***

Андрей сначала и не понял, что его подстрелили. Отвлекала исполосованная спина, ноющая под весом рюкзака, поэтому, когда к привычной боли добавилась другая — жгучая, продирающая до кости как кислота — в бедре, он подумал, что от недосыпа начались галлюцинации. А потом из раны хлынула кровь, хоть пальцем затыкай, и он повалился на выжженную землю, телом ощущая вибрацию приближающихся шагов. Из залитых светом багровой луны руин показалась тень. — У тебя пять секунд, — оповестили его, а в лицо уставилось дуло винтовки. Оно и понятно, приперся на территорию горожан в шкуре врага; хоть бы нашивка с красным крестом на плече спасла. Андрей неловко вывернулся и закатал рукав комбинезона цвета хаки, показывая стрелкý метку на левом запястье — оттесненное каленым железом Око, что со временем расползлось язвой по коже. Знак того, что за мятежниками следят, денно и нощно; их тогда всех вязали прямо на митингах и клеймили как скот. — Я свой. — Чет не похож, — терпения у мужика было немерено, раз до сих пор не прикончил. Но сожаления за искалеченную ногу не наблюдалось, и Андрею оставалось только надеяться, что пуля не задела артерию. — Ладно. Извини. Ничего хорошего это не предвещало. — За что? — на автомате спросил Андрей. Отвечать не стали, просто ударив прикладом в висок. *** На обшарпанной стене перед ним белой краской для граффити была выведена надпись «БУДУЩЕГО НЕТ», которая плыла и качалась, как бумажный кораблик в весенней луже. Андрей с трудом разлепил веки и потряс головой; мозг будто пропустили через мясорубку и полными ложками закинули обратно в череп как попало. Чуть оглядевшись, понял, что находится в старой кочегарке; проходил через заброшенную, как он думал, промзону, где его и настигла пуля. Он был привязан к стулу — крепкому такому, с подлокотниками — будто созданному для того, чтобы на нем допрашивали людей. Сбоку чадила едва затопленная печь. С потолка свисала тусклая лампочка, но даже от такого света начали болеть глаза, так что Андрей смотрел преимущественно в пол. Правую ногу худо-бедно забинтовали, перетянув тряпкой прямо поверх штанины так туго, что она почти отнялась. Что ж, зато умереть от кровопотери Андрею больше не грозило — разве что сразу от тромба. Рюкзак у него, естественно, забрали, но он лежал неподалеку, дразня, как кость голодного пса.  На бетон ступила пара увесистых Мартинсов.  — Очнулся, золотко? — деловито поинтересовались сверху и таки заставили поднять голову. Тот же мужик, парень скорее, с бородой и в красной кожаной куртке. Высокий, как гребаный викинг. — Пять секунд, — напомнил Андрей. — И я опять вырублюсь. — Не вырубишься, — в общем-то беззлобно пообещал тот. — Не дадим. Пять секунд, чтобы объясниться, пять секунд, чтобы спросить. Пулю в лоб, вроде бы, пока пускать не собирались. Висок был разбит, Андрей чувствовал, как волосы под куцей шапчонкой слиплись, да и видел он правым глазом в принципе плохо. Постоянно моргал и щурился, но никак не мог навести резкость. — Откуда такой? — бородач придвинул Андрея к себе вместе со стулом, с визгом граммофонной иглы протащив по бороздкам трещин в полу. Вот он, траурный марш допроса. — Из плена. Его снова заставили выпрямиться, и содранная кожа на лопатках с искрами проехалась по наждачке спинки стула. — Это там тебя так отстегали? Андрей помотал головой. — Нет, — он подался вперед, чтобы горящий позвоночник ничего не касался. — И да. То есть, там, но, — врать смысла не было; под дых в любой момент могли пнуть так, что в чем угодно сознаешься. — Я сам. Тот аж присвистнул. — М-да, сильно я тебе по башке въебал, конечно. Ясно. Значит, был слишком галантным, чтобы шариться в его рюкзаке, а содержимое бы его удивило. Так бы может, и понял чего. — Имя хоть помнишь свое? — он будто всерьез обеспокоился. Горожане, конечно, сначала стреляли, а потом спрашивали, но пережив пару стычек, можно было обзавестись парой полезных связей. Или парой сломанных ребер. — Пиро.  — Пойдет, — в ответ удовлетворенно кивнули. — Букер. Вот и познакомились. Но у Андрея были другие планы. Пуля в бедре будто снова ожила, хардкорным пирсингом щекоча кость; как не раздробила — чудо, не иначе. Букер всем видом показал, что развязывать его не собирается, и его расположение нужно было как-то заслужить; Андрей снова обмяк под путами, согнувшись. Знал, что из-под вóрота от основания шеи виднеются уходящие вниз, до самой поясницы, налившиеся кровью рубцы, вкривь и вкось лежащие один на другом, как штриховка на гравюрах. Букер, естественно, продолжал задавать вопросы, устроившись на тюке с тряпьем, что служил ему койкой. Как попал в плен? Идиот, что ли, сам себя пороть? Раз сбежал из загребущих лап патрульных, значит, опаснее, чем они, а тогда какой резон мне тебя отпускать? Ну, и коронное: — Почему я должен тебе верить? Тут Андрею крыть было нечем. — Сними с меня перчатку, — он опустил глаза на шерстяную, с обрезанными пальцами и вылезшими нитками митенку. В вязаных рядах кровь запеклась, надо бы постирать. — И за руку возьми. — Че? Букер действительно был не в курсе, это хорошо. Андрей шмыгнул носом, из которого от вечной сырости вокруг последние несколько дней безбожно текло. — Долго объяснять, — он с трудом пошевелил запястьем под веревкой. Красно-белые полосы на коже обещали вскоре эволюционировать в синяки. Уж что-что, а связывать Букер умел надежно. Тот послушался, из любопытства, или просто подумал, что последние мозги Андрею отбил; стянул перчатку, помешкал, и засунул себе в карман. — Обжегся, что ли? — он равнодушно уставился на розоватое пятно в центре ладони. И правда — как будто волдырь лопнул. И сжал его руку. Эту часть Андрей ненавидел всем сердцем. И еще больше ненавидел то, что следовало после — вселенское раскаяние. Он впитывал, он чувствовал, что тяготило Букера, проживая его эмоции как свои, пока болезненную круглую бляшку на ладони жгло в унисон с червями рубцов на спине — он чуял кровь. Много, что ручьем текла из рваной раны на животе, он слышал дыхание предсмертной агонии. — Стреляй, — буквы делились на слоги, как автоматная очередь, а Букер стоял, сжав в руках оружие. — Братан, не вывезу. Слипшиеся от пота кудри, россыпь татуировок на лице. У него когда-то было имя, но на надгробной плите выбьют лишь кличку, чтобы родные никогда не нашли; у него когда-то было имя, и он умирал. А Букер ничего не мог поделать, но теперь это была уже проблема Андрея, которого изнутри раздирало от всепоглощающего чувства вины. Не спас, не уследил, некуда бежать, и вот судьба друга отдается на откуп шальной пуле в магазине. — Стреляй. И Букер выстрелил. Это не было видением, скорее осадочным концентратом эмоций и мыслей, проходящих через него как через фильтр, забивая систему скорбью и отчаянием, и болью, что должна была усилиться во имя искупления. Андрей не помог, не защитил, это его вина, это его величайшая вина —  — Это че такое было?! Букер уже поднимался с пола, ага, с непривычки могло и уложить. Андрей почти уткнулся носом в колени и тяжело дышал, чувствуя, как от напряжения лопается едва поджившая кожа на спине. Его вело из стороны в сторону, как будто стул вмиг стал колченогим. Свет над головой померк, через звон в ушах едва пробивался чужой голос, повязка на бедре вновь стала мокрой. — Ударь меня, — выдохнул Андрей и резко вскинул голову, уже пугая Букера до чертиков. — Сдурел? — Бей, блядь, — Андрей уперся ногами в пол так, что пуля отравленным репьем впилась в мышцы. — Быстрее. Андрей втихоря надеялся, что бить, если и будут, то не по лицу, а потом по скуле садануло, будто гирей. Мозолистые костяшки расчертили кожу синюшным румянцем; вот теперь нормально. Рука у Букера была тяжелая, а меткость, сука, снайперская. Кажется, Андрея выстегнуло в глубокий нокаут, потому что когда он в следующий раз открыл глаза, Букер сидел перед ним на корточках и показывал… сколько-то пальцев. — Эй? — Три? — не угадал Андрей, и снова попытался отключиться, на этот раз чувствуя, как путы ослабевают. На саднящую ладонь обратно натянули перчатку, видимо, начав выкупать его фишку. Брать нужно именно за руку, и только когда он в сознании. Иначе не получится переложить на него вину. — Пиро, — его потрясли за плечи. — Прием. Нужно было кое-что проверить.  — В чем ты виноват? — слабо спросил Андрей. Букер задумался так крепко, что стал слышен скрежет метафорических шестеренок. — Что тебе вмазал? — А убийство друга? — Нет, — побелевшими губами прошептал тот. Но чувствовалось, что полегчало. А вот по вине Андрея погиб человек. Не первый, не последний — жизнь такая. Дар такой. Проклятый. — Вот так оно и работает. Передай другому, как игра в салки в детстве. Тогда и началось, только вот это были салки со смертью. Стоп игра, я в гроб прилягу.  — Так ты типа… святой?  — Нет, — началось, ну вот. Очарование ради разочарования. — Хуже всех грешников. Пулю достать надо, — пробормотал Андрей. — Дай мне рюкзак, — так, ладно, в этот раз обошлись без зубодробительных пощечин, чтобы в чувство привести. Было крайне херово внутри и снаружи, но боль потихоньку начала спадать до знакомого уровня. — У меня инструменты там. Букер приволок рюкзак, глядя, как Андрей на автопилоте разматывает побагровевшую повязку. Потом он суетливо расстегнул пуговицы комбинезона и кое-как спустил его до колен. Действовать надо было быстро; стоя было бы удобнее, может быть, но стоять он не мог. От раны уже в разные стороны поползли фиолетовые нити битых капилляров, а в центре куском желатина засел кровавый сгусток. А «инструментами» были ножницы, швейная игла с черной ниткой и полупустая фляга с водкой. Андрей плеснул на рану, размывая кровь, и залпом залил в себя остатки. Работал методично, потому что потрудиться предстояло знатно. Букер смотрел то на огнестрел, то на истерзанную спину, то и дело отводя глаза. — Да иди же ты, мать твою, — сквозь зубы прошипел Андрей, вгоняя ножницы себе в бедро. От нервных окончаний разбегались муравьи импульсов, иглами рассыпаясь под кожей. Пуля засела глубоко, но в конце концов поддалась, винной пробкой вылетев на бетонный пол. Несмотря на печь под боком, Андрея морозило, и пальцы начали дрожать, когда он штопал рану. Думал, что это происходит не с ним. Думал мало и плохо, потому что от боли отшибало рассудок. А если не cogito, то и не ergo sum, а значит, пред Белой Богиней не виновен ни в чем. Но круг замыкался, потому что Она покинула человечество из-за него, принявшего на себя вину предков. За техногенные катастрофы, что несколько сотен лет назад превратили землю в кровавый фарш. За голод, засуху, сбитый цикл солнца — взойдет оно завтра или снова на месяц застрянет за горизонтом? А в темноте жили чудовища, мутанты с головами животных и паучьими лапами, что искали себе пропитание. Они смертельно ранили друга Букера. По вине Андрея. По ноге ползли тяжелые капли маслянистой крови, в полутьме похожие на нефть. Черное золото, что обратило весь мир в проклятье Мидаса. Захлебнись богатством, раз не можешь реализовать его в ресурс. — Тебе, ну… помочь, может? — запоздало предложил Букер. Андрей наскоро соорудил тампон из марли и плотно перебинтовал бедро, в котором от зияющей пустоты пулевого ранения теперь мерзко тянуло. — Бухло есть? — просипел он. Букер медленно кивнул. Андрей ногой подвинул к нему фляжку. — Вот и поможешь. За тюком-койкой звякнула бутылка, щедро переливая спирт в подставленную тару. Вот, другое дело. Так и жить можно. Наполненная фляга отправилась обратно в рюкзак, про запас. — Так ты медик? — Нет, — Андрей вытер окровавленные пальцы о нашивку. — Мне одолжили, чтобы я мог сбежать. Букер нахмурился. — Без оружия? — Не ношу с собой оружие. — Как так? — от него снова начало сквозить недоверием. — Бегаю быстро, — Андрей покрепче сжал бедро. — Бегал. Пока ты меня не подстрелил. Для верности, Букер показал ему и свое клеймо на запястье: вот, мол, за общую идею в резню влипли. Дело тогда до свержения власти чуть не дошло, да только раскидало по разным казармам. Так и находили друг друга потом, по Оку. Андрею в тот раз чудом повезло отделаться лишь меткой и гематомой на боку, видать, подумали что совсем юродивый. Просто сказали: «пиздуй», вломили резиновой дубинкой по хребту и отпустили с миром.  