II. tempest

I've heard it before

From someone who leaves.

В этой части Андердарка, около миконидских колоний, влажно и тепло, словно в материнской утробе. В Гримфордже уже нестерпимо жарко, пот течёт постоянно, кажется, из каждой поры и пить надо тоже постоянно, иначе свалишься от перегрева, даже относительно мёртвому Астариону неприятно там находиться. Поверили чуть менее, чем древнему друиду, что будет легче идти этим путем, и ни одного дня ещё не прожили налегке. Гейл стал бесполезен примерно сразу, как выломал ноги на неудачно окончившимся свободном падении, и если их ему вылечили Шэдоухарт с Анселмой совместными усилиями, то сфера отяжелела, кажется, в десяток раз, её так и не успокоил достаточно ещё ни один в отчаянии пожранный им магический предмет. — Честно, я думаю, что если и остальные узнают больше, даже больше того, что ты уже знаешь, то вы захотите прогнать меня, несмотря на все мои, — Гейл ведет широко рукой, будто не валящиеся амальгамы сталактитов им на головы его заслуга, — невероятные достоинства. — Гейл, я знаю только то, на тебя что-то напало, и теперь оно заперто в твоём теле в виде некрозной татуировки, — Анселма протирает ему лицо от засохшей крови мыльной тряпкой, как будто пытаясь стереть ту крошечную искру самолюбования. — А ещё я мою тебя в реке. Куда мне тебя прогонять, в глубину? Шэдоухарт потом будет спрашивать, куда я тебя дела. А если я начну врать, она все сразу поймёт. Гейл понимающе хмыкает, дольше моргая, позволяя заботиться о себе — стоит признать, если бы она его не держала, он бы рухнул в воду со своего камня и так и остался лежать в ней ничком, изображая отголосок Гейла из Глубоководья, ныне же просто Гейла из порченного портала в скале. Архимаг, выпотрошенный от своих способностей, человек, боящийся громких звуков и молчания бездонного множества глаз — они смотрят отовсюду, куда бы от них деться, некуда. Смотри на меня, посмотри, пожалуйста. У паука восемь глаз, он спит, повиснув вниз головой, если испуганно вскрикнуть, он за криком упадет следом и сожмет больную голову ладонями, топя их в волосах цвета заботливо свернувшейся над раной крови. Гейл извиняется, все ещё помня, как она в завезях плетения трепетно потянула его за руки, словно бы приглашая пойти за собой, после обрушивая его в кровавый, удушливый туман и мириад трупов под гранатово-красным солнцем — и перед концом света он ощутил поцелуй. Мистра молчит, но она повсюду, неумолимая. Он так скучает, что собственное горло выворачивает себя наизнанку от вины и стыда. Она все слышит, все видит — как сильно она разочарована? Как сильно соскучилась. Веселят ли ее достаточно косноязычные пикси, извечные дочери, прошлое под забралом Хельма, падение Гейла из Глубоководья до обречённого приключенца. Последнее — наверняка, самое любимое, потому что ещё только в процессе. — С твоей стороны, я бы рассматривал это как удобный вариант развития событий. Но поверь мне на слово, лучше этого не делать, — он поводит плечами. — И это не татуировка. Точно не такая, как у тебя. — Хочешь такую же? — Анселма тыкает себе пальцем в лоб. — Это жук, у него два кулака. — Разве их не должно быть шесть? Анселма непонимающе моргает, отчего Гейл вздыхает «ну, насекомое же», потёрев уставшие глаза — извечное заклинание ночного зрения заставляет видеть больше положенного человеческого, но не похоже, что скоро можно будет перестать им пользоваться. — На шесть мне бы не хватило лица, —как-никак поняв замечание, она опускает тряпку в воду прополоскать ее от крови, — давай я покрещу тебя, я ведь теперь жрица рыбного бога. — Разве ты теперь не их божество? — иронично спрашивает Гейл, наблюдая за ней. Хочется прикоснуться, хочется убедиться — правда ли это так просто, просто позволительно. Шэдоухарт трогает ее колени, они вместе спят, когда Анселма не перекидывается в паука, заплетает ей волосы, и они обе проклято хохочут, понимая, как по-сестрински похожи подруга на подругу; Астарион её сторожит, но от кого, чего? — гладит её по шее под волосами и спине, иногда требовательно дёргает за локоть и шепчет холодно в оттопыренное ухо, заставляя ее прыснуть от смеха и оттолкнуть его. Но Гейл так не может, не хочет, он знает, она также смеётся, отрывая в пылу драки голову двергару. Она принесла голову Нере владыке миконидов, и они воспели её, как