Пролог. (часть 2)

Тихий стук каблуков Глинды размеренно раздавался в зале, постепенно приближаясь ко мне. Даже в её обычно безупречной осанке читалась лёгкая напряжённость, а на обычно невозмутимом лице явственно проступали признаки сдерживаемого раздражения. — Жон Арк, пройдёмте со мной, — её голос звучал сдержанно, но в нём явственно читались стальные нотки. — Нам необходимо обсудить несколько вопросов — наедине. Она стояла, скрестив руки на груди, и её изумрудные глаза горели таким решительным огнём, что казалось, будто одним лишь взглядом способны приковать меня на месте. В этом молчаливом вызове читалось всё: и невысказанные упрёки, и обещание, что на этот раз мне не удастся просто исчезнуть, как это было раньше. С лёгкой улыбкой я кивнул, снимая шляпу в почтительном жесте, что обнажило мои белоснежные волосы. — Конечно, — согласился я, слегка склонив голову. Глинда не удостоила мой жест ни взглядом, ни словом, молча развернувшись и направившись к выходу из зала. Она даже не обернулась, чтобы удостовериться, что я следую за ней — в её прямой спине и твёрдой походке читалась абсолютная уверенность, что ослушаться я не посмею. Мы шли по коридору в гнетущей тишине, пока не остановились у массивной двери с выгравированной табличкой «Кабинет директора по воспитательной работе». Металлический ключ звякнул в её руках, прежде чем щёлкнуть в замке. Её пальцы вцепились в воротник моего пальто прежде, чем я успел сделать шаг, решительно втягивая меня в кабинет. В других обстоятельствах я непременно позволил бы себе шутку по поводу столь бесцеремонного обращения, но тяжёлая атмосфера, витавшая в воздухе, заставила меня воздержаться от неуместного остроумия, хотя искушение и было велико. Я не оказывал сопротивления, позволив ей буквально втащить себя в просторное помещение и швырнуть на диван, стоявший напротив массивного тёмного стола, заваленного многочисленными стопками документов. Глинда остановилась напротив рабочего стола, собираясь с мыслями, а я тем временем молча осматривал кабинет. Помещение предстало передо мной в удивительном беспорядке — повсюду валялись разбросанные бумаги, сломанные ручки и папки. Переполненная мусорная корзина не вмещала всех скомканных документов, а дверца шкафа, оторванная от петель, одиноко лежала на полу, рядом с пустой бутылкой вина. Всё это красноречиво свидетельствовало о недавнем нервном срыве хозяйки кабинета, которая, не найдя подходящего объекта для выплеска эмоций, очевидно, решила выпустить пар, устроив погром в собственном рабочем пространстве. Глинда начала свою гневную речь с мощного удара по столу, от которого вздрогнули и рассыпались аккуратные стопки документов. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты осознаёшь, какое горе причинил семье, сёстрам, мне! Сбежал ночью, прихватив лишь этот проклятый топор да жалкие крохи! Хоть представляешь, сколько месяцев твой отец искал тебя?! — она металась по кабинету, не сводя с меня пылающего взгляда. Я сохранял молчание, прекрасно зная, что сейчас любые слова будут бесполезны. За восемь лет наша вспыльчивая тётя ничуть не изменилась — даже сейчас, в гневе, её черты сохраняли ту же утончённую красоту, что и прежде. Я хорошо помнил эти моменты эмоциональных всплесков, когда она не слышала ничего вокруг. Оставалось лишь терпеливо ждать, пока буря эмоций не утихнет и она не выговорится до конца. Я прекрасно осознаю, что мой поступок трудно назвать разумным, но тогда, в пылу юношеского максимализма, мне казалось, что я смогу стать тем самым рыцарем в сияющих доспехах, о котором мечтал. Когда таинственный голос пообещал помочь мне стать настоящим охотником, я, не раздумывая ни секунды, схватил первое попавшееся оружие, прихватил скудные припасы и отправился в ночь... Голос Глинды дрожал от сдерживаемых эмоций, когда она, пристально всматриваясь в мои голубые глаза, произнесла: — Я могу понять, что ты сбежал из дома! Могу даже понять, что тебе не хотелось нам писать, но целых восемь лет, Жон! Мы тебя похоронили... Твои сестры месяцами приходили к пустой могиле, а отец до сих пор не может простить себя за то, что случилось. Её фигура перекрыла весь обзор, когда она с внезапной яростью положила руки мне на плечи: — И вот, спустя пять лет после твоих похорон, ты просто появляешься здесь... Как у тебя вообще хватило наглости прийти сюда? Почему, почему ты не писал нам, Жон? — в её голосе звучала не только злость, но и глубокая, выстраданная боль, смешанная с тщетной надеждой на хоть какое-то разумное объяснение. Я встретился взглядом с её изумрудными глазами, в которых сейчас