А вот к следующему митингу патрульные его запомнили ой, как хорошо. Повязали с садистским удовольствием, до кровавой пены на губах, потому что уже знали — спишет все их грешочки. А он не мог выбирать, не мог отказывать, раз за разом терпя прикосновения чужих ладоней к своим, потому что сам был виноват в том, что родился таким. — Слышь, — его снова вытянули из болота мыслей. — Ты бы в этих шмотках по городу не рассекал. На колени бросили сверток черной одежды, от которой едва уловимо пахло чьим-то одеколоном. — Это твоего друга? — прямо спросил Андрей. — Да. — Спасибо. Берцы он оставил свои, больно уж хорошо размер подошел, вот спасибо доброму человеку. А за джинсы с ремнем, относительно чистую футболку и ветровку был очень даже благодарен, потому что так будет меньше бросаться в глаза. В том, что на него уже выдана ориентировка, Андрей не сомневался. За две недели странствий после побега ему на пути трижды попадались патрульные, но, к счастью, вниманием не баловали. Андрей оценивающе взвесил в ладони пряжку ремня, сложил его пополам и резко дернул за концы, проверяя на хлесткость. — Любишь пожестче? — Букер не удержался и хохотнул. Андрей не любил пожестче. Андрею вообще уже казалось, что он не любит никак. У него в рюкзаке были флаконы с заживляющими мазями, но использовать их часто было слишком дорогим удовольствием, поэтому он большую часть времени просто терпел. И поделом. Андрей осторожно просунул раненую ногу в узкую штанину, чтобы повязка не съехала. Потянулся за футболкой; хотелось поскорее прикрыть спину — и так слишком засветился перед без пяти минут незнакомцем. А тот все продолжал его изучать, как пришпиленную бабочку в коллекции.  — На косу упал? — А, это, — Андрей потер белесые шрамы над поясом джинсов. — В плену как-то раз живот прихватило. Я реально разогнуться не мог, а патрульные подумали, что работать не хочу, ну и отпинали для поднятия боевого духа. Оказалось, аппендицит лопнул, — он потуже затянул ремень. — Вот тамошняя медсестричка и искромсала по самые яйца. Как только не промахнулась. Хорошее было время, так-то — его потом целую неделю не трогали. Потому что были уверены, что не выживет. Андрей, правда, не стал уточнять, что тамошней «медсестричкой» был парень с погонялом Стед, тот самый черт из тихого омута, который притворялся забитым ботаником настолько умело, что даже Андрей поначалу купился.  — Ты, блядь, невозможный человек, — Букер устало закатил глаза. Ну вот, только встретились, а уже отшивают. Как всегда. Больше ничего не спрашивал, видимо, потому что не был готов к откровениям Андрея. Выделил ему несколько телогреек в качестве подстилки — хорошо он тут почивал на вещах бывших кочегаров — и даже место у чуть живой печки, потому что «ну сколько можно сопли размазывать». Так и решили ложиться спать.  *** Букер храпел в своем углу, ведь его больше ничего не тревожило, а Андрею предстояло раскаяться перед Белой Богиней. Она не хотела его крови, она не хотела его в составе своего воинства на небесах. Она игнорировала его существование.  Андрей, прихватив рюкзак, выскользнул за дверь кочегарки и опустился на колени возле стены. На ней пестрело несколько оппозиционных лозунгов, но больше всего — мата. Быстро стянул с себя футболку и вслепую запустил руку в скудные пожитки, привычно нащупывая плеть-трехвостку, которую сделал сам из кожаных ремешков и металлических бусин-наконечников для утяжеления. Боль Андрей не любил. Боли Андрей боялся. Но именно в этом была суть раскаяния. Он виноват, что позволил человеку умереть, он виноват в том, что его там не было, чