохранить спокойствие и устоять на ватных ногах. Она вроде уже видела подобное, но в этот раз все равно было иначе. Огромная дыра через весь бок, в которую видно внутренние органы, была в теле ее напарника.       Стараясь не тупить, ученая быстро убрала натекшую кровь, глянула на пакет с нею, висящий над столом — еще немного, и нужно будет менять.       — Вот оно, зараза, где… Почку задело. Сейчас зашьем.       Сулема послушно подала доктору все необходимое для этого и некоторое время смогла отдохнуть, просто глядя на монитор кардиографа и раз в две минуты сообщая показатели. Доктор что-то бормотал себе под нос, но из-за маски на лице было трудно разобрать, что он говорит. Но, видимо, это было не что-то важное.       Когда он закончил шов, то снова проверил полость — кровь все равно откуда-то поступала, хотя уже и многим меньше.       — Да что ж такое… — пробормотал он, и снова забрался рукой в разрез, перебирая и ощупывая лежащие на пути раневого канала внутренности. В какой-то момент он сильно нахмурился, хмыкнул, потом вынул руку и с огорчением выдохнул.       — Ничего уже не вижу, пень старый. Сулема, подойди ты. У тебя зрение лучше, может, увидишь.       — В-вы уверены? — Дрогнувшим голосом спросила она и умоляюще посмотрела на старика. — Я могу…       — Все ты можешь, дочка. Ты уже много чему научилась, поэтому все можешь. Становись на мое место, закончишь все, а я буду тебе помогать.       — Но… — она попыталась возразить, что Бункер не посторонний сталкер, она может ошибиться из-за страха, но Доктор не дал.       — Да, Сулема, именно так. Если ты хочешь в самом деле помогать здешним людям, ты должна ценить жизнь каждого, как жизнь Бункера. И чтобы это прочувствовать, это придется сделать. Готова?       Она замешкалась буквально на секунду — она не представляла, зачем еще ей можно жить в Зоне. Другого она ничего не хотела делать, а каждому человеку даже в Зоне нужна цель, чтобы жить дальше.       — Д-да. — Лязгнув зубами, ответила она и сделала глубокий вздох.       Доктор отступил со своего места, занял ее позицию, а она, когда встала на его место и погрузила руку в тело шведа поняла, что именно имел в виду старик, когда говорил, что к этому невозможно привыкнуть. Разрывающе-беззащитное, живое и влажное тепло окатило ее кисть, от чего сердце до боли сжалось и зубы непроизвольно тоже — прикосновение к таким сокровенным частям тела не могло не причинять боли!       — Сулема, он ничего не чувствует, — будто уловив ее мысль, тихо напомнил ей Доктор.       Черт! Насколько же он…проницательный. Мудрый? Чувствующий то же самое? С его-то опытом? Невероятно.       Эти мысли помогли вернуться к реальности, вспомнить, что и зачем она делает. И уже она в этот раз стала аккуратно ощупывать края подающихся под пальцами, мягких и горячих тканей, связок и органов. Трудно было что-то разглядеть, поэтому она ориентировалась в основном на осязание, тонкий латекс перчаток не препятствовал этому. Но по ходу раневого канала ничего не было, при том, что кровь все равно сочилась в полость. Тогда, ведомая непонятным наитием, она забралась чуть глубже и провела пальцами по мягко движущейся, упругой диафрагме — черт! почти самой больно! Тонкий, жесткий слой мышц, покрытый…связкой. Гладкий. Липко-влажный. В одном месте скользкий слишком сильно, как для нормального состояния.       Еще ближе — вот. Узкий, длинный порез, не пробивающий насквозь.       — Нашла… — Сулема почти охнула это слово.       — Хорошо. Зашивай, — Доктор подал ей инструменты и шовный материал, вдетый в иглу.       Руки дрожали, но где-то глубоко внутри. Дрожь и напряжение были настолько глубокими, что ощущались скорее как странная, слабая и тянущая боль. Сулема хотела отвлечься, бросить взгляд на лицо Бункера, но Доктор ее остановил.       — Не отвлекайся. Не медли. Действуй.       Сулема подчинилась.       Пять маленьких швов.       Проверка — тампонами и отсосом Доктор удалил из раны остатки крови. Сухо. Дальше оставалось меньше сделанного. Зашить обратно тонкую серозную оболочку, подогнать слои неожиданно мягких (на контрасте с обычным состоянием) мышц, сшить, а следом уже кожу.       Но тут Доктор не стал все перекладывать на нее и в какой-то момент снова сменил ее на месте ведущего. Обработал изнутри рану регенерирующим раствором на основе артефактных вытяжек, затем уложил дренаж, после биополимерными нитями из желтой губки стал зашивать тонкую оболочку брюшины.       Сулема помогала, подавала инструменты и материалы, следила за показаниями на мониторах и подачей наркозных компонентов. Доктор справлялся многим быстрее нее.       — Если все пойдет нормально, на артефактных вытяжках оно заживет дней за пять. Главное, чтобы он никуда не дергался бежать, когда очухается, — бормотал он себе под нос.       Но и когда все было зашито, операция не кончилась. Нужно было вывести шведа из наркоза и Доктор тоже очень внимательно, подробно объяснял Сулеме, что и как делать. Как и когда снижать количество седативов, анальгетика и миорелаксанта, как регулировать работу ИВЛ.       — Вояки нам подогнали новенькую машину, она очень чувствительна. Когда он начнет делать попытки дышать самостоятельно, нужно будет переключить в режим поддержки.       — В смысле? — Сулема внимательно разглядывала панель управления на аппарате. — Как это работает?       — Сейчас аппарат полностью дышит вместо него, в режиме поддержки — помогает делать вдох глубже или стабилизировать ритм дыхания, если оно прерывается.       — Поняла, — буркнула ученая, а сама прикусила губу изнутри. Как же все-таки это дико было слышать и осознавать, хотя вроде уже не первый раз. Может, потому что до этого объяснения Доктора ограничивались в основном общими описаниями, что нужно делать? Как вскрыть рану, как очистить ее от мертвых тканей, как накладывать швы и обращаться с инструментом? Физиологические тонкости он ей мало пояснял до того, как она согласилась основательно заниматься медициной. Теперь все открывалось с другой, хрупкой и невероятно уязвимой стороны. К тому же на примере Бункера.              Зная остроту и непредсказуемость его реакций, Доктор очень постепенно выводил его из наркоза и продолжал давать ему небольшие дозы седативного препарата до тех пор, пока он не начал дышать полностью самостоятельно. Сулема была благодарна ему за это. Знала, в какую панику мог впасть швед, очнись он с трубкой в горле и едва имея возможность дышать от остаточного действия релаксантов.       Окончательно он проснулся только к вечеру. Слабый, вялый и дезориентированный, он открыл глаза, когда Доктор проверял вечером состояние шва. Артефактные вытяжки ускоряли заживление, но все равно нужно было следить за тем, как оно происходит. Чтобы те же пластиковые трубки дренажа не вросли в тело.       — С возвращением тебя, — негромко проговорил Доктор, натолкнувшись на более-менее осознанный взгляд сталкера.       — Ja, förmodligen…*2, — еле слышно просипел тот и Доктор отеческим жестом тронул его за лоб.       — Не говори пока, не трать силы. Ты в безопасности. Все кончилось.       Он на миг отошел, потом вернулся, смочил куском мокрого бинта ему губы. Бункер неосознанно слизал влагу. Ещё… и снова та же реакция. Не открывая глаз. Док ещё раз повторил свое действие, а когда Бункер потянулся еще, мягко сжал его плечо, удерживая от неосознанного движения.       — Все, пока хватит.       Швед слабо вздохнул, лицо дернулось в едва заметной гримасе — по телу прошла дрожь. Ему было очень холодно. В операционной тело из-за расширения сосудов и большой теплопотери замёрзло, потому едва он начал просыпаться — его начало жестоко знобить. Хотя Док и укрыл его, и подсунул под ноги бутылки с горячей водой, дрожь еще не прошла. Со стороны это выглядело странно. Под одеялами не было заметно реакции тела, но лежащие на животе руки, оплетенные трубками капельниц и бледными венами мелко подрагивали.       Доктор закончил осмотр, укрыл его обратно и швед снова ворохнулся. Попытался приподняться и оглядеться, окликнул напарницу.       — Сульема…       — Где-то в доме. Не беспокойся, с ней все в порядке, — ответил он сталкеру и улыбнулся — значит, все в самом деле прошло нормально.                     Но с Сулемой все в порядке не было. Она сидела а сарае, где жил Дым Дымыч, сжимала в руке полупустую бутылку водки и судорожно, сдавленно рыдала.        Когда все кончилось, она вышла из операционной на негнущихся ногах. Пока Доктор находился рядом, пока они переодевались, убирали и обрабатывали инструменты, она ещё как-то держалась, хотя внутри все и тряслось, как заячий хвост, но когда старик ушел отдыхать, она выскочила из дома, в коридоре прихватила бутылку и кинулась в сарай, туда, где вряд ли бы ее кто увидел или стал искать.       От отходящего напряжения и ужаса ей перехватило дыхание, плач рвался откуда-то из глубины груди, но не находил выхода. Она думала напиться, но и этого не смогла сделать.       Забившись в угол сарая, долго сидела молча. Задыхалась, икала, тряслась, как побитая собака и никак не могла разрыдаться, хотя слезы и жгли глаза. Липкий, жгучий ужас сжимал горло. Трудно было расчленить его, выделить, на что именно он был направлен. Он был настолько сильным и въедливым, что Сулема была не в состоянии хоть как-то его выразить и переварить.       Не меньше получаса она просидела в таком состоянии, прежде чем жестокое напряжение в теле спало, она смогла глубоко вдохнуть и разрыдаться. Тогда посыпались и образы.       Она ещё в прошлый раз испытала шок, когда Бункер очнулся от анестезии, пока они с Доктором вынимали у него пулю из-под ключицы. Боли он не ощущал, не двигался, просто в один момент Сулема отвела глаза от раны и того, что делала и наткнулась на его осознанный взгляд.       