Письма с юга

Утро после их странно закончившегося вечера было морозным и ясным — таким ясным, что с башен Винтерфелла, казалось, можно было разглядеть не только Волчий лес на горизонте, но и саму Стену, возвышающуюся где-то там, на краю мира, подобно ледяному хребту спящего дракона. Солнце, низкое и бледное, словно вырезанное из пергамента, висело над зубцами стен, и его лучи, преломляясь в кристаллах инея, рассыпались мириадами крошечных радуг, заставляя снег искриться так, будто сама земля была усыпана алмазной крошкой. Санса стояла у окна своих покоев, закутавшись в меховую накидку, и смотрела на этот ослепительный блеск, но мысли её были далеко — они всё ещё кружили вокруг событий минувшей ночи, словно мотыльки вокруг пламени свечи, и каждое воспоминание отдавалось в груди то сладкой истомой, то уколом тревоги. Она хотела поцеловать его. Она, Санса Старк, леди Винтерфелла, дочь Эддарда и Кейтилин, — она первая потянулась к нему, первая нарушила ту незримую границу, что пролегла между ними с самого детства. И он не ответил. Но не оттолкнул, не ужаснулся, не прочитал ей проповедь о грехе и долге. Он обнял её так, словно она была самым драгоценным сокровищем во всех Семи Королевствах. При мысли об этом её щёки снова залились краской. Она прижала прохладные ладони к лицу и тихо засмеялась — смехом, похожим на звон разбивающегося льда, хрупким и радостным одновременно. — Я сошла с ума, — прошептала она в пустоту. — Определённо сошла. Она не узнавала себя. Та Санса, что жила в ней последние годы — осторожная, замкнутая, не доверяющая ни единой живой душе, — куда-то исчезла, уступив место другой. Той, прежней, что верила в любовь и сказки, но теперь перерождённой, закалённой, знающей цену и боли, и радости. Она чувствовала себя так, словно с её плеч сняли невидимый груз, который она тащила так долго, что успела забыть, каково это — идти налегке. Но вместе с этой лёгкостью пришёл и страх. Не тот панический, животный ужас, что она испытывала рядом с Рамси. И не тот холодный, расчётливый страх, что внушала Серсея. Этот страх был иным — тёплым, почти интимным, замешанным на заботе. Она боялась за Джона. Санса оделась с особой тщательностью, выбрав платье из тёмно-серой шерсти, отделанное серебряной вышивкой по вороту и рукавам — строгое, но элегантное, подобающее леди её положения. Волосы она не стала убирать в сложную причёску, оставив их свободно ниспадать на плечи, лишь перехватив у висков двумя маленькими заколками в форме волчьих голов. Она провела пальцами по холодному металлу и улыбнулась. Большой зал встретил её гулом голосов. Лорды уже собрались для утреннего совета, и их настроение было мрачным: вести с юга приходили всё более тревожные. Говорили, что Дейенерис Таргариен с драконами потребовала от всех лордов Вестероса присяги, а тех, кто отказался, ждало пламя. Говорили, что Дорн и Простор расколоты, что Хайгарден пал, а его лорды перебиты. Северяне слушали эти новости с угрюмым спокойствием — их нелегко было удивить южными интригами, но каждый понимал: зима, пришедшая с севера, теперь сжимала континент в кольце вместе с войной, идущей с юга. Джон стоял во главе стола, склонившись над картой, и что-то обсуждал с Давосом. Увидев Сансу, он поднял глаза — и на мгновение мир вокруг них перестал существовать. Она увидела, как расширились его зрачки, как дрогнули губы, словно он хотел что-то сказать, но не решился. Он быстро отвёл взгляд. — Леди Старк, — Давос, как всегда, был сама учтивость. — Мы как раз обсуждаем, стоит ли нам отправлять послов на Драконий Камень. Королева Таргариен предлагает встречу. — И что думает мой брат? — спросила она, выделив последнее слово почти незаметно, но Джон всё равно вздрогнул, словно она коснулась его рукой. — Я думаю, что драконы могли бы нам пригодиться, — ответил он, беря себя в руки. — Против Белых Ходоков. Обсидиан — хорошо, но драконий огонь — лучше. Санса знала: нельзя выиграть войну на два фронта. Если Белые Ходоки действительно идут — а она верила Джону, верила каждому его слову, — то им понадобятся все союзники, которых можно найти. Даже если эти союзники — дочь Безумного Короля с тремя огнедышащими чудовищами. — Я не знаю, — честно признался Джон. — Я не хочу терять Север. Но я не хочу терять и весь остальной мир. — Тогда пошли послов, — сказала Санса. — Пусть встретятся. Пусть узнают, что она за человек. Лорды загудели — кто-то одобрительно, кто-то нет. Леди Лианна сверлила её взглядом, но Санса выдержала его, не опустив глаз. Она знала, что эта девочка с медвежьим гербом на груди уважает только силу, и сейчас, в этот момент, она эту силу демонстрировала. После совета она задержалась, сделав вид, что изучает карту Вестероса. Джон тоже задержался — она чувствовала его присутствие спиной, слышала его шаги, медленные и нерешительные. Наконец он подошёл. — Санса, — сказал он негромко, почти шёпотом. — Я могу не отвечать ей. Ты знаешь, раньше ведь мы не рассчитывали на её помощь. — Если хочешь знать моё мнение, — перебила она, не оборачиваясь. — Я не хочу, чтобы ты ехал туда. Для нас, Старков, никогда не кончалось добром путешествие на юг. Я бы всё на свете отдала, чтобы вернуться в прошлое и отговорить отца ехать и брать нас с собой. Но прошлое не вернуть. Нужно только строить будущее и не повторять тех же ошибок. Он помолчал. Потом кивнул — она увидела это отражением в полированной поверхности серебряного кубка, стоящего на столе. — Хорошо, — сказал он. — Отправим послов. И ушёл. А она осталась стоять, прижав пальцы к вискам, и молилась, чтобы никто не