смешивались слёзы и тлеющая надежда на хоть какое-то оправдание. И оно у меня действительно было, но какими бы вескими ни были мои причины, они не могли затмить мои ошибки и не смыли бы вину с моих рук. — И ради чего я делаю это, старик? Наставник? — тихо произнёс я, обращаясь к двум монстрам, чьи остатки уже гниют в земле. Глинда вопросительно склонила голову, её губы уже готовы были задать вопрос, но я легко поднялся, несмотря на её руки, сжимавшие мои плечи. Достав из-под пальто курительную трубку, я неспешно раскурил её, окутываясь клубами дыма, словно пытаясь скрыться за этой прозрачной завесой от неудобных вопросов и тяжёлых взглядов. Её глаза расширились от шока при виде моего поведения, и когда она порывисто потянулась, чтобы выхватить трубку, моя рука молниеносно перехватила её запястье. Тихий треск ауры прозвучал, когда мои пальцы сжались чуть сильнее необходимого, заставив её на мгновение застыть в испуге, прежде чем она отпрянула назад. — Мне стоило бы умереть, тётя. — слова сорвались с моих губ тихим, виноватым шёпотом, нарушив тягостную тишину между нами. Голос, обычно твёрдый и уверенный, теперь предательски дрожал, обнажая ту боль, что годами копилась в глубине души. — Когда учитель впервые сказал мне о моей судьбе, я лишь рассмеялся ему в лицо. Но годы спустя... я слишком хорошо понял его пророчество. Жон Арк остался в прошлом, Глинда. На его месте теперь лишь охотник. Я отвернулся, наблюдая, как дым от трубки медленно растворяется в воздухе. — Сначала мне отчаянно хотелось рассказать родителям и сёстрам, каким я стал, сколько гримм уничтожил... Но потом... случилось слишком многое. Я больше не горжусь тем, кто я есть. Это проклятая профессия, тётя. Пальцы непроизвольно сжались вокруг трубки. — Я знал, что умру в конце. И не хотел давать им ложную надежду, что их сын и брат вернётся. Остался только долг. Мы исполнили его... но чёртов монстр решил, что его время пришло. Он не дал мне умереть, забрав эту честь себе. Глинда с яростью в голосе воскликнула: — О чём ты говоришь, Жон? Какой ещё долг? Сейчас мирное время — после первой Великой волны всё успокоилось. Как ты смеешь прикрываться благородной миссией охотников, называя при этом их профессию проклятой? — Её рука дрожала, когда она доставала своё необычное оружие. Я лишь разочарованно вздохнул, выпуская клубы едкого дыма. — Глинда, Глинда... Неужели ты действительно веришь в эту идиллию? — начал я, медленно обходя её по кругу. — Ты настолько ослеплена преданностью Озпину, что даже не допускаешь иного исхода? Мысль о Озпине вызвала у меня странную смесь эмоций: — Не удивляет меня его молчание — на его месте я поступил бы так же. Существо, обречённое на вечность. Даже вообразить страшно, каково это — нести бремя подобного существования. — В голосе моём звучало одновременно отвращение перед такой судьбой и невольное восхищение перед тем, кто её несёт. Я сделал медленную затяжку, позволяя дыму окутать моё лицо, прежде чем продолжить почти шёпотом: — Ты ведь знаешь о проекте «Новая эра»? — В моём голосе звучало не столько осуждение, сколько глубокая, выстраданная горечь. Её глаза внезапно расширились, весь прежний гнев и уверенность мгновенно уступили место растерянности. — Знаю... — ответила Глинда осторожно, следя за каждым моим движением. — Это программа подготовки новых охотников для окончательного истребления гримм. Но как ты... Это строжайшая тайна, мы даже названия публично не раскрывали... Горькая усмешка исказила мои черты. Новые охотники... Какая циничная ложь. Они вынашивали нечто куда более чудовищное — создавая симбиоз человека и тех самых существ, что должны были уничтожать. Паразиты, дарующие невероятную силу ценой самой души, медленно пожирающие ауру носителя, превращая его в пустую оболочку. А первые эксперименты, как водится, породили кошмарных существ, не поддающихся никакой классификации. Дым от моей трубки медленно рассеялся в воздухе, когда я произнес следующий вопрос: — А ты не задумывалась, что до этого проекта никогда не существовало огромных волн гримм? — Мои слова прозвучали с тихой грустью, пока я делал последнюю затяжку и, затушив трубку, устроился на краю стола. Глинда медленно опустила своё оружие, её пальцы разжались почти бессознательно, когда она опустилась на диван. По её лицу было видно, как в сознании складываются тревожные догадки, как крупицы правды начинают обретать пугающую форму. — Их... уничтожили, — прозвучал её ответ, но теперь в голосе не было прежней уверенности. Губы дрогнули, когда она осознавала весь ужас возможных последствий. В её изумрудных глазах отражалась внутренняя борьба — между слепой верой в то, чему её учили, и страшной правдой, которая теперь выходила на поверхность. Я наблюдал, как её руки непроизвольно сжали складки платья, как дыхание стало чуть более прерывистым. В этом молчаливом понимании было что-то трагическое — момент, когда рушатся последние иллюзии, оставляя после себя лишь горькое осознание истины. Дым от потухшей трубки медленно растворялся в воздухе, когда мои слова обрели форму: — Неужели ты действительно веришь официальным заявлениям в мире, где малейшая тень негативных эмоций способна привлечь полчища гримм? Где каждое трагическое событие тщательно скрывают под покровом благообразной лжи, лишь бы не посеять панику и не вызвать новые волны нападений? — Взгляд мой скользнул по её лицу с ностальгической грустью, воскрешая в памяти давние уроки. — Было время, когда ты видела гораздо глубже, Глинда. Разве не ты сама учила меня сомневаться во всём и искать истину за фасадом красивых слов? Позволив себе горьковатую шутку, знакомую ещё со времён ученичества, я заметил: — Удивляет лишь одно — почему наши мудрые правители до сих пор не догадались подмешивать в пищу наркотик, чтобы народ пребывал в блаженном неведении и не привлекал внимание гримм. — Её осуждающий взгляд выдавал неприятие подобного чёрного юмора, что казалось мне странным для столь закалённой охотницы — обычно именно те, кто собственными глазами видел самые мрачные стороны этого мира, лучше всего понимают ценность подобного сарказма. Глинда, скрестив руки на груди, требовательно смотрела на меня: — Допустим, всё сказанное тобой правда, но это никак не отвечает на мой вопрос. И главное — откуда тебе известны такие подробности? — В её голосе звучало не только любопытство, но и тревожная нота. Горькая усмешка скривила мои губы. — Мой учитель Михаил... Он был далеко не образцом добродетели, но понимал, что такое честь и долг. — Я сделал паузу, вспоминая того сурового человека. — Каким бы ублюдком он не был, он определённо не заслуживал участи лабораторной крысы в этом проклятом проекте. Но судьба распорядилась иначе — его мощная аура позволила ему слиться с паразитом, превратив в единственный успешный эксперимент. Пальцы сами собой сжались в кулаки, будто пытаясь удержать давнюю боль. — Он раскрыл мне глаза... Показал, что на самом деле значит быть охотником. И мы плечом к плечу расхлёбывали последствия этого безумства. — В этих словах странно переплелись светлая благодарность к наставнику и горечь от осознания цены, которую пришлось заплатить за это знание. Мои откровения, казалось, повисли в воздухе, заставив Глинду на мгновение застыть. Затем она молча поднялась и нетвердыми шагами направилась к своему столу. Её руки, привыкшие к точным движениям, теперь слегка дрожали, когда она открывала потайной шкафчик и доставала оттуда пыльную бутылку вина. Ловким, отработанным жестом она вытащила откуда-то хрустальный бокал — будто всегда держал его наготове для подобных моментов. Я наблюдал, как янтарная жидкость плавно наполняет бокал, как её пальцы обхватывают ножку с привычной нежностью. Когда она сделала первый глоток, по её лицу пробежала тень давно забытого удовольствия. В своё время Глинда действительно любила хорошее вино, и я никогда не осуждал это её пристрастие. А теперь, познав всю тяжесть жизни охотника, понимал это ещё лучше. Молча кивнув, я опустился на диван, ещё ощущая тепло её недавнего присутствия. В уголках губ дрогнула усталая улыбка — не осуждения, а скорее печального понимания. В этом мире даже сильнейшие нуждаются в своих маленьких ритуалах, чтобы пережить дни, наполненные болью и сожалением. — Мы уничтожили десятки волн гримм... — голос мой звучал глухо, будто доносился из далёкого прошлого. — Выкорчёвывали культистов, поклонявшихся шестому. Три долгих года мы шли по его следу, пытаясь искоренить эту заразу. Но он оказался сильнее всех наших расчётов. — Учитель... он уже почти перестал быть человеком к тому времени. Тот бой стал последним гвоздем в его деревянном гробу. Я был готов разделить с ним эту участь, но увы. В памяти чётко всплыл его хриплый шёпот, пробивающийся сквозь предсмертные хрипы: «У тебя ещё есть долг, ученик... Закончи начатое. Проживи жизнь... воспитай следующего охотника... И умри, как умираю я — сражаясь с одним из них. Таково моё последнее учение... моя последняя воля, Жон...» Я лишь усмехнулся в ответ его словам. За долгие годы в лаборатории мне хватило времени понять простую истину — Михаил был таким же чудовищем, как и Шестой. Единственная разница заключалась в том, что наставник хотя бы признал свою природу, тогда как учитель до последнего притворялся праведником. И теперь, когда он лежал в луже собственной крови, все еще пытаясь навязать мне эту бесконечную охоту — свою единственную одержимость... Это заставило меня лишь рассмеяться и добить учителя, избавив этот мир от еще одного монстра. — Прости, Жон... Прости за всё... — голос Глинды дрожал, когда она, смахивая слёзы, подошла ко мне и обняла так, как делала это в моём детстве. Её руки дрожали, а в объятиях чувствовалась та же материнская теплота, что когда-то утешала меня после ночных кошмаров. — Я не знала... Не представляла, через что тебе довелось пройти... Я медленно обнял её в ответ, ощущая, как годы одиночества и боли понемногу тают в этом тепле. — Я не виню тебя, тётя. На твоём месте... я бы, наверное, вёл себя так же. — Голос мой звучал устало, но без упрёка. Я не принимал ее утешение. Я не жертва, меня-то и не заставляли... Это был полностью мой выбор, и я не стою твоих слез тетя. Мои слова лишь усилили её рыдания, и я ощущал, как горячие слёзы капают на моё потрёпанное пальто. Почему-то стало невыносимо стыдно — ведь именно я заставил плакать эту всегда такую сильную и прекрасную женщину. — Но почему ты не дал знать, что жив? — сквозь слёзы спросила Глинда, и в её голосе звучало неподдельное недоумение. — Ведь ты мог... Я неуверенно начал объяснять: — Ну... они уже столько лет считают меня мёртвым. Я подумал, что раз уж они смирились... Но слова застряли в горле, когда неожиданный удар в челюсть отправил меня шататься назад. Звон в ушах, внезапная боль — я растерянно потер подбородок, не понимая причины такого резкого перехода от слез к ярости. — За что?! — хрипло вырвалось у меня, пока я пытался восстановить дыхание. Глинда стояла передо мной, вся дрожа от сдерживаемых эмоций. Её пальцы судорожно сжимались в кулаки, а в глазах, ещё минуту назад полных слёз, теперь бушевал настоящий ураган ярости. В этот момент она напоминала разъярённую богиню мщения, готовую растерзать любого, кто посмел причинить боль её семье. — ТЫ ИДИОТ! — её крик прозвучал как удар хлыста. Она яростно достала коммуникационный свиток и начала набирать номер с такой силой, будто пыталась продырявить экран. Я тем временем приходил в себя после столь резкой смены настроения. Хотя моя аура и поглотила весь удар, не позволив ему причинить реального вреда, моя гордость была задета — я отчётливо видел этот удар, но почему-то не смог уклониться. — Ну наконец-то! — её голос звучал почти злорадно, когда соединение наконец установилось. — Что случилось, Глинда? Уже поздно, а ты названиваешь как сумасшедшая... — раздался едва знакомый женский голос, в котором я с трудом узнал материнские интонации. — Ой, а что с тобой? Ты плачешь? Тётя ничего не ответила, лишь резко развернула свиток экраном в мою сторону. И передо мной предстало лицо, которое я не видел восемь долгих лет. Мать. Её светлые волосы были по-прежнему собраны в строгий пучок, но теперь в них серебрились седые нити. Морщинки у глаз стали глубже, а в некогда таких живых карих глазках теперь читалась лишь усталость и покорность судьбе... — Привет, мам... — эти два простых слова вырвались из моей пересохшей глотки, пробившись сквозь восьмилетнюю пелену молчания. Голос звучал чужим — хриплым и надтреснутым. Мать пристально всмотрелась в экран, и я увидел, как её строгое выражение лица начало меняться. Глаза, эти знакомые карие глаза, расширились до невозможного, разглаживая морщинки удивления. Рот приоткрылся в немом вопросе, а пальцы судорожно впились в края свитка. — Ну да... знаю, прошло много времени... — я с трудом выдавил из себя слова, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Но это я, мам. Я жив. Прости, что не писал... — Сынок... Это правда ты? — её голос дрожал, наполняясь той самой надеждой, которую я когда-то так боялся пробудить. В нём звучало всё — и страх поверить, и мольба не оказаться обманутой. — Да, мам. Я вернулся. — я сделал усилие, чтобы мои слова прозвучали твёрже, но они всё равно вышли какими-то неестественно-натянутыми. — ЖОООООН! — её крик пробил тишину кабинета, заставив меня невольно улыбнуться той самой ностальгической улыбкой, что появлялась в детстве после очередной шалости. А потом пошли слёзы — целые потоки, смывающие годы печали и усталости с её лица. «Ну вот, опять я довёл красивую женщину до слёз, — мелькнула у меня ироничная мысль. — Похоже, это мой особый талант.» Но в этот раз в этой мысли не было прежней горечи — только странное, тёплое чувство, будто что-то давно забытое и очень важное наконец встало на свои места. Глинда молча швырнула мне свиток, который я едва успел поймать, прежде чем он разбился о пол. Она отвернулась и с решительным видом схватила бутылку вина — по всему было видно, что сегодня этому напитку суждено исчезнуть без следа. Её пальцы нервно постукивали по стеклу, пока она пыталась привести в порядок свою расшатанную нервную систему. На экране разворачивалась настоящая семейная буря. Крики матери собрали всех домочадцев — я различал перекрывающие друг друга звонкие женские голоса и один, знакомый хрипловатый бас отца. Но в этой суматохе никто пока не замечал меня — все были заняты утешением рыдающей матери. — А кто этот странный дядя? — вдруг раздался детский голосок. — Почему его глаза так похожи на папины? Маленькая сестрёнка, которой я никогда не видел, с любопытством разглядывала меня. В её широко раскрытых глазах читались чистое недоумение и неподдельный интерес. «Новая сестра... — мелькнуло у меня в голове. — Отец, как всегда, не изменял себе». Но в душе я не осуждал его — лучше уж большая семья, чем одиночество за бутылкой. Вопрос ребёнка мгновенно привлёк всеобщее внимание. Семь пар глаз устремились на меня, но прежде чем я успел открыть рот, свиток выхватила Глория — одна из двух старших сестёр, которых я ещё помнил. Она пристально всматривалась в моё лицо, будто пытаясь найти в нём следы того брата, которого знала. — Это... действительно ты? — её голос звучал на удивление спокойно, но в глазах читалась буря эмоций. — Да, Глория, это я, — ответил я, с сожалением отмечая, что сейчас нельзя закурить — это хоть немного помогло бы справиться с напряжением. Она ещё раз внимательно осмотрела меня с ног до головы, и следующий вопрос выдал её беспокойство: — Как ты вообще, Жон? — Дерьмово, сестрёнка, — усмехнулся я, — но, как ни странно, жив. Вот встретил тётю, она врезала мне и тут же позвонила вам. Ну, ты же её знаешь... — О да, знаю, — ответила Глория, и в уголках её губ дрогнула знакомая мне с детства лёгкая улыбка. — Смотрю, ты многое пережил, — отец внимательно окинул меня взглядом, задерживаясь на шрамах. — Решил поступить в академию охотников? Идёшь по семейным стопам. — Ну, я всегда мечтал стать рыцарем, — слабая улыбка тронула мои губы. — Лучше поздно, чем никогда, не так ли? Глория уже собиралась что-то сказать, но в этот момент твёрдая рука отца решительно забрала свиток. Его голубые глаза, выцветшие от времени, но не утратившие проницательности, изучали каждую черту моего лица. Аккуратная седая борода и благородные черты делали его похожим на тех самых рыцарей с древних гобеленов, что украшали стены нашего родового поместья. — Жон. — одно слово, произнесённое его хриплым голосом, прозвучало как приговор. — Отец. — я ответил в той же сдержанной манере, не отводя взгляда. — Ты жив. — в его голосе не было радости, лишь горькое принятие. — Жив. — моё эхо прозвучало так же сухо. Его пальцы сжали свиток, когда он задал главный вопрос: — Почему молчал? Я опустил глаза: — Я не должен был выжить. А потом... просто оказался дураком. — В этой простоте признания была вся правда моих лет скитаний. — Хорошо, — отец кивнул, его взгляд скользнул по моим шрамам. — Тебе есть что рассказать. Вижу, ты наконец понял, кто такие охотники на самом деле. — Да, отец, — я глубоко вздохнул. — Теперь я понимаю, почему ты так отчаянно пытался уберечь меня от этой участи. — В этих словах звучало больше, чем просто признание — это было примирение с прошлым, с его предостережениями, которые я когда-то так легкомысленно отверг. — Ну что ж... скоро увидимся, сын. Только смотри не пропадай снова. — В его голосе звучала сдержанная теплота, которую я не слышал много лет. — Не беспокойся, пап. Я здесь как минимум на четыре года. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке, а глаза, эти вечно усталые голубые глаза, вдруг потеплели. Он молча кивнул, и в этом простом жесте было больше понимания, чем в сотнях слов. — Хорошо. Позвони, когда обустроишься. — Он оглянулся на шумную семью за спиной. — Сейчас нам вряд ли удастся спокойно поговорить. Береги себя, Жон. — Хорошо, ты тоже береги себя, пап. — Я сделал паузу, затем, преодолевая привычную хрипотцу, громче добавил: — И все вы там берегите себя! — Только не пропадай снова! — их голоса слились в едином хоре, полном одновременно упрёка и заботы. Затем экран погас, оставив меня наедине с тишиной кабинета и собственными мыслями. В этой короткой беседе было что-то невероятно ценное — как будто за эти несколько минут мы сумели навести мосты через восьмилетнюю пропасть непонимания. И хотя впереди ещё предстояло много объяснений, главное уже случилось — они знали, что я жив. И, кажется, даже были рады этому. — Иди, Жон, ты и так задержался здесь слишком долго. — Глинда нарушила тишину, жестом указывая на дверь. Её голос звучал устало, но без прежней резкости. — Ты вряд ли заблудишься. Так что марш, оставь меня одну. Я ответил лёгким поклоном, полным невысказанной благодарности, и вышел в пустынный коридор. Шаги эхом раздавались по каменным плитам, пока я направлялся к раздевалкам, погружённый в размышления. Тишина в раздевалке была почти звенящей. Все ученики давно разошлись по спальням, готовясь ко сну. Только скрип моих сапог по полу нарушал эту странную, почти медитативную атмосферу. Подойдя к своему шкафчику, я медленно набрал код. Металлическая дверца открылась с тихим щелчком. Два из трёх моих верных спутников — «Кости» и «Огонёк» — вместе с боеприпасами заняли своё место на полке, как и треугольная шляпа. Но третий... «Кровоспуск» — оружие учителя. Современное, смертоносное, складывающееся в компактную рукоятку с массивной гардой. Я никогда не понимал, как Михаил умудрялся так изящно владеть этим клинком. Это было его второстепенное оружие — созданное специально для боя с людьми, а не с гриммами. Против последних он предпочитал старую добрую булаву, которую называл «Убедительницей». Пальцы сами собой провели по холодному металлу «Кровоспуска», вспоминая те не редкие моменты, когда учитель демонстрировал его возможности. Затем я аккуратно спрятал клинок в потайной карман плаща — это наследие слишком ценно, чтобы оставлять его без присмотра. Я резко захлопнул дверцу шкафчика, и металлический звон разнесся по пустой раздевалке. Направляясь к душевым, я заметил, как несколько запоздалых учеников с любопытством разглядывают меня. Их взгляды скользили по моему длинному плащу, явно выделявшемуся среди всех, переодетых в спальную одежду. Привычка спать в полном обмундировании так и не покинула меня — без оружия под рукой и привычного веса кожаной брони на теле, я чувствовал себя голым и беззащитным. Сон в таких условиях был для меня невозможен. Когда подошла моя очередь, я нерешительно зашел в душевую кабинку. Сняв плащ и остальную одежду, я впервые за долгое время полностью обнажил свое тело — мускулистое, покрытое паутиной шрамов и ожогов. Каждый шрам рассказывал свою историю, и именно поэтому я так редко раздевался при других. Эти отметины привлекали слишком много ненужного внимания, хотя, если быть честным, мой общий вид — и без того делал меня объектом пристального изучения. Струи горячей воды смыли с меня пыль дорог и напряжение прошедшего дня. После душа, облачившись обратно в свой привычный «доспех», я наконец почувствовал себя достаточно защищенным, чтобы отправиться в общий зал. Шаги мои стали увереннее, когда пальцы привычно проверили расположение оружия под плащом. Зал встретил меня гулкой какофонией голосов и смеха. Я подошёл к своему шкафчику у входа и достал потертый спальник, привычным движением встряхнув его от пыли. Пока я искал место для постели, взгляд сам собой скользил по шумному помещению, отмечая каждую деталь. Там, у дальней стены, Руби что-то увлечённо выводила в блокноте, склонившись над страницами. Рядом с ней, в вызывающе небрежной позе, развалилась её сестра — их тихий спор прервался, когда Руби неожиданно запулила в сестру подушкой. Уголки моих губ непроизвольно дрогнули при этом зрелище. «Наверное, я бы так же дразнил младших сестёр...» — эта мысль пронеслась с горьковатым послевкусием. Мой взгляд скользнул по залу, задерживаясь на характерных фигурах. Беловолосая принцесса ворочалась на своем ложе, как неугомонный ребенок перед сном — то зажмуриваясь с преувеличенным усилием, то с раздражением вскакивая, чтобы поправить подушку. «Сон — первое предательство охотника», — всплыли в памяти слова учителя, и я невольно усмехнулся, наблюдая за этим комичным ритуалом. Далее внимание привлекла странная пара: гиперактивная девушка, жестикулирующая в двух сантиметрах от лица своего невозмутимого спутника. Девушка что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя руками, в то время как её партнёр, казалось, уже погрузился в сон, не обращая внимания на её болтовню. И всё же я заметил, как его пальцы время от времени сжимали край её платья — тонкий, почти незаметный знак их связи. Чуть поодаль рыжеволосая валькирия пыталась — и крайне неудачно — скрыться от посторонних глаз. Её попытки выглядели настолько неестественно и демонстративно, что привлекали куда больше внимания, чем если бы она просто сидела спокойно. Каждый её жест кричал: «Не смотрите на меня!», но именно это и заставляло взгляды невольно к ней тянуться. Но больше всего меня заинтересовала фигура в дальнем углу. Блейк сидела за маленьким столиком, освещённая трепетным светом трёх свечей. Она была полностью погружена в чтение блокнота, её поза излучала редкое для неё спокойствие. Вокруг — ни души, ни одного спальника. Казалось, она сознательно выбрала эту изоляцию. «Запомни, Жон, — вспомнились мне слова Михаила, — убийцы держатся обособленно. В лобовой атаке они слабы. Но если опытный убийца расслабился — значит, это место действительно безопасно.» С этим знанием я направился к её столику, стараясь не нарушить островок тишины, который она создала. Мои шаги были бесшумными, но она, конечно же, заметила моё приближение — её уши, скрытые под бантом, едва заметно дрогнули, хотя взгляд не отрывался от страниц. Я сделал шаг назад, соблюдая дистанцию, и плавным, почти ритуальным движением снял плащ. В этом жесте была отточенная точность — левая рука освобождала складки ткани, в то время как правая незаметно извлекала из потайного кармана изящный метательный клинок. Лезвие, не больше мизинца, сверкнуло в воздухе, прежде чем мягко упало на страницы её блокнота. Это был древний жест, сохранившийся среди немногих, кто ещё чтил Кодекс Теней. Передача клинка — не просто предложение союза, но клятва молчаливого доверия. Пока нож остаётся у неё, а я не потребую его обратно — мы союзники. Блейк не подняла глаз сразу. Её пальцы замерли над страницей, лишь кончики слегка дрогнули, коснувшись подаренного клинка. Затем, с едва заметным запозданием, она подняла на меня свои янтарные глаза. В них читалось неожиданное сочетание изумления и растерянности — видимо, никто прежде не предлагал ей союза таким образом. Её взгляд вопросительно застыл, будто проверяя: действительно ли я имею в виду то, что подразумевает этот древний ритуал. Ответом стал мой почтительный полупоклон — едва заметное кивок, подтверждающий её догадки. Не дожидаясь дальнейшей реакции, я развернул спальник у стены рядом с ней, сохраняя дистанцию, но уже обозначая своё новое место в этом хрупком балансе доверия. Краем глаза я уловил её ловкое движение — пальцы скользнули по странице, и в следующий миг мой клинок бесследно исчез в складках её пижамы. Без единого слова она вернулась к чтению, но я почувствовал, как воздух вокруг неё изменился — прежнее спокойствие сменилось едва уловимой напряжённостью, будто невидимые струны натянулись между нами. Не подавая виду, я откинулся спиной к прохладной стене, накрыв колени складками плаща. Из внутреннего кармана сумки достал записную книжку — её переплёт из редкой чешуйчатой кожи пустынного ящера переливался при свете свечей, словно живой. В этих страницах хранились годы наблюдений: тактики против различных видов гримм, схемы уязвимых точек человеческого тела при использовании разного оружия... Карандаш, закреплённый на шнурке у корешка, мягко скользнул по бумаге. Моя рука начала выводить контуры — острые линии силуэта Блейк, медленно прорисовывались на бумаги, вырисовывая силуэт фавна. Мои частые взгляды не остались незамеченными. После очередного такого взмаха ресниц Блейк с раздражённым вздохом закрыла книгу и повернулась ко мне, её жёлтые глаза сверкнули в полумраке. — Что ты делаешь? — её голос звучал как лезвие, проведённое по камню. — Рисую, — ответил я невозмутимо, не отрывая карандаша от бумаги. Теперь, когда она повернулась лицом, я мог детально проработать её черты — высокие скулы, острый подбородок, характерный разрез глаз. Моя откровенность немного смягчила её гнев, но не удовлетворила любопытства. — Ты пялишься на меня. Это раздражает, — она скрестила руки на груди, но взгляд её невольно скользнул к моей книжке. Я усмехнулся: — Я смотрю не дольше пары секунд — ровно столько, сколько допускают социальные нормы. Просто смотреть на человека — это нормально. Или тебя раздражает именно мой взгляд? — карандаш в моих пальцах продолжал скользить по бумаге. Её глаза сузились до опасных щелочек, что оказалось как нельзя кстати — как раз подошла очередь рисовать их выразительный разрез. Я позволил себе лёгкую улыбку, сосредоточившись на работе. — Извращенец, — прошипела она сквозь зубы. Я вопросительно приподнял бровь, заставив её недовольно зашипеть. Только тогда мой взгляд опустился на её одежду — обтягивающую пижаму, о которой я, поглощённый рисованием, даже не задумался. — Понятно, — кивнул я, снова встречаясь с её взглядом. — Не удивлён твоей реакции, но должен заметить — если кто здесь извращенец, так это ты. Иначе почему ты сразу подумала о чём-то неприличном? — мои пальцы продолжали выводить линии, пока я говорил. — Кстати, учитывая твою бурную реакция, не удивлюсь, если как раз ты читала что-то... специфическое. Карандаш замер, запечатлевая идеальный момент — её губы, слегка приоткрытые в возмущении, тонкую дрожь ноздрей, едва заметное напряжение в скулах. — Покажи, — её рука с острыми ногтями протянулась к моему блокноту с царственным жестом. Я лишь усмехнулся, передавая книгу: — Только не испорти рисунок. Её глаза сверкнули опасным блеском, когда пальцы принялись листать страницы. Я же тем временем поднял её книгу — переплёт пахнул старым пергаментом и чем-то ещё... сладковато-пряным. Успев прочитать пару строк, я поспешно захлопнул её. Мой предположения подтвердились — весьма... специфическое чтиво. Не самый худший способ справляться со стрессом, хоть и странноватый. Блейк между тем быстро пролистала мои записи, задерживаясь на некоторых схемах и зарисовках. Заметив мой взгляд, она резко захлопнула блокнот и протянула его обратно. — Извини, — пробормотала она, избегая встретиться глазами. Я принял книгу, возвращаясь к рисунку: — Ничего страшного. Твоя литература обладает своей... атмосферой, — мои слова заставили её уши дёрнуться, а щёки покраснеть ещё сильнее. Она буквально уткнулась носом в книгу, словно пытаясь в ней исчезнуть. Продолжая штриховать, я поймал себя на мысли, что именно такие женщины — скрытные, опасные, с тёмными секретами — всегда привлекали меня больше других. Возможно, поэтому я и начал её рисовать. Мои размышления прервал приближающийся топот — Руби, которую буквально волокла за собой её старшая сестра, энергично направилась к нам. — Привееет! — звонко прокричала желтоволосая, размахивая рукой так, будто подавала сигналы застрявшему кораблю. — Кажется, вы уже знакомы? Блейк медленно опустила книгу, её жёлтые глаза холодно скользнули по незваным гостям. — Это ты взорвалась? — её тон балансировал между вопросом и утверждением. — Да-а... меня зовут Руби, — девушка нервно протянула рука, но Блейк демонстративно вернулась к чтению, хотя я заметил, как её глаза застыли на одной странице, не перелистывая. — Можешь звать меня Руби, — попыталась спасти ситуацию красная, убирая отвергнутую руку и растягивая губы в натянутой улыбке. — Хорошо, — ледяной ответ заставил Руби отпрянуть к сестре, где они начали перешёптываться. В этот момент я осознал, что мы с Блейк так и не представились должным образом. — Жон, — тихо произнёс я, нарушая повисшее молчание. — Блейк, — она ответила, не отрываясь от книги. Кивок с моей стороны поставил точку в этом минималистичном знакомстве. Имён было достаточно для начала — остальное придёт со временем, если вообще придёт. — Ну а как тебя зовут? — неугомонная Янь снова нарушила тишину. — Хах, — Блейк раздражённо вздохнула. — Блейк. — А меня зовут Янь, я её сестра. Хороший бантик, — блондинка излучала неестественное дружелюбие. — Спасибо, — ответ последовал в той же монотонной манере. — Сочетается с пижамой, — продолжала Янь, совершенно не улавливая атмосферы. — Точно. — Хорошая ночка, правда? — Да, хорошая. Почти как эта книга, которую я продолжу читать, как только вы уйдёте, — терпение Блейк окончательно иссякло. — Ну она безнадёжна, — констатировала Янь, наконец уводя расстроенную Руби. Разговор неожиданно переключился на меня, когда Янь, подталкивая локтем Руби, спросила: — Так это не тот парень, который тебе помог, Жон, не так ли? Я лишь смиренно кивнул в ответ, не успев ничего сказать, как Янь продолжила: — Ты знаешь, она о тебе мно... — но ее слова оборвались, когда Руби с внезапной яростью набросилась на сестру с кулаками, явно не желая, чтобы я услышал продолжение. Их игривая потасовка подняла такой шум, что привлекла внимание Вайс Шни, которая, возмущенно скрестив руки на груди, воскликнула: — Вы вообще понимаете, что люди хотят спать? — О боже, снова ты! — в унисон вырвалось у Вайс и Янь, когда их взгляды встретились, наполненные взаимной неприязнью. Руби, пытаясь прекратить назревающий конфликт, виновато произнесла: — Тихо, она права, люди действительно хотят спать. — О, так теперь ты на моей стороне, — высокомерно заметила Вайс. — Эй, я всегда на твоей стороне, — обиженно пробормотала Руби, потирая ушибленный локоть. Я предпочел не вмешиваться в их перепалку и, поймав усталый взгляд Блейк, наблюдающей за этой сценой, едва заметно кивнул в сторону свечей. Она выразительно закатила глаза, но, вздохнув, выполнила мою просьбу — один за другим пламя свечей угасло под ее легким дуновением, погружая зал в уютную темноту, которая наконец-то принесла долгожданную тишину….