В тот момент ее как ледяной водой изнутри окатило. На доли секунды ей показалось, что пол под ногами исчез и она проваливается куда-то, но потом Доктор тоже заметил случившееся, убедился, что швед в самом деле ничего не ощущает и сказал об этом ей. Его слова вывели ее из ступора, помогли тогда закончить операцию. Теперь она понимала, что все прошло хорошо, что Бункер в безопасности и ему ничего не угрожает, но все равно её мозг продолжал подсовывать ей жуткие картины и мысли из серии, а если бы он в этот раз очнулся? Они бы этого возможно и не заметили. Он не смог бы под релаксантами ни подать голоса, ни пошевелиться…даже если бы он не чувствовал боли, от ощущения инородного тела в горле и того, что дыхание и тело ему не подчиняются, он бы мог рехнуться. А если бы сверху он на уровне тактильного восприятия мог чувствовать, как они с Доктором копаются в его теле? Прикасаются к его внутренним органам? Что бы он испытал? Какой ужас, шок? Что бы это было за чувство? Что бы оно с ним сделало?       От этих мыслей ей казалось, у нее самой крыша едет. Невозможно было выкинуть их из головы, невозможно было отделаться от ощущения живого, органического жара его тела на руках, который казалось прилип теперь к ним расплавленной пластмассой.       После операции она хотела смыть его с рук — не получилось — ни вода, ни мыло, ни антисептик — ничего не помогало. Ей было не отвратительно, но…невыносимо. Его тело изнутри — хрупкий органический механизм, настолько личное пространство, что ему самому оно не доступно, а она тем более никогда не должна была к этому прикасаться.       Теперь ей хотелось напиться и не получалось. Она сидела, скорчившись, рыдала, и не могла даже открыть бутылку, так тряслись руки.       На скрип открывшейся двери сарая она не отреагировала, поэтому едва не подпрыгнула на месте, когда в стену рядом с жутким грохотом врезался костлявый кулачище излома.       — Уходи! Это мой дом! — Дым Дымыч вернувшись в свое жилище, застал там чужака и оказался явно недоволен этим. Он рявкнул на скорчившуюся под стеной женщину так, что с потолка сарая посыпался мусор, но она не испугалась. В тот момент, казалось, больше ничто не могло ее напугать. Она отреагировала на крик скорее рефлекторно. Схватила первое, что попалось под руку и швырнула этим в излома. Попасть не попала — старая, проржавевшая кастрюля пролетела мимо мутанта, и с грохотом отскочила от стены за ним, но Дым Дымыч озадачился. Он никогда не видел, чтобы эта женщина, которой Доктор так много уделял времени, так себя вела. Поэтому вместо того, чтобы снова попытаться ее выгнать, он что-то невнятное прогудел и пошел прочь из сарая.              — Там помощница. Сбесилась. — Доктор вышел набрать дров во двор и столкнулся с изломом, который как раз шел рассказать ему о случившемся.       — Сулема? — Он недоверчиво глянул на порождение Зоны. — Почему ты так считаешь, что она сбесилась? Где она?       — Дома. Кидается железяками, — прогудел мутант, показывая гипертрофированной лапой в сторону своего сарая.              — Сулема, это я. Не надо в меня ничем кидать, пожалуйста! — Заглядывая в сарай Доктор сразу обозначил себя и обратился к женщине с просьбой не навредить ему.       В ответ послышался задушенный стон.       Она поняла его, но легче ей не стало. Страх не прошел, а к нему сверху навалилось еще чувство стыда за свою истерику, и ощущение собственной полной несостоятельности в глазах Доктора. Настоящие медики не истерят и не рыдают, поэтому ей таким не стать.       — Выходи, дочка, пойдем в дом. Не будешь же ты с изломом ночевать?              Сулема не сопротивлялась, когда он подошёл к ней и осторожно стал поднимать на ноги. Как пьяная, как послушная кукла она встала, опираясь на его руку, пошла с ним на улицу. Там первым, что она увидела, была озадаченная физиономия Дым Дымыча, а потом уже все остальное. Излом наблюдал за ними с Доктором и чесал репу уродливой лапищей, а когда они отошли от сарая дальше прогудел:       — Вот. Нечего тут делать. Мой дом.              Он шмыгнул в сарай, а Доктор и Сулема пошли домой. Старик чувствовал, как учёную колотит. Она больше не плакала, только судорожно всхлипывала и дергалась, он молчал. Поддерживал ее под руку, пока они поднялись в дом, отвёл в кухню, усадил на стул между окном и печью.       Понимал, что с ней творится, но не спешил ничего говорить. Она должна была это пройти сама. Пугающее до паралича осознание хрупкости человеческой жизни. В годы своей молодости он пережил это, будучи начинающим военным хирургом в одном из полевых госпиталей в Афганистане. Тогда он хотел напиться до потери памяти, но не смог, потому что им привезли новую партию раненых и ему пришлось продолжать работать, несмотря ни на что. Потому что вокруг были люди, живые, покалеченные люди, которым жизненно необходима была помощь. Это помогло ему мобилизовать себя и собраться.       Сулеме же сейчас нужно было что-то подобное, но не в такой жесткой форме. Она женщина. И у нее, несмотря на ее грубость и жесткость, все же очень чуткое сердце. А ещё она болезненно привязана к этому шведу.       Доктор снял с печки чайник, достал каких-то трав, насыпал в старую, каменную кружку и залил горячей водой. Поставил перед Сулемой.       — Вот, сейчас настоится — попей. Легче станет.       Он сел за стол напротив нее, подвинул кружку к ней ближе. Сулема хмуро зыркнула на нее красными, опухшими глазами.       — Я не гожусь? — Спросила после долгого молчания совсем не то, что Док ожидал услышать.       — Для чего? — Он удивлённо приподнял брови, заглянул ей в лицо.       — Быть медиком тут. Как вы, — она опустила глаза и проговорила это как нашкодивший мальчишка. С угрюмым стыдом в голосе.       — Все придет с опытом, Сулема.       — Не придет. Я трус для такой работы, — снова сердитое бурчание, но в голосе ещё и боль. И страх. Фонят, как радиация по всей Зоне.       — Нет, Сулема, ты не трус. Была бы им, если бы отказалась.       — Но я боялась! Мне до сих пор страшно! — Она почти выкрикнула это.        — Страх — это нормальная реакция. Все боятся, дочка. И я боюсь. Каждый раз, поверь.       — Да ну?       — Ну, да. Страх никуда не денется. Просто ты научишься жить с ним. Работать с ним. Помогать другим, даже когда тебе страшно. Не нужно пытаться избавиться от него, это бесполезно. И даже вредно. Он научит тебя осторожности и внимательности к деталям.       — Как он может научить? Он только мешает…       — Не всегда. Страх — это не помеха и не противопоказание. Это твой инструмент, просто нужно научиться им пользоваться. Ты и иглой с пинцетом не умела работать, когда училась накладывала внутрикожные швы. Теперь это у тебя получается отлично.       Док тронул ее за руку, Сулема хмыкнула. В самом деле, она тогда практиковалась на трупах, и все равно у нее все валилось из рук. Ей невыносимо неудобно было держать пинцет, сближать им края раны и втыкать иглу в ткани так, чтобы нить потом соединяла их изнутри. А ещё страшно было представить, что придется делать это с живым человеком. У которого бьётся сердце и течет кровь, который, возможно, будет чувствовать все, потому что действовать придется в условиях, когда под рукой не будет анальгетика.       — Научишься и этому. Хотя, конечно, да, я переборщил с Бункером, но это тоже нужно было. Посторонний человек, тем более бандит или монолитовский фанатик — он прежде всего, такой же человек, как и Бункер. И как бы ты к нему не относилась, в этой работе нужно понимать ценность самой жизни. И принять для себя, что любой человек, независимо от его принадлежности к группировкам, достоин помощи.       Сулема нахмурилась. Она понимала чувства Доктора, его посыл, но не могла с ним согласиться. Во-первых никто из посторонних людей не может быть таким жизненно важным для нее как этот безбашенный швед, а во-вторых…       — А как быть с отъявленными сволочами? Которых убить мало? — она сталкивалась с такими. Видела их и теперь хотела узнать мнение Доктора. Любопытство сменило истерику, старик знал, как отвлечь и переключить человека.       — Ну… — Он помялся, почесал бороду, вздохнул… — Что я тебе могу сказать? Если человека приносят ко мне, даже если он вроде бы отъявленная сволочь, я уже понимаю, что не такая он и отъявленная. Если принесли, значит, кому-то он уже нужен и в нем есть что-то, ради чего о его жизни стоит беспокоиться. А если он приходит сам, так тем более. Значит, сама Зона дала ему такой шанс. Значит, она решила, что он должен жить.       Сулема подняла взгляд на Доктора и увидела лукавую усмешку на его лице.       — Как надо любить людей, Док, чтобы так к ним всем относиться? Даже к уродам… я наверное никогда этого не пойму.       — Поймёшь, дочка. Поймёшь, когда увидишь, как они меняются. Знаешь, твой швед во времена своей молодости тоже был не подарок. Грабил народ, мародерствовал…       Сулема вздрогнула, вспомнив рассказ Бункера о его первой встрече с Доктором.       — На меня умудрился напасть. Я мог убить его. Он тогда изрядно достал народ в окрестностях реки и повадился обворовывать большой лагерь сталкеров. Шустрый зараза был, хрен уследишь. Дошло до того, что сталкеры чуть друг в друга не начали палить из-за подозрений. Никто не мог понять, кто ворует. И каждый думал на соседа.       — Да, я тоже слышала эту историю, — подтвердила она. Сталкеры в Зоне знали много баек, и эта была одной из самых старых и самых перевранных.       — Да. Так вот. Я мог его убить, но когда увидел его вблизи, понял, что не надо. Он был тогда совсем молодым, загнанным. Перепуганным. Он выживал, как мог и отчаянно нуждался в помощи, а попросить не умел. Потом уже я узнал, что он по-русски едва понимал и говорил, но в тот момент, когда он мне попался, я не знал этого. Намял ему малость бока и сказал убираться из тех краев да прекратить грабежи, иначе точно убьют. А он на удивление послушался.       Сулема тяжело вздохнула.       — Это сработало с Бункером, потому что он такой. А с другими? Как вы умудряетесь достучаться до других людей? Есть же совершенно непробиваемые.       Этот момент в работе Доктора вызывал у нее наибольшее удивление, хотя она и понимала, что во многом дело в его авторитете легенды Зоны.       — А что тут стучаться? Все мы люди из одного теста слеплены. Что нам, по-хорошему, нужно в жизни? Еда, покой, безопасность, да чтобы душа была рядом живая, которая может поддержать и выслушать. Не ругаться, не судить. Может, посоветовать чего иногда, но чаще всего просто выслушать. А в нашей жизни, тут, это особенно важно. Главное, уметь заметить, что именно нужно, но у тебя с вниманием проблем вроде бы нет, — старик улыбнулся и добавил: — А легендой Зоны быть для этого не обязательно. Хотя с твоей жизнью ты уже тоже записалась в этот список.       Ученая кисло ухмыльнулась — не получалось у нее поверить, что на деле все завязано на базовых потребностях и его ранг Легенды Зоны особой роли не играет. Смешно было от того, что он в этот ряд поставил и ее. Никому не известную бабу-химичку, которая только тем и примечательна в Зоне, что считается его помощницей.       Некоторое время посидели молча. Сулема смотрела на пар, поднимающийся от кружки с чаем, и не видела, куда смотрит старик и что за выражение у него на лице. В какой-то миг она все же решилась и сказала:       — Это было больше, чем страшно. Это было…почти больно. Видеть его таким.       Доктор ответил не сразу, помолчал с полминуты, а когда заговорил, в голосе его звучала спокойная, уверенная обстоятельность.       — Понимаю. Это очень тяжело в самом деле, но это было необходимо. Иначе ты бы не смогла прочувствовать ту степень ответственности за жизнь другого, которой нужно обладать, чтобы работать со здешним народом.        Он подвинул ближе к ней кружку с чаем.        — Сама знаешь, какие они.       Помолчал ещё немного, пожевал губами и добавил:       — Попей, Сулема. Уже почти остыло. И зайди к нему. Побудь с ним рядом, даже если он спит. Он спрашивал о тебе, едва очнулся, так что, думаю, твое присутствие его утешит.       У Сулемы до боли сжалось сердце от этих слов.              Но после чая стало спокойнее. Мысли вырвались из замкнутого круга, перестали вертеться вокруг сцены, где Бункер приходит в сознание посреди операции, паника стухла. Док снова намешал ей успокоительного травяного сбора и она была ему за это безмерно благодарна. То, что она чувствовала, было слишком тяжёлым, чтобы выдержать на живую. В том состоянии, в каком она была, ей бы попросту не хватило духу зайти к шведу в лазарет и спокойно смотреть на него, отдыхающего после всего пережитого.        Под толстыми одеялами контуры тела выглядели сглажено, но лицо выдавало, степень его истощения. Кровопотеря и артефактные составы, ускоряющие регенерацию, сожрали уйму ресурсов организма, сделали его похожим на призрака: заострившиеся черты, тени под глазами, мраморно-бледная кожа и пересохшие, несомкнутые губы мелового цвета. Рядом с кушеткой, на которой он лежал, стоял табурет, на нем кружка с водой и несколько нарезанных марлевых салфеток. Сулема догадалась, зачем. Подошла, намочила одну и приложила к губам шведа. Ему пока нельзя пить, но жажду он скорее всего чувствует. Это должно немного помочь.       Он не проснулся, хотя она и ждала этого. Вяло сглотнул, бледный кончик языка чуть заметно скользнул по краю верхних зубов, но нормально облизнуться ему не удалось. Сон после наркоза был очень глубоким, к тому же из-за ускоренной регенерации ему просто не хватало сил, чтобы проснуться и реагировать активнее.       Сулема долго просидела с ним, наблюдая, прислушиваясь — он дышал спокойно. Едва-едва заметно, так, что с первого взгляда можно было усомниться, живой ли. Только когда по телу пробегала слабая дрожь, тогда брови его чуть хмурились и он чуть заметнее выдыхал. Живой.       Уже не страшно. Уже ничего не угрожает. Она не удержалась и мягко погладила его по голове. Светлые отросшие вихры, висок, щеку…кожа прохладная и сухая. Шею — там немного теплее и тихо-ощутимо медленные, мягкие толчки спокойного сердцебиения. Она наклонилась к его лицу и на секунду прижалась губами к его приоткрытому рту. Живой. Живой. Обошлось в этот раз.                           В самом деле обошлось. Бункер встал на ноги за две недели с небольшим. Он сорвался бы и раньше, да Доктор не давал — озадачивал мелкой, кропотливой, но не тяжёлой работой так, что швед при всем желании не мог отвертеться и умотать из дома. Сулема помогала ему, приглядывала за ним — он ворчал, но по-настоящему не злился. Понимал, что обязан жизнью. Понимал, что о нем, черт возьми, заботятся.                     Когда вернулись домой все тоже было относительно благополучно: пережили выброс, вынесли от убежища двоих дохлых кровососов, которым не повезло с укрытием, засыпали землёй здоровенную вмятину на подходе к роднику, что осталась после распада большой гравитационной аномалии. Жизнь вроде пошла своим чередом.       Бункер окончательно успокоился со своим видением и землёй мертвеца — отпала причина вей той жути, которую он увидел. Учёные из-за грызни группировок полностью отказались от помощи как со стороны Долга, так и со стороны Свободы, переключились на наемников и даже одиночкам и нейтралам перестали доверять. Поэтому взять у них задание стало в принципе невозможно.       Сулема, видя, что напарник приходит в норму, обрадовалась, ожила, завозилась сделать ему новой взрывчатки — он собирался вынести где-то возле Свалки большое гнездо снорков, правда радость продлилась недолго. До одной злосчастной ночи, когда уже ей приснилась несусветная дрянь.       События были знакомыми — тот вечер, когда они уводили Пэра и Йоакима из Зоны. Проявление полтергейста, кратковременная гибель маленького шведа и тот момент, где Грави запускала его сердце, погрузив руку в тело. Только в ее сне вместо Сундстрема был другой Пэр. Бункер. А вместо Грави была она сама.       Она видела напарника перед собой — распростертого, застывшего, как брошенная кукла в одной из Припятских квартир, выжженного изнутри сбежавшим полтергейстом, пыталась оживить. Ритмично сжимала в ладони тяжёлый, обмякший и горячий комок его сердца, аж пока оно само судорожно не сжалось, а следом не забилось заполошно и быстро. Она невольно вскрикнула от ощущения этого органического, внезапно ожившего ритмичного движения.        Секунду, две, три Бункер лежал неподвижно, а после с жутким, долгим всхлипом содрогнулся и скорчился в жестокой судороге возвращения. Выгнулся, замер в напряженной, изломанной позе, а следом резко обмяк, выдохнул. Забился неконтролируемой, почти конвульсивной дрожью. Сулема в панике попыталась вынуть руку из его тела и не смогла.       Бункер распахнул глаза, уставился на нее, сначала невидяще, но постепенно взгляд его становился все более осознанным. Парализованная, холодеющая изнутри Сулема боялась шевельнуться, понимала, что он ощущает и вот-вот все поймет, но он вынырнул из оцепенения первым. Приподнял голову, вытянулся, пытаясь отодвинуться, и в самом деле понял. Посторонний предмет в груди мешал движению легких, не давал сделать новый вдох и получить ещё порцию так остро необходимого кислорода. Сулема увидела, как вытянулось от шока его лицо, расширились и почернели глаза от разлившихся во всю радужку зрачков, снова потянула руку наружу, ощутила движение его мышц и лёгких в момент новой попытки вдохнуть, и проснулась.       Дернулась, распахнула глаза, вдохнула и заорала, как ненормальная. Разрыдалась. Спавший на соседних ящиках Бункер вскочил, выхватил пистолет из навесных карманов на лежаке, огляделся…       — Сульема! — Когда понял, что объективной угрозы нет, кинулся к ней.       — Ты тьйего?       Отбросив оружие, он схватил ее за плечи, чуть встряхнул — она только сильнее скорчилась на постели, обхватывая рукам голову, застонала. Он плюхнулся на колени рядом с ее лежаком, наклонился к напарнице.       — Скажи! Болит? Тьйего? Скажи… — в голосе его послышалась тревожная мольба. Он, наверное, ещё ни разу не слышал, чтобы его напарница так жутко, раздирающе орала и теперь ему было откровенно страшно.       Несколько минут она не отвечала. Рыдала, тряслась всем телом, сначала вовсе не реагировала на его действия, потом схватила его за руку и прижала его кисть к своему лицу. Целовала сквозь слезы, всхлипывала, бормотала что-то бессвязное из чего швед понял, что ей приснилось что-то невыразимо страшное. Что могло быть страшнее для нее, чем его погибель? Она, казалось, собственной смерти так не боялась, как его.       На долю секунды в голове его всплыла гадкая мстительная мысль: ну, что, попробовала, как оно было мне? Хочешь секса? Вроде ж помогает!       Усилием воли он отогнал ее от себя. Черт. Он не сделает этого. Не так. Не сейчас. Она все равно ничего не поймет, только ещё больше травмируется.       — Сульема… — глядя на хнычущую напарницу, он глубоко вздохнул, потом аккуратно подвинул ее к стене, забрался на ее лежак, влез к ней под одеяло и обнял, прижимая к себе.       — Jag är här… Jag lever, Сулеьма, я живой.       Больно царапая ему плечо и спину, она вцепилась в него как испуганный мартышонок в шкуру своей матери, вжалась в него, не переставая дрожать и всхлипывать.       Довольно долго он пролежал, обнимая ее и пытаясь успокоить. Молчал, не уговаривал, не пытался отодрать от себя, но гладил по голове, спине и вообще где мог достать. Сулема постепенно отошла. Когда спало первое оцепенение, обняла его мягче, обвила всем телом, уткнулась лицом ему в шею и какое-то время лежала так. То дёргалась и икала, то гладила его по плечам и голове, касалась губами ключиц и шеи, что-то ворчала неразборчивое, всхлипывала, шмыгала носом, вдыхая его… Его запах, тепло и силу.       Бункер молчал. Прислушивался к своим мыслям и ощущениям, удивлялся. Ещё несколько минут назад он думал о попытке мести и чувствовал всю гадостность этой мысли. Ещё с год назад он, вероятно, не стал бы ее утешать или если сделал это, то…машинально. Одним телом. Действиями.        Сейчас ему казалось, он понимает, что она чувствует и ему было в самом деле жаль ее. Он знал теперь, как это. Знал, как может страх от одного жуткого сна напрочь ослепить и отключить мозги, знал, как добивает стыд в моменты, когда тебя размалывает в кровавую кашу эмоциями, которые ты прятал в себе годами. Он сам пережил это рядом с Сулемой. С ее поддержкой, пусть не всегда уместной, но искренней. Пережил.        И теперь просто не мог остаться равнодушным или отплатить той же монетой. Ее попытка отвлечь его от видения с контролером была отчаянным, но совершенно неуместным действием. Она сама была на взводе и уже не понимала, что ещё можно сделать в этой ситуации. Совсем, как тогда…после своего боевого крещения в подземельях складов агропрома. Но тогда он сам был на пределе и все сработало по причине его измотанности и жестокой потребности в отдыхе. Его подсознание, видимо, тоже восприняло ее действия как своеобразный способ отключить и перезагрузить зависшее сознание и тело. В случае с землей мертвеца и его сном он хоть и был пьян, но мог и активно сопротивлялся. Даже когда тело уже откровенно просило отдыха, сознание и воля были ещё слишком активны и воспринимали ее действия как помеху в достижении целей, сложенных разумом в состоянии психоза и ужаса.       — Бункер? — Она вдруг тихонько позвала его, отвлекая от мыслей.       — Йа. — Он откликнулся, но дальше продолжить слов не хватило. Он не находил, что сказать. Мысли смешались.       — Ты…в порядке? — Она громко шмыгнула носом, чуть отодвинулась от него, заглядывая красными, опухшими глазами ему в лицо.       — Йа. Вполне, — он пожал плечами, возвращаясь мыслями к реальности и показывая, что ничто его не беспокоит. В самом деле он физически чувствовал себя нормально. Старые травмы зажили, новых нажить не успел, в убежище тепло, сухо, спокойно, он не голоден, даже пить не хочет. Что ещё можно пожелать сталкеру?       — Мне такое приснилось… — Побормотала она уже более адекватно. Похоже, первый деморализующий ужас отступил и с ним вернулось привычное восприятие реальности. — Тот вечер, где мы отправляли шведов домой. Только вместо Сундстрема был ты, а вместо Грави — я.       — Йявлар…       — Да.       Она сбивчиво, с ощущением оттаивающих внутренностей попыталась пересказать напарнику свой сон. Когда дошла до момента, где ее рука застряла у него в теле, швед невольно скривился и выругался.       — Небывалый комбинаций былый впетйатлений… — С глубоким вздохом подытожил он ее рассказ.       — Да… так Сеченов говорил о снах. — Сулема не раз слышала эту фразу, но только теперь в полной мере ощутила ее действие на себе. Два равносильно тяжелых впечатления от возвращения Сундстрема из мертвых и от операции по извлечению осколков из тела Бункера наложились одно на другое, и всплыли во сне в удвоено жутком виде.       — Они показывать отьйень странный вещи… — едва шевеля губами пробормотал Бункер, прикрыл свои глазищи-стекляшки и будто задумался. Сулема снова вздрогнула, видя его отрешенное лицо. Сейчас он откроет глаза и будет выглядеть как тогда у Доктора в операционной. Вот только что был в наркозном покое, а вот вдруг очнулся и смотрит.       — Трудно понять, тьйего ждать от своей башки. И страшно, когда дэто натьйинать сбываться. — Проговорив это, он в самом деле открыл глаза и посмотрел на Сулему внимательно и в то же время рассеянно, чуть расфокусировано. Ее замутило от этого взгляда — такое уже было! Он смотрел именно так, когда очнулся.       — Пэр, что ты чувствовал? — спросила она вроде невпопад, но ей это было жестоко необходимо. Она хотела убедиться, что в самом деле в тот момент все было не так ужасно, как могло быть.        Ее вопрос заставил шведа растерянно моргнуть.       — Когда? — После короткого молчания он наклонил голову чуть на бок и вгляделся в глаза ученой. О чем она? — Если в дэтот раз, то нитьйего. Потом только вертолеты после…наркоза…два дня ловить.       Он криво усмехнулся, вспоминая свои ощущения.       — Нет, не в этот. Когда ждал нас, а потом очнулся во время операции… — Выпалила она деревянно. Голос и тело ее ощутимо дернулись.       С лица шведа сошла усмешка. Он понял, откуда ее вопрос, нахмурился, будто вспоминая, пожевал губами.       — Страшно быть. И отьйень холодно. Думал, что вы выбросить мей на улицу, — проговорил так, будто снова пересматривал кадры того жуткого вечера а своей голове. — А во время операций уже не страшно. Понимать, что вы помогать мей.       — Но, а физически? Что ты чувствовал? Тебе было больно?       — Нэи… — он прикрыл глаза, чуть качнул головой, помолчал, подбирая слова. — Нэи. Bara…en touch. Tryck.       Не подобрал. Не нашел нужных. Сулема ясное дело округлила глаза, не понимая его речи.       Тогда он осторожно прижал пальцы ей там, где у самого тогда была рана. Сначала просто прикоснулся, будто пытаясь донести значение слова через действие, потом нажал сильнее.       — Прикосновения? Давление? — Сулема поняла первое слово — прикосновение, схоже с английским, но о втором догадалась только после его действия.       — Йа.       — Правда? — в ее ещё красных глазах швед увидел по-детски отчаянную надежду. Будто в самом деле его спрашивала маленькая девчонка, которая до этого невероятно испугалась, что причинила ему боль.       — Йа. Правда. Я нье тьйувствовать боли тогда, Сульема. Я… — он запнулся, криво усмехнулся и продолжил, — Я быть растерян. Я видеть, как иду по мосту в туман, а бетон под ногами быть как бензиновый лужа, всех цвьетов. И мей вести Доктор. С длинный бородой, палкой…som… Allfather. Я нье понимать нитьйего там, тьйего за место, а потом отьйнулся и ещё больше потеряться…var är jag * 3?       Последние слова у него получились похожими на рокот, а зеленовато-серые, прозрачные в свете белого артефакта глаза сделались ещё больше. Он показывал, насколько был растерян.       Сулема поняла его, а следом ее догнала ещё одна догадка.       — Ты сказал Всеотец? Ты видел Доктора в образе Одина?       — Наверное. Йа, — Бункер чуть заметно усмехнулся краешками рта, а Сулема вдруг скривилась и судорожно завозилась, пытаясь не-то отвернуться от него, не-то просто спрятать лицо. Он растерялся уже в самом деле.       — Ты тьйего? — приобнял крепче, дал прижаться к себе.       — Тьйего я? А ты как думаешь, швед? — Ее тут снова прорвало. Она расплакалась в голос и стала говорить все, что подумала, что поняла и чего очередной раз успела испугаться. — Ты шел по мосту с радужными камнями в компании Одина пока мы тебя оперировали с Доктором. Не прикидывайся, что и потом не понял! Ты был одной ногой в могиле!       В ее голосе была не столько злость, сколько страх и боль. Бункер поймал себя на мысли, что теперь он слышит это, различает, а не просто воспринимает как бестолковый крик или истерику.       — Я быть под наркозом, Сульема, под ним ещё не такой приглютьйится, сама знать…       Он крепче прижал ее к себе. Она сначала вяло упиралась, потом расплылась по нем и прилипла всем телом, снова царапая пальцами ему плечо. Какое-то время она ещё плакала, вздрагивала и всхлипывала, он молчал, поглаживал ее по плечам и голове. Чувствовал, что у него самого внутри все сжимается от ещё непонятного ему чувства…пораженности? Удивления? Неожиданности? Он умом понимал, но на уровне эмоций ещё не мог принять того, что его жизнь важна для нее настолько, что возможность его гибели и даже мысли об этом, вызывают у нее такие чувства.       И тогда… матерь Зона, что она должна была чувствовать когда в этот раз Доктор поставил ее на свое место во время операции?       При этой мысли у него озноб прошел по коже, но Сулема не дала ему прочувствовать эту мысль и распробовать сопровождающие ее ощущения. Завозилась снова, привлекая к себе внимание, забубнила.       — Ты…когда тот сон увидел с контролером. Тебе тоже так страшно было?       До нее, похоже, дошло понимание всей неуместности ее метода помочь ему справиться с его страхом, и причин его жёсткой реакции на это.       — Йа… — Бункер глубоко вздохнул, прикусил губу и попытался настроиться на долгий разговор. Вспомнить все знакомые слова, чтобы ответить на возможные вопросы напарницы.              Проговорили они в ту ночь в самом деле долго. Бункер как мог пытался передать ей свои эмоции, которые тогда чувствовал, объяснить свои реакции, знал, что теперь она поймет, когда сама пережила такое же. Сулема пыталась объяснить, почему так поступила. Что побуждало ее продолжать, несмотря на его упорное сопротивление.       Когда уже засыпали, так, вместе, на одном лежаке под одним одеялом, она снова ткнулась лицом ему в шею и пробормотала:       — Прости меня, Пэр. Я понимаю тебя. И…обещаю больше не делать такого.       — Нэи-нэи… — он вздрогнул от ее слов, вынырнул из накатившей дрёмы. — Делай. Только если я нье отбиваться так сильно. Иногда нужно.       Мягкие губы его тронула сонная улыбка, но Сулема скорее услышала ее в голосе, чем увидела.       — Тогда… ты предупреждай, когда нужно, а когда совсем нет.       — Йа. Brа… — Он уже совсем сонно завозился, вздохнул. И вдруг добавил: — И ты прости мей, что я тьебя так тогда. Жёстко.       — Иногда тоже…нужно, — проурчала Сулема и, кажется, окончательно уснула у него под боком.       Бункер несколько секунд ещё думал, что надо что-то ей ответить, а потом и его сморил сон.       А на следующий день они снова собирались в вылазку на дикую территорию, чтобы передать одному нейтралу нужную ему информацию и купить потом на обратной дороге у учёных реактивов для Сулемы. Все было как обычно: деловитая возня, сборы снаряжения, припасов, обмундирования. Только уже когда одевались, Бункер прежде, чем натянуть куртку, залез в один из ящиков своего лежака, достал оттуда местную модификацию армейского бронежилета — довольно надежная и лёгкая штука, и стал прилаживать на себе.       Сулема увидев это, замерла на месте и уставилась на шведа как на диковину. Тот поймал ее взгляд, хмыкнул и быстро отвёл глаза.       — Когда есть притьйина и резервы — можно потьйягаться и с судьбой.       Он помнил, что сказал ей в тот злосчастный день по поводу отсутствия брони. Она тоже это очень хорошо помнила, потому от его слов у нее сердце защемило с непривычно острой, теплой благодарностью.