заметил, как дрожат её руки. Как же она была благодарна ему за то, что он интересовался её мнением. И принимал решения, исходя из этого. День тянулся бесконечно. Она занималась делами замка: проверила запасы зерна, поговорила с кузнецами, распорядилась о пошиве тёплых плащей для беженцев, приняла жалобу от одного из фермеров, чью скотину загрызли волки. Последнее заставило её задуматься: волки подходили всё ближе к человеческому жилью, и это был дурной знак. Лютоволки Старков когда-то были символом их дома, но обычные волки — серые, голодные, бесстрашные — несли с собой лишь угрозу. Как и всё в этом мире теперь. Ближе к вечеру она столкнулась с Мизинцем. Он ждал её в одном из коридоров — возник из тени, словно призрак, с неизменной полуулыбкой на тонких губах и с тем особенным блеском в глазах, который всегда означал, что он задумал очередную интригу. — Леди Санса, — произнёс он, склоняя голову в поклоне. — Вы сегодня особенно прекрасны. Северный климат, кажется, идёт вам на пользу. — Чего вы хотите, лорд Бейлиш? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всего лишь минуту вашего времени. Я слышал, вы обсуждали возможность союза с Таргариенами. Это мудрое решение. Драконы — сила, с которой нельзя не считаться. — Я учту ваше мнение. — Но это не всё, — он шагнул ближе, и Санса инстинктивно отступила на шаг. — Я заметил, что вы с вашим братом стали особенно… близки в последнее время. Это трогательно. Семейные узы, возрождённые после стольких лет разлуки. Но, знаете, в мире есть люди, которые могут неправильно истолковать такую близость. Люди, которые могут подумать, скажем так, лишнее. Кровь отхлынула от её лица. Он знал. Или догадывался. Или просто наугад бил в самое больное место — как делал всегда. Она смотрела в его ничего не выражающие глаза и чувствовала, как внутри поднимается волна ледяного гнева. — Я не понимаю, о чём вы, — сказала она, и голос её прозвучал как удар хлыста. — И не желаю понимать. Если у вас нет дел ко мне, лорд Бейлиш, прошу меня извинить. Она обошла его и двинулась по коридору, не оборачиваясь. Но его голос настиг её — тихий, вкрадчивый, как шёпот змеи: — Будьте осторожны, моя дорогая. В Винтерфелле слишком много глаз. И слишком много тех, кто хотел бы видеть Старков павшими. Не дайте им повода. Она не ответила. Но его слова засели в её душе, как заноза, и всю дорогу до богорощи она думала о том, кто ещё мог заметить то, что происходило между ней и Джоном. Слуги? Стражники? Кто-то из лордов? Она перебирала в памяти каждую встречу, каждый разговор, каждый взгляд, и с каждым новым воспоминанием тревога её росла. К тому моменту, когда она вошла под сень древних деревьев, сердце её колотилось где-то у горла. Она стояла перед чардревом какое-то время, запрокинув голову и глядя на алые листья, которые трепетали на ветру, словно языки пламени. Санса подумала о том, сколько поколений Старков стояли на этом самом месте, и что сказали бы они, узнав как жестоко с ними обошлись другие дома. Санса сразу подумала о Риконе. Его упокоение было скромным, она даже словила себя на мысли, что особо не думает о младшем братишке. Возможно, потому что особо его не знала, не видела как он рос, пока была в заточении у Ланнистеров. Перед глазами снова и снова возникало ехидное лицо Рамси. Каждую ночь он приходил и делал то, что хотел. Иногда он был ласков, почти нежен, и это было хуже всего, потому что она начинала надеяться, что он изменился, а потом он снова становился чудовищем. Следующие дни прошли для неё незаметно, разницы в них особо не было. Менялись только лишь её одежды. И лорды по-прежнему спорили о том, кто именно должен явиться на Драконий камень. Очередной совет начался, и Санса немного опоздала а него. Говорили о том же, о чём и всегда: о припасах, о беженцах, о грядущей битве. Но сегодня к привычным заботам добавилась новая: в Винтерфелл прибыл ворон из Белой Гавани. Лорд Мандерли сообщал, что в порту замечены корабли под парусами с кракеном — Грейджои, Железный флот. Пока они держались в отдалении, но их присутствие не сулило ничего хорошего. Кто-то из лордов предлагал немедленно выслать отряд, чтобы дать отпор. Кто-то, напротив, советовал подождать и посмотреть, чего они хотят. — Они хотят войны, — мрачно сказал лорд Сервин. — Грейджои всегда хотят войны. Это у них в крови. — Или союза, — возразила Санса. — Теон Грейджой спас мне жизнь, он помог выбраться из когтистых лап Рамси Болтона. И преодолеть почти весь путь к Стене. Затем он покинул меня, но передал в надёжные руки. Она украдкой бросила взгляд на Бриенну, которая в разговоры особо не встревала и держалась поодаль от всех этих обсуждений. Джон слушал её внимательно, и она видела, как в его глазах мелькает сомнение. До сих пор он не доверял Теону. — Леди Старк права, — сказал он, и его голос прозвучал так, словно он произносил королевский указ. — Мы будем готовиться к войне, но не будем закрывать двери для переговоров. Отправьте ворона в Белую Гавань: пусть лорд Мандерли попытается выяснить, чего они хотят. Если им нужна встреча — мы встретимся. Лорды закивали. Даже те, кто обычно возражал, на этот раз согласились. Что-то изменилось в Джоне после победы над Болтонами — он стал увереннее, твёрже, решительнее. Утро следующего дня принесло с собой перемену погоды — и перемену в ней самой. Проснувшись, Санса долго лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как холод — тот самый, внутренний холод, что был её защитой и её проклятием, — снова сковывает сердце. «Я продолжаю совершать ошибки, — думала она, одеваясь без помощи Бет, намеренно медленно, словно каждый крючок платья был маленьким звеном в восстанавливаемой цепи самоконтроля. — Я медленно учусь на них, но всё же я учусь». К тому времени, как она спустилась в Большой зал, маска снова была на месте — безупречная, холодная, непроницаемая. Леди Винтерфелла. Дочь Эддарда Старка. Женщина, которая прошла через ад и не проронила ни слезинки на людях. Она поприветствовала лордов коротким кивком, заняла своё место за столом и принялась за завтрак, не глядя на Джона. Она чувствовала его взгляд — вопросительный, немного растерянный, — но не ответила на него. Всё потому что Мизинец смотрел на неё. Санса отложила ложку. Мизинец. Снова. Она знала, что он не оставит её в покое, — он никогда не оставлял. Он был как тень, как болезнь, которая то затихает, то обостряется в самый неподходящий момент. После завтрака она покинула зал, не дожидаясь, пока Джон заговорит с ней. Она знала, что он попытается — он всегда пытался, он был упрямым, — и именно поэтому она ушла. Ей нужно было побыть одной. Ей нужно было напомнить себе, кто она такая. Замок жил своей жизнью. В коридорах сновали слуги, стражники несли дозор, откуда-то из кухни тянуло запахом свежего хлеба. Санса шла по знакомым с детства переходам, и каждый камень здесь помнил её — маленькую девочку с лентами в волосах, мечтавшую о принцах. Та девочка была мертва. Её убивали долго и методично, в Красном замке, в Долине, в спальне Рамси. И на её месте выросла другая — женщина, которая больше никому не верила до конца. Даже себе. Она вышла во двор. Ветер ударил в лицо колючей крупой, и она плотнее запахнула плащ. У ворот замка было какое-то оживление — тренировки с Бриенной проходили на "ура", она с лёгкостью парировала любой удар противника. Бриенна Тарт — огромная, закованная в латы, с мечом, который, казалось, мог разрубить человека надвое, она выглядела так же нелепо и так же внушительно, как и всегда. Рядом с ней суетился юноша, почти мальчик, с открытым, честным лицом и тёмными волосами, торчащими во все стороны, — Подрик Пейн, её оруженосец, который когда-то был оруженосцем Тириона, а ещё раньше — свидетелем стольких событий в Королевской Гавани, что Санса предпочитала не вспоминать о них лишний раз. — Леди Санса, — Бриенна шагнула вперёд и опустилась на одно колено прямо в снег, не обращая внимания на холод и сырость. Её голос — низкий, серьёзный, лишённый какой-либо лести — звучал как обещание. — Я вернулась, чтобы служить вам. Как обещала вашей матери. Санса смотрела на неё сверху вниз, и что-то в её груди болезненно сжалось. Кейтилин Старк. Её мать. Женщина, которая отправила Бриенну защищать её — и которая погибла, так и не узнав, сдержала ли воительница своё слово. Санса помнила тот день, когда Бриенна нашла её в лесу, замёрзшую и измученную. Помнила, как неуклюже и преданно Бриенна предложила ей свой меч. Тогда Санса была слишком сломлена, чтобы принять его. — Встаньте, леди Бриенна, — произнесла она, и голос её был холоден, как зимнее небо над их головами. — Вы сдержали своё слово. Я принимаю вашу службу, хотя, боюсь, здесь, в Винтерфелле, она может оказаться нужнее, чем вы думаете. Бриенна поднялась, и её большие голубые глаза — единственное, что выдавало в ней не просто воина, а женщину, способную на глубокие чувства, — встретились с глазами Сансы. В этом взгляде читался вопрос: та ли она, прежняя Санса Старк, которая пряталась за стенами вежливости? Или уже другая, перерождённая, закалённая? — Я к вашим услугам, миледи, — просто сказала Бриенна. — И мой оруженосец тоже. Подрик поклонился, едва не поскользнувшись на обледенелом камне, и Санса заметила, как он бросил взгляд на Бриенну — полный обожания, восхищения и лёгкой, почти сыновьей тревоги. Эти двое были странной парой, но, кажется, нашли друг в друге то, чего им не хватало: ей — преданного свидетеля её чести, ему — наставницу, которая верила в него больше, чем кто-либо. — В таком случае, — сказала Санса, — вы будете сопровождать меня сегодня. Мне предстоит разговор с лордом Бейлишем, и, честно говоря, присутствие человека, чей клинок длиннее моего предплечья, меня весьма успокоит. Бриенна кивнула с той серьёзностью, с какой принимала любой приказ. Подрик, напротив, оживился и принялся расспрашивать, где можно разместить лошадей и куда отнести вещи. Санса дала указания и, развернувшись, направилась обратно в замок, чувствуя спиной тяжёлую поступь Бриенны и лёгкое, чуть сбивчивое дыхание Подрика. Впервые за это утро она ощутила что-то похожее на спокойствие. Бриенна была здесь. Бриенна, которая знала её мать. Бриенна, которая видела её в самые тёмные моменты и не отвернулась. Они вошли в замок, и Санса повела их через анфиладу холодных коридоров в малый зал — тот самый, где она обычно принимала посетителей. У дверей она остановилась и обернулась к Бриенне. — Я хочу, чтобы вы знали: я доверяю вам, — сказала она, и слова эти дались ей с трудом. — Доверяю больше, чем почти кому-либо в этом замке. Но даже вам я не могу рассказать всего. Пока не могу. Бриенна молча кивнула. Она понимала. Она сама была из тех, кто носит тайны, как кольчугу, — тяжело, но необходимо. — Я не прошу вас рассказывать, миледи. Я здесь, чтобы защищать вас. А тайны у каждого есть. Подрик, стоявший чуть позади, переминался с ноги на ногу, явно желая что-то сказать, но не решаясь. Санса заметила это и обратилась к нему — впервые за долгое время позволив себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Говорите, Подрик. Я помню вас ещё с Королевской Гавани. Вы были добры ко мне тогда, когда мало кто был добр. Подрик вспыхнул, и его румянец растёкся по щекам, делая его похожим на мальчишку, которого застали за кражей пирожных. — Я только хотел сказать, миледи, — пробормотал он, — что я… я рад видеть вас здесь. В Винтерфелле. Вы… вы выглядите гораздо лучше, чем тогда. В смысле, не то чтобы тогда вы выглядели плохо, просто… — Подрик, — перебила его Бриенна с тяжёлым вздохом. — Я замолкаю, — пискнул он и действительно замолчал. Санса позволила себе ещё одну улыбку — тонкую, как лезвие, но всё же улыбку. Этот мальчик, сам того не зная, напомнил ей, что даже в самые тёмные времена находились люди, которые не делали ей зла. Тирион. Подрик. Бриенна. Их было мало, но они были. А теперь ещё и Джон. При мысли о нём улыбка исчезла с её губ так же быстро, как и появилась. Она вспомнила его растерянный взгляд за завтраком — взгляд человека, который не понимал, что произошло и почему она вдруг стала чужой. Ей было больно думать об этом. Но боль была знакома, привычна, как старая мозоль. А доверие — доверие всё ещё оставалось для неё чем-то пугающе новым. — Оставайтесь здесь, — сказала она Бриенне. — Я позову вас, когда придёт время встретиться с лордом Бейлишем. Бриенна кивнула и заняла пост у дверей — огромная, неподвижная, словно статуя древнего воина. Подрик устроился на скамье неподалёку, и Санса услышала, как он начал вполголоса пересказывать Бриенне какие-то новости, которые узнал от слуг: про драконов, про то, что в кузнице Винтерфелла видели самого лорда Сноу, который лично проверял закалку новых клинков из обсидиана. При упоминании Джона сердце Сансы снова сжалось, но она заставила себя идти дальше. В малом зале было темно и холодно. Она приказала разжечь камин и села в кресло с высокой спинкой, ожидая, пока пламя разгорится и тени перестанут плясать по стенам. Ей нужно было подумать. О Мизинце, который плёл свои интриги и вот-вот должен был явиться к ней. О Бриенне, чья преданность была несомненна, но чья прямолинейность могла стать проблемой. О Подрике, который знал слишком много о её прошлом в Королевской Гавани — и который, впрочем, был слишком простодушен, чтобы использовать это против неё. И о Джоне. Она снова отгородилась от этой мысли, как отгораживались ставнями от метели. Не сейчас. Не сейчас. Через час, как она и ожидала, двери малого зала отворились, и вошёл лорд Петир Бейлиш. Он был одет в тёмно-серый бархат, отороченный мехом, и его походка — мягкая, кошачья — не производила ни звука на каменном полу. За ним, подобно молчаливой грозовой туче, возвышалась Бриенна, и Санса заметила, как Мизинец бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на досаду. Он не ожидал, что Санса будет не одна. Он вообще многого не ожидал. — Леди Санса, — произнёс он, склоняя голову в поклоне, достаточно глубоком, чтобы выглядеть почтительным, но не настолько, чтобы выглядеть подобострастным. — Вы прекрасны, как всегда. — Лорд Бейлиш, — ответила она, не вставая с кресла. — Вы просили аудиенции. Говорите. Он улыбнулся — той самой скользкой улыбкой, от которой у неё всегда мурашки бежали по коже. Но теперь она не боялась его. Вернее, боялась, но этот страх был холодным и расчётливым. — Вы стали прямолинейны, — заметил он. — Раньше вы были более изящны в беседе. — Раньше я была пленницей в чужом доме. Теперь я в своём. Говорите. Мизинец помедлил, словно пробуя почву. Потом заговорил — тихо, вкрадчиво, обращаясь к ней так, будто они были вдвоём, будто Бриенна не стояла у дверей, положив руку на эфес меча. — Я хочу предложить вам союз, Санса. Не тот, что был у нас прежде, когда вы были лишь девочкой, нуждающейся в защите. Вы больше не девочка. Вы — леди Винтерфелла. И как леди Винтерфелла, вы должны понимать: ваш брат, при всех его достоинствах, — плохой политик. Он приведёт Север к гибели, если будет продолжать слушать своё сердце, а не разум. Я же предлагаю вам… партнёрство. Вместе мы могли бы править не только Севером, но и Долиной. А со временем — и всеми Семью Королевствами. Санса слушала его, не перебивая. Она знала этот приём: он всегда предлагал то, что звучало разумно, что казалось выгодным, — но в каждой его щедрости был спрятан невидимый крючок. — Вы забываетесь, лорд Бейлиш, — произнесла она, когда он закончил. — Я не предам Джона ради ваших амбиций. — Не предадите? — Мизинец позволил себе лёгкую усмешку. — А как же ваше "предательство" другого вашего брата? Забыли о письме, которое ушло к Роббу Старку из под вашей прелестной тонкой руки? Тишина, повисшая в зале, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Санса не шелохнулась. Не изменилась в лице. Но внутри у неё всё оборвалось. — Я не понимаю, о чём вы, — сказала она с ледяным спокойствием, которое далось ей огромным усилием. — И попрошу вас впредь выбирать слова, когда вы говорите со мной в присутствии моих людей. Леди Бриенна, — она чуть повысила голос, — проводите лорда Бейлиша. Ему пора идти. Бриенна сделала шаг вперёд, и Мизинец, бросив на Сансу последний долгий взгляд — взгляд, в котором смешались восхищение, разочарование и что-то ещё, тёмное, почти голодное, — поклонился и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Санса наконец позволила себе выдохнуть. Руки её дрожали. Она спрятала их в складках платья. — Миледи, — Бриенна шагнула к ней, — что он имел в виду? — Ничего, — резко ответила Санса. — Он играет. Он всегда играет. Вы свободны, леди Бриенна. Я благодарна вам за вашу поддержку. Бриенна помедлила, явно желая сказать что-то ещё, но потом кивнула и вышла. Санса осталась одна в тёмном зале, глядя на пляшущее пламя камина. Слова Мизинца жгли её, как клеймо. Чего она не хотела, так это прослыть предательницей своих родных. Она их не предавала, это ясно как день. Ведь то письмо заставила её писать мать бастарда-узурпатора. Занеся над её собственной головой невидимый кинжал. Вечером она стояла на крепостной стене, глядя в темноту за частоколом. Снег падал крупными, тяжёлыми хлопьями, укрывая землю новым слоем белизны. Она слышала шаги за спиной и знала, кто это, ещё до того, как он заговорил. — Ты избегаешь меня, — сказал Джон. Его голос был ровным, но в нём слышалось разочарование — плохо скрытое, глубокое. — Что-то не так? — Всё в порядке, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты всё сделал правильно. — Тогда почему? Почему ты смотришь на меня сегодня так? Она наконец повернулась. Он стоял в двух шагах от неё, снег запутался в его волосах, и при свете факелов его лицо казалось высеченным из камня — таким же суровым и прекрасным. — Потому что я боюсь, — сказала она тихо. — Боюсь того, что чувствую и того, что будет дальше. — Санса... — он шагнул к ней, но она выставила руку, останавливая его. — Я не доверяю людям, Джон. Я не доверяю никому. Ты знаешь через что я прошла. Я говорила тебе не всё. Джон стоял неподвижно, и снег падал между ними, как занавес. Снег был в его прекрасных кудрявых волосах. И она отшатнулась, когда он подошёл ближе. Но не оттолкнула его, когда он взял её за руку. И когда он тихо, почти умоляюще произнёс её имя, она закрыла глаза и позволила себе на мгновение перестать бояться.

***

Утро наступило без солнца. Небо над Винтерфеллом затянуло свинцовыми тучами, и снег, падавший всю ночь, укутал замок в белый саван, приглушивший все звуки, кроме заунывного воя ветра в печных трубах да редкого карканья воронов, что ютились на зубцах стен. Санса проснулась, как просыпалась уже несколько дней подряд, — резко, всем телом, словно от толчка, хотя в комнате царила глубокая, нерушимая тишина. Она лежала, глядя в потолок, на котором плясали отблески догорающего камина, и прислушивалась к дыханию замка, к его утреннему скрипу и шорохам, к привычным, методичным звукам, как кузнец проковывает доспех, звено за звеном. Мысли о Джоне она затолкала глубоко внутрь — туда, где уже покоились воспоминания об отце, о матери, о Роббе, о Риконе, об Арье, обо всех, кого она любила и потеряла. В тот тёмный, холодный чулан души, куда она запретила себе заходить без крайней нужды. Ночью, в одиночестве, когда никто не мог её видеть, она ещё позволяла себе вспоминать его взгляд — тот, особенный, которым он смотрел на неё за ужином, когда думал, что никто не замечает; его голос, низкий и хрипловатый, произносящий её имя; его руку, случайно коснувшуюся её пальцев над картой, — случайно ли? Но при свете дня, под прицелом чужих глаз, она была леди Винтерфелла. Только леди Винтерфелла. И ничего больше. Она повторяла это как молитву, как заклинание, способное удержать её на краю пропасти, в которую она поклялась не падать. Она оделась сама, без помощи своей робкой служанки, — это тоже стало частью ритуала. Каждый крючок, каждая застёжка, каждая складка чёрного шерстяного платья, отделанного серебряной нитью по вороту, были маленьким звеном в доспехе, который она носила теперь не снимая. К тому моменту, когда она вышла в коридор, лицо её было спокойным и холодным, как зимнее море у берегов Белой Гавани, и ни один мускул не дрогнул, когда она столкнулась с Джоном у лестницы, ведущей в Большой зал. — Доброе утро, Санса, — сказал он. Его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно, и в нём ей почудился вопрос — тот самый, который он не задавал, но который висел между ними уже много дней, плотный и осязаемый, как туман над Волчьим лесом. Она подняла на него глаза — на мгновение, не дольше, — и ответила коротким кивком. — Доброе, лорд Сноу. Она знала, что это «лорд Сноу» ранит его. Знала и всё равно произнесла — именно затем, чтобы ранить, чтобы оттолкнуть, чтобы напомнить им обоим о той черте, которую нельзя переступать. Он был её братом. Сводным братом, бастардом, носившим другую фамилию, но всё же — братом. И всё, что тлело между ними в последние недели, всё, что прорывалось в случайных взглядах и нечаянных прикосновениях, — всё это было неправильным и преступным. Она не могла позволить себе эту слабость. Она не могла позволить себе его. Она прошла мимо, не замедлив шага, но спиной, каждым позвонком, каждой клеточкой кожи, чувствовала его взгляд, провожавший её до самого поворота лестницы. И только когда холодный камень стен скрыл её от него, она позволила себе на секунду прижаться лбом к шершавой кладке и закрыть глаза. Всего на секунду. Не больше. Во дворе замка, несмотря на ранний час и колючий ветер, уже кипела жизнь. Конюхи выводили лошадей, кузнецы раздували горны, и ритмичный перестук молотов о наковальни разносился по всему замку, словно биение огромного железного сердца. Санса накинула капюшон, защищая лицо от ледяной крошки, летевшей с неба, и направилась к воротам. Там, на утоптанном снегу, Бриенна Тарт проводила утреннюю тренировку. Огромная, закованная в латы, с мечом, который обычный человек едва ли смог бы поднять двумя руками, Бриенна стояла в центре двора, и её дыхание вырывалось из-под шлема белыми облачками пара. Напротив неё, с деревянным мечом в дрожащих руках, стоял Подрик Пейн. Его тёмные волосы прилипли ко лбу, лицо раскраснелось от напряжения, а на скуле уже наливался свежий синяк — свидетельство того, что утренняя тренировка проходила отнюдь не в щадящем