жизнепевицу. Белые, паутинные волосы дроу так и остались несчастными ошметками на рукавах ее лёгкой брони. Она пугает его до ужаса, и этот ужас елозит в костях, проскальзывает меж ребер и вот-вот упадет в низ живота. — Я слушала одним ухом, если честно, — она хихикает, доставая мыло из своего прилипшего от влаги красного топа и натирая им пальцы, — пусть будет круг. Она рисует ему на лбу, и Гейл подчиняется маленькой игре в крещение, нырнув под воду, и так в жизни радостей никаких не осталось, кроме как смыть с себя липкую грязь и гниль и не обжечь ослабевающие руки о край не успевшего остыть походного котла — Анселма же обожгла об него живот, наверняка, чтобы теперь ее все отгоняли даже от мысли о помощи в готовке. Гейл, вынырнув, смотрит на руки перед собой, со лба капает красное прямо в ладонь и, кажется, надо срочно выдохнуть. Женщина перед ним вся в шрамах, и некоторым из них он успел стать свидетелем. Как рассекла трижды булава жреца Девы-боли низ спины до нежно-желтого жира под восторженные мольбы о пощаде — нужно было отвернуться, но он уподобился своим спутникам больше, чем предполагал. Вода достает ей почти до ребер, она зашла глубже чтобы сравняться с ним, но ему видно, что все ее нутро однажды было вспорото и безжалостно вывалено наружу. Анселма наклоняет голову, заглядывая ему в лицо снизу, не понимая, о чем он думает — о чем вообще может думать с таким отсутствующим выражением лица волшебник, знающий все на свете? О бесчеловечном яде, умаслившемся между ключиц, падении воздушных замков, вкусе мозга насытившейся до отвала лжегидры, испаряющейся серебряной крови иллитидов, разрезанной пополам на вроде кармана эльфийской груди? — Ты пялишься, Гейл. Тебе больше не нужна помощь? Анселма смотрит, как открываются края круглой раны, полыхнув перламутровым, не некротическим зелёным — она думала, что точно будет зелёный, как у ее тлетворных спор. Оно такое яркое, тьмой это назвать почти преступление, пусть оно и холодное, расползается от груди и прямо в руку, разрывая плоть и не давая ей срастись, заставляя истекать понапрасну, от того Гейлу так плохо, что он валится с ног и едва не теряет сознание. — Извини меня, — Гейл накрывает ладонью это магическое зарево, выдающее его с потрохами, — Ты правда не помнишь, откуда они? — Не-а. Может быть, какой-то идиот, умеющий держать хирургический нож только в зубах, принимал у меня роды. С одной стороны я бы хотела узнать, а с другой — навряд ли я стану счастливее от этих знаний. — Незнание, конечно, порок, но не думаю, что в твоём случае. Анселма фыркает, убрав прилипшую к щеке прядь волос, выпавшую из-за уха— и в чем он, собственно, не прав. Всегда оказывается прав, странный человек, это даже немножко раздражает, словно неумолимое присутствие неназванного божества вокруг. Перед тем как выйти на берег, Анселма вручает ему скользкий брусок этого почти белого, розмаринового мыла, оно горестно плюхается в широкую ладонь. — Я сильно уродливая? — слова выпадают изо рта ломко, как яичная скорлупа. Шэдоухарт дёргает отрезок нитки зубами, и Астарион вскрикивает так, что эхо от каменных сводов ещё три раза повторяет за ним, словно дразнясь. Гейл рассеянно оглядывается на них, как Астарион взывает к совести жрицы за нечаянную жестокость — Шэдоухарт только закатывает глаза, ну и ходи ты дальше с рукой, болтающейся на лоскутке кожи, пожалуйста. — Что? Нет, — Гейл останавливает собственные руки буквально в мгновениях от Анселмы, ну вот же оно, бронзовое с зелёным отливом плечо, — нет. Ты пережила ужасные вещи и выжила, эти… увечья свидетельство твоей силы, и разве нет ничего прекраснее этого? Шрам на голове начинает зудеть от его слов, Анселма почесывает за ухом между сырых переплетений волос. Они неудобные, но она не может их отрезать — кому-то они точно нравились, он разозлится, если она это сделает. — А ты как же? Ты также думаешь о себе? — Я сам виноват в том, что со мной случилось, это совсем другое, — Гейл показывает пальцем на берег и машет рукой, — иди к костру посушись. — Я тут погуляю, посмотрю ещё на твои попытки в стриптиз, — Анселма отпихивает скользкого миконида подальше, чтобы никто на нем нечаянно не проехался — на вкус они, как обычные грибы, и спасибо, что хоть больше не пытаются разговаривать, хотя Шэдоухарт так и не согласилась их есть, брезгливо выбирая