режиме. — Ноги! — рявкнула Бриенна, и её низкий голос эхом отразился от каменных стен. — Ты снова расставил их слишком широко, Подрик. Держи стойку, или следующий удар снова отправит тебя в снег. — Я стараюсь, миледи, — пропыхтел Подрик, пытаясь исправить стойку и едва не роняя меч. — Стараешься — недостаточно. Стараться — значит оставлять себе право на неудачу. А в бою неудача означает смерть. Санса остановилась поодаль, наблюдая за ними. В этой картине было что-то странно успокаивающее: суровая, немногословная Бриенна, которая вколачивала науку выживания в юношу с упорством, достойным кузнеца, и Подрик, который, несмотря на все свои неловкости и промахи, продолжал подниматься снова и снова, отряхивать снег с одежды и браться за меч. Она не знала, чему удивляться больше — терпению Бриенны или упрямству Подрика. Заметив Сансу, Бриенна опустила клинок и, коротко кивнув Пейну, давая понять, что тренировка окончена, направилась к ней. Подрик, облегчённо выдохнув, рухнул на скамью и принялся растирать ушибленное плечо, но при этом не сводил с них внимательных, пытливых глаз. — Леди Санса, — Бриенна вскинула голову, и её короткие светлые волосы, влажные от пота, упали на лоб. — Доброе утро. Вы выглядите так, будто не спали вовсе. — Я вообще плохо сплю, — ответила Санса ровным голосом, не подтверждая и не опровергая наблюдения. — Но это не важно. Мне нужна ваша помощь, леди Бриенна. И ваша, Подрик. Юноша тут же вскочил со скамьи, забыв о боли в плече, и поспешил к ним. Его лицо выражало такую готовность служить, что Санса на мгновение почувствовала укол совести — она собиралась взвалить на этих двоих ещё одну ношу, вдобавок к тем, что они уже несли. — Всё, что угодно, миледи, — выпалил Подрик. — Мы готовы. — В замке находится человек, которому я не доверяю, — сказала Санса, понижая голос. — Лорд Бейлиш. Вы оба знаете, кто он такой. Я хочу, чтобы вы следили за ним. Незаметно. Он не должен знать, что за ним наблюдают. Но я хочу быть в курсе всего: с кем он говорит, какие письма отправляет, куда ходит по ночам. Это опасно, я знаю. И если вы откажетесь, я пойму. Бриенна и Подрик обменялись взглядами. Это был тот редкий, почти неуловимый обмен пониманием, какой бывает только у людей, давно привыкших полагаться друг на друга. Потом Бриенна кивнула. — Я присматривала за ним с тех пор, как мы прибыли в Винтерфелл, — призналась она. — С тех пор, как он продал вас Рамси. Я ничего не забыла, миледи. И ничего не простила. Санса молча кивнула. Что-то в её груди — та самая ледяная глыба, что заменяла ей сердце, — чуть-чуть оттаяла от мысли, что есть люди, которым не нужно объяснять очевидное. Люди, которые видят то же, что и она. Люди, которые, возможно, заслуживают доверия. Но она тут же одёрнула себя: доверие — роскошь. Доверие — слабость. Она не могла себе этого позволить. Пока не могла. — Хорошо, — сказала она. — Тогда начните сегодня же. И будьте осторожны. Она развернулась и направилась обратно в замок, чувствуя, как колючий ветер кусает её щёки. Бриенна и Подрик остались во дворе, но теперь они смотрели не друг на друга, а на тёмные окна гостевой башни, где, как им было известно, находился лорд Бейлиш. И в их взглядах читалась та же мрачная решимость, что и в глазах Сансы. В Большом зале уже собрались лорды. Их голоса гудели под сводчатым потолком, смешиваясь с треском поленьев в двух огромных каминах. Стоял запах дыма, мокрой шерсти и свежего хлеба — слуги уже накрывали столы для утренней трапезы. Санса заняла своё место рядом с Джоном, но так, чтобы между ними оставалось хотя бы немного пространства, — и он заметил это. Она знала, что заметил, по тому, как на мгновение сжались его челюсти, как он чуть заметно отвёл взгляд. Но ничего не сказал. Он был хорошим воином — он умел держать строй. — Милорды, миледи, — начал Джон, когда все расселись. — Прошлой ночью прибыл ворон из Королевской Гавани. Письмо от Серсеи Ланнистер. Мейстер, прочтите. Старый мейстер, присланный из Цитадели взамен погибшего Лювина, вышел вперёд. Его руки дрожали — то ли от холода, то ли от важности момента, — когда он ломал печать с золотым львом. Санса смотрела на этот сургучный кружок, и перед её внутренним взором проносились картины одна страшнее другой: тронный зал, Джоффри, ухмыляющийся с высоты Железного Трона; Серсея, цедящая вино и глядящая на неё с холодным презрением; голова отца на пике, и мухи, ползающие по его лицу. Она сжала край стола так, что костяшки пальцев побелели. Мейстер откашлялся и начал читать. Его голос, сухой и надтреснутый, разносился под сводами зала, и каждое слово падало в тишину, словно камень в замёрзший пруд. «Джону Сноу, бастарду Эддарда Старка, и Сансе Старк, предательнице-убийце, укрывающейся за стенами украденного замка. Вы, верно, полагаете, что Север далеко и зима укроет вас от моего гнева. Вы ошибаетесь. Я сожгла своих врагов в Великой Септе Бейлора — всех до единого. Воробьи, лицемерно распевавшие молитвы, обратились в пепел. Маргери Тирелл, эта тщеславная шлюха, думавшая, что её улыбки и розы купят ей трон, — она мертва, и её хорошенькое личико больше не обманет ни одного короля. Её дом — пыль. Мои враги — пыль. Королевская Гавань принадлежит мне, и Семь Королевств принадлежат мне. Вы приведёте Север к присяге или умрёте. Но прежде чем вы решите, знайте: я не забыла, кто убил моего сына. Санса Старк, ты была там, в тот день, когда Джоффри отравили. Ты стояла рядом с ним, смотрела своими невинными глазами, пока он задыхался, и ничего не сделала. Ты — такая же убийца, как и твой муж-карлик. Я требую справедливости. Ты явишься в Королевскую Гавань, преклонишь колено и примешь наказание, которое я сочту подобающим. Если ты этого не сделаешь — если ты продолжишь прятаться за плечами своего бастарда-брата, — я приду на Север. Я приведу с собой такой огонь, какого ваши снега ещё не видели. От Винтерфелла не останется камня. От Старков не останется имени. У вас есть месяц. Королева Серсея Ланнистер, Первая своего имени, Королева андалов, ройнаров и Первых людей, защитница Семи Королевств». Когда мейстер закончил, тишина в зале стояла такая, что Санса слышала, как потрескивает воск свечей и как где-то далеко, в псарне, скулит собака. Лорды переглядывались. Леди Лианна сидела с каменным лицом, но глаза её горели таким огнём, какой не часто увидишь даже у взрослых воинов. Лорд Мандерли побагровел и сжимал в руке кубок так, что, казалось, металл вот-вот треснет. Давос Сиворт, стоявший у колонны, медленно, задумчиво поглаживал бороду, и его взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно он видел то, чего не видели другие. Санса поднялась. Стул скрипнул по каменному полу, и этот звук разорвал тишину, как удар колокола. — Она называет меня убийцей Джоффри, — произнесла она, и голос её, тихий и ровный, прозвучал отчётливее любого крика. — Она лжёт. Джоффри убил не Тирион и не я. Но Серсее не нужна правда. Ей нужен враг. Ей всегда был нужен враг — кто-то, на кого можно направить безумие. Раньше это были Старки, затем Тиреллы, затем Воробьи. Но особенно сильно она ненавидит именно меня. — Она требует вашей выдачи, — мрачно сказал лорд Сервин. — Или войны. — Значит, войны. — Джон поднялся с места, чтобы каждый смог увидеть и услышать, насколько серьёзны его намерения касательно защиты Сансы любой ценой. Старк обвела взглядом зал, и каждый, кто встретился с ней глазами, почувствовал, как по спине пробегает холодок. Перед ними стояла не та девочка, что уехала когда-то на юг с мечтами о принцах и рыцарях. Перед ними стояла женщина, закалённая огнём и кровью, потерявшая всё, что можно потерять, и всё равно не сломленная. Женщина, чьё имя было синонимом выживания. — Серсея думает, что мы испугаемся, — продолжала она. — Что мы разбежимся, как крысы, или преклоним колено, как трусы. Она думает, что Север можно запугать. Она ничего не знает о Севере. Будучи здесь всего-лишь однажды. Она не знает, что наши зимы длиннее её памяти, а наша верность крепче её золота. Она взорвала Септу и думает, что это сделало её неуязвимой. Но всё, чего она добилась, — это показала всему миру, кто она на самом деле. — Север помнит, — раздался звонкий, как колокольчик, голос леди Лианны. Маленькая леди Мормонт поднялась со своего места и смотрела на Сансу с выражением, в котором читалась смесь вызова и уважения. — Север помнит всё. Красную свадьбу. Смерть лорда Эддарда. Смерть Робба. Мы не забыли. — Именно, — Санса посмотрела на Лианну, и на мгновение их взгляды встретились — два волка, старый и юный, признавшие друг в друге равных. — И Север не прощает. Она взяла со стола перо и чистый лист пергамента. Её рука не дрожала. Она обмакнула перо в чернильницу и начала писать — быстро, резко, не задумываясь над формулировками, потому что слова сами ложились на пергамент, продиктованные годами боли, унижений и подавленной ярости. Ответ Серсее. Не дипломатическая нота, не просьба о мире, не попытка переговоров. Вызов. Декларация независимости — не только Винтерфелла, но и её самой, Сансы Старк, которая больше никогда, ни перед кем, ни за что не преклонит колено. Она писала, и зал молчал. Только скрип пера по пергаменту нарушал тишину. Когда она закончила, то протянула лист мейстеру и сказала — просто, буднично, словно речь шла о распоряжении по хозяйству: — Прочтите. Мейстер взял письмо и, близоруко щурясь, начал читать: «Королеве Серсее Ланнистер, Первой своего имени. Вы убили моего отца, подставив его, сделав из него предателя. Вы держали меня в плену, унижали, сделали свидетельницей смерти моих близких. Вы хотели отдать меня замуж за вашего сына-чудовище. Вы взорвали Септу и погубили невинных. Никакая Вы не защитница Семи Королевств. Серсея Ланнистер — гибель всех живых. Вы требуете от меня присяги? У меня нет для вас ничего, кроме презрения. Вы требуете выдать меня? Приходите и убедитесь в том, что у Вас ничего не выйдет, как не вышло и у предателей-Болтонов. Я — Санса Старк из Винтерфелла, и я не преклоню колено перед той, кто уничтожила мою семью. Приходите со своим огнём, со своими армиями, со своей ложью. Мы будем с нетерпением ожидать вас. И когда вы падёте, я буду стоять на стенах моего дома и смотреть, как вы умираете. Санса Старк, Леди Винтерфелла». Когда мейстер закончил, в зале снова стало тихо. Но это была другая тишина. Не испуганная, не растерянная, а наполненная чем-то древним, почти священным. Лорды смотрели на Сансу, и в их глазах она видела то, чего не видела никогда прежде. Уважение. Не то формальное, что оказывают по долгу, а настоящее. Леди Лианна, не говоря ни слова, вытащила из ножен свой маленький меч и положила его на стол — лезвием к Сансе. Старый жест, древний, как сам Север: я с тобой до конца. Один за другим лорды повторили его. И когда последний клинок лёг на дубовую столешницу, Санса наконец позволила себе выдохнуть. — Отправьте письмо, — сказала она мейстеру. — Пусть летит в Королевскую Гавань. Пусть Серсея знает: мы не боимся. После совета, когда лорды разошлись и зал опустел, Санса осталась одна. Она стояла у камина, глядя в огонь, и мысли её текли медленно, тягуче, как расплавленный воск. Она слышала, как