пряные куски из флюоресцентно-цветного супа и бросая их на землю. — Да, плоть будет очень сексуально слезать с костей, смотри внимательно. — Хорошо, — Анселма довольно зажмуривается. Она остаётся сторожить — тащить его в реку было необязательно, но он сам захотел, может, это виноваты споры, тяжело витающие в воздухе по дороге ближе к грибной колонии. Вдыхаешь — и становится легко и весело, гул голосов в ушах нарастает, всем есть, что сказать, никто не умеет молчать. «Ни одного повторяющегося знака, как мне разобрать то слово на тирсу?», «как трахаются иллитиды, мозгами, щупальцами, всем сразу?», «если я унесу с собой щепоть, они же не рассердятся на меня, так?» — и поди разбери, это существует только в одной голове Гейла или разбросано индивидуально по всем. Но про тирсу точно его, Анселма сама поднесла ему круглую пластину в заброшенной башне жрицы Мистры, расскажи, расскажи мне, что знаешь. Он нахмурился, собираясь с мыслями, в свете лазурного пламени, обвивающего кисть ее руки, смотря в клейменную ладонь дольше, чем на незнакомые ей письмена. Шэдоухарт захлопнула книгу старых пьес и заглянула Гейлу через плечо, положив на него подбородок, чтобы тоже рассмотреть пыльную скрижаль. — На призме есть, кстати, подобные закорючки, только более витиеватые. — Тогда получается, что это всё тирсу, язык гит, — заключил Гейл, одаривая Шэдоухарт проникновенным взглядом. Чуть наклонивши голову, можно было мстительно стукнуть ее лбом. Анселма хихикнула. — О, мне пора, кажется, электричеством пахнет, — Шэдоухарт ущипнула себя за кончик носа, — надеюсь, что не из-за Астариона. — Спасибо, что подождала. — Да ну, будешь должен. — И что твоей душе угодно взамен? — Гейл заворачивается в протянутую мантию, они вежливо друг на друга стараются сильно не смотреть — какие красивые кристаллы; слоистые слюдяные камни; пестрые грибные шляпки; облизанный водой от плоти драконий череп; мерцающие яркими цветами мертвые микониды; выпотрошенные и обескровленные двергары, у которых они украли плот. Анселма рассчитывает ещё походить по берегу, может, развлечения ради поймать рыбу руками — или многозубой животной пастью, как пойдет. — А это должно быть приличным? — и как всё-таки трахаются иллитиды, он же наверняка знает, Анселма задумчиво постукивает себя по щеке. Омелуум не был враждебным и не пытался склонить ее пожертвовать ему свой кашеобразный мозг ради науки — но брызгающая с висков раскрошенного, продолговатого и мягкого черепа серебряная кровь, пахнущая душистым сеном, ей точно будет сегодня сниться. Гейл с опаской на нее косится. — Ну, ты уж постарайся. — Тогда мне надо ещё подумать, — она милостиво капитулирует, но чувствует, как её мыслей касаются, щекотно и нежно, Гейл фыркает со смешком. — Они делают это мозгами, как я сейчас.

***

И если Астарион ещё недовольно ворчит, продевая шёлковую нить в ушко круглой иглы, то остальным в целом все равно на его высокий шанс детонации — может быть Уилл был бы против или Лаэзель, но они уже ушли, по своей воле и не совсем своей, так что это неважно. Шэдоухарт отдает ему амулетик почти брезгливо и на благодарность только смеётся, не за что, избавь нас от близости этой селунитской мерзости поскорее. Потрескавшуюся плоть не получается затянуть магией, Анселма закатывает глаза и убирает с него освещенные голубым целительным светом руки. Трещина такая длинная — от шеи и витиеватой молнией через угол плеча упирается ровно в изгиб локтя между двух вздувшихся вен. — Можно попробовать зашить, — Анселма проводит пальцем по краю раны на сгибе плеча, и от нее тянет холодом, ужасом, она бы запустила в нее пальцы там, где магия начинается, внизу его шеи, и растянув, как податливое мокрое влагалище, вкусила бы этот ужас сама, но он слишком смертелен, им остаётся лишь любоваться. — Да обезболить даже нечем, Гейл же не Астарион, — Шэдоухарт мелко взбалтывает склянку алхимического огня и аккуратно кладет ее на место, в рюкзаке с припасами стало совсем мало зелий, а у единственной местной торговки они уже скупили и украли все, что попалось под руку. Астарион возмущённо простреливает ее взглядом — то что он нежить ещё не значит, что он бесчувственная нежить. — Можно сильно приложить его башкой обо что-нибудь. — Астарион! — Гейл в защитном жесте хватается за собственное плечо, сталкиваясь с рукой Анселмы, и она хмыкает, ободряюще его погладив по пальцам, мол, это ещё ничего, это можно перетерпеть. — Я чисто гипотетически предлагаю, — Астарион встаёт с хищным оскалом не предвещающим ничего хорошего над Гейлом, вооружившись иглой с ниткой и вином для обеззараживания, — ну и, надумал? Гейл отчаянно смотрит на Шэдоухарт, последний оплот разума, но она так увлеченно ищет что-нибудь, что можно превратить в жгут для него же, Гейл даже теперь жалеет, что увлекался эвокацией больше, чем остальными направлениями волшебства — какая польза от цепной молнии или дезинтеграции, если ты умер по собственной вине, не успев и слова поперек болезни сказать. — Тут есть неплохой камень, — отойдя чуть по песочному берегу, Анселма подпинывает в сторону спутников тяжёлый лазуристый кристалл ногой. — Селма, нет! Не надо меня ничем прикладывать, — Гейл трет переносицу, кажется, эта морщина меж бровей становится с каждым днём только глубже. — Сдается мне, что это плохая идея — пихать иглу в магический поток, который может рвануть и обрушить несколько сотен километров пещер вокруг нас, но кто я такой, чтобы судить, да? Астарион разочарованно всплескивает руками, поняв, что до чужих ран его опять не пустят — как голодно он облизывал ладони после того, как протащил на себе раненную Шэдоухарт, и как потом неистово терзал несчастных наемников, упиваясь ими, как на пиру в свою честь. В Андердарке ему критически нечего есть, кроме редких крыс и пауков, так что капля крови с разумного существа уже подарок. — Тогда остаётся только наложить жгут и наблюдать? — Шэдоухарт задумчиво чешет алеющую нездоровым румянцем щеку. — Хорошо, что личинка не может завладеть тобой, иначе это была бы просто катастрофа. Из горячечных снов, предвещающих неизбежный цереморфоз, нежная дева с этими ее влажными, медовыми глазами, точно как у Мистры, поберег бы ее кто-нибудь от таких, как он, впредь получше — заинтересованно вздыхает, это может быть нам полезно, почему ты молчал об этом? Откуда же ему было знать, что быть ходячей бомбой замедленного действия — это быть полезным и нужным, какое счастье. Шэдоухарт помогает затянуть жгут покрепче, плоть под холщовым обмотком слипается и чешется, и когда она завязывает узел на запястье, ткань уже намокает. — Это нехорошо, да? — она вскидывает тонкую бровь, хотя прошептать исцеляющее заклинание, но вспоминая, что оно все равно не сработает. — Ну, и в дело ты нас втянул, Гейл. — Я обещаю, что вам ничего не угрожает с моей стороны. Но если станет хуже, я уйду, чтобы не подвергать вас ещё большей опасности, чем есть, — Гейл с трудом заставляет руку вдеваться в рукава, но одеться очень хочется, чтобы этот постыдный отпечаток нетерийской магии не привлекал столько внимания. Анселма придерживает его мантию у ворота и напоследок, почти нечаянно прикладывает ладонь к сфере, укрытой слоем одежды и повязки — и она жадно тянется к ней, как голодное животное в поиске ласки. — Я тебя умоляю, куда ты пойдёшь? Я уже даже жалею, что спровоцировал Уилла уйти, бедный мальчик без нас окальмарится и так не помирится со своим дражайшим папенькой. — Правда, и все из-за тебя? — Анселма прячет руки за спину, склоняет голову вниз, глядя на Астариона, как на весёлый перевёртыш, косы соскальзывают с плеч. — Мы немного поссорились на… Не буду уточнять на какой почве, это уже не шибко важно, — Астарион рассматривает свои миндалевидные ногти, — но суть, думаю, все поняли, нашему волшебнику ни коим образом нельзя попадаться под око Абсолют, так что нам придется смириться с его… Кондицией. — Я даже не знаю, мне тебя благодарить за эту душещипательную речь или нет… — Гейл озадаченно хмурится, пытаясь вспомнить, тянулась ли сфера наружу так, как второе, но темное сердце. Вдруг оно обретёт разум, сведёт его с ума — у Анселмы красивая спина, надо всё-таки отвернуться, а то все шрамы запомнятся. — Не стоит, я знаю, я очарователен. — И местами омерзителен, — Шэдоухарт маскирует смешок в кашель, прижав кулак ко рту. — Я бы сказала, невыносим, — хмыкнув, миролюбиво добавляет Анселма. Астарион фыркает, ну и дуры, изящным жестом отбросив волосы со лба. Гейл облегчённо вздыхает, стягивая рукав мантии ниже по больной руке — все осталось как прежде, никто не собирается его бросать, никто не собирается неумолимо молчать, хоть он во многом и виноват, а у них нет выбора.