открылась дверь, как раздались знакомые шаги, но не обернулась. Она знала, кто это. Она всегда знала. — Санса, — голос Джона прозвучал у неё за спиной. — Нам нужно поговорить. — Я устала говорить, — ответила она, не оборачиваясь. — Сегодня было слишком много слов. — Я не о письме. И не о Серсее. О нас. Вот оно. Слово, которого она боялась и ждала одновременно. Она медленно повернулась и встретила его взгляд — прямой, открытый, полный того самого чувства, которое она отказывалась называть. Он стоял в двух шагах от неё, и пламя камина отражалось в его почти чёрных глазах. — Нет никаких «нас», Джон, — сказала она ровным голосом, и каждое слово далось ей тяжелее, чем весь ответ Серсее. — Есть ты. И есть я. Мы брат и сестра. Сводные, но всё же. И всё, что происходит за пределами этого, — оно не должно происходить. Ты понимаешь? — Я понимаю, что ты пытаешься убедить в этом себя, — ответил он, и его голос прозвучал так мягко, так печально, что у неё на мгновение перехватило дыхание. — Но я не понимаю, почему. Ты говоришь со мной так, словно я чужой. Словно я враг. Что я сделал не так? — Ничего, — она покачала головой. — Ты всё делаешь правильно, Джон. Дело не в тебе. — Тогда объясни. Она долго молчала, глядя в огонь. Потом заговорила — медленно, с трудом, словно каждое слово приходилось вытаскивать из-под завалов прошлого. — Ты хочешь знать, почему я не могу доверять тебе? Потому что я доверяла отцу — и его убили у меня на глазах. Я доверяла матери — и она погибла. Я доверяла Роббу — и он мёртв. Я доверяла Мизинцу — и он продал меня Рамси. Я доверяла Тириону — и он не смог меня защитить. Каждый, кому я доверяла, либо умирал, либо предавал меня, либо и то и другое. Так скажи мне, — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, которые она отказывалась проливать, — почему я должна довериться тебе? Джон смотрел на неё. И в его лице была такая боль, такое понимание, что Санса на мгновение испугалась — испугалась, что он шагнёт к ней, обнимет, разрушит ту стену, которую она так тщательно возводила. Но он не шагнул. Он стоял на месте, и только руки его сжимались в кулаки, выдавая напряжение. — Я не умру, — сказал он наконец. — Я уже умирал. И вернулся. Я не предам тебя, Санса. Я скорее умру снова, чем сделаю тебе больно. Но не могу притворяться, что не чувствую того, что чувствую. — Тогда не притворяйся, — ответила она. — Но и не требуй от меня того же. Я не готова. Я не знаю, буду ли готова когда-нибудь. Ты говоришь, что я сильная. Но сила, Джон, — это не способность любить. Это способность выживать. А я выживала слишком долго, чтобы теперь позволить себе слабость. — Любовь — это не слабость, — тихо сказал он. Она развернулась и пошла к выходу. У самой двери остановилась и, не оборачиваясь, произнесла: — Дай мне время, Джон. Больше я ничего не прошу. И вышла, оставив его одного в пустом зале, среди угасающего пламени и остывающих углей. Вечером, когда замок затих и даже вездесущие слуги разошлись по своим каморкам, Санса стояла у окна в своих покоях, закутавшись в меховой плащ, и смотрела, как луна заливает снежную равнину серебряным светом. Где-то там, за частоколом, выли волки — одинокие, голодные, безжалостные, как сама зима. Где-то ещё дальше, за горизонтом, Королева на Железном Троне, вероятно, уже читала её письмо и пила вино, не подозревая, что её собственная погибель куётся не на юге, а здесь, в ледяном сердце Севера. В дверь постучали — коротко, по-военному. Санса знала этот стук. — Войдите, леди Бриенна. Воительница вошла, пригнувшись под низкой притолокой, и встала у дверей, не решаясь пройти дальше. Она была без доспехов, в простой шерстяной тунике, и без меча — но всё равно выглядела так, словно могла голыми руками справиться с целым отрядом. — Вы хотели поговорить, миледи, — сказала Бриенна. — Да. О лорде Бейлише. Вы что-нибудь узнали? — Немного. Он отправляет письма — куда, я пока не знаю. Он встречается с людьми за стенами замка, по ночам. И он спрашивал обо мне. О моей верности вам. — И что вы ему сказали? — Правду. Что моя верность принадлежит дому Старк до самой смерти. — Бриенна помедлила. — Но он улыбался, когда слышал это. Так улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты. Санса кивнула. Этого следовало ожидать. Мизинец всегда был на шаг впереди — или думал, что на шаг впереди. Но на этот раз он ошибался. Она не была уже той наивной девочкой, которую он мог обвести вокруг пальца. — Продолжайте наблюдение, — сказала она. — И будьте осторожны. Вы нужны мне живой, леди Бриенна. Бриенна склонила голову и вышла. Санса снова осталась одна. Она думала о Джоне. О его словах. О его глазах, полных боли и надежды. О том, как трудно ей было уйти, как хотелось обернуться, вернуться, позволить себе... Но нет. Не сегодня. Может быть, никогда. Она подошла к столу и взяла в руки маленькую серебряную заколку в форме волчьей головы. Провела пальцами по холодному металлу. В этом жесте не было нежности — только усталость. Усталость от войны, от интриг, от страха, от самой себя. Она положила заколку обратно и, не зажигая свечи, легла в холодную постель. И долго ещё лежала без сна, глядя в темноту, слушая, как ветер поёт свою бесконечную северную песню за стенами замка, и думая о том, что, возможно, — только возможно, — однажды она всё-таки позволит себе то, что хочет. А не то, что нужно и необходимо. Но не сегодня. Сегодня она останется леди Винтерфелла. Холодной, замкнутой, неприступной. Женщиной изо льда и стали. Потому что только такая женщина могла выжить в этом мире и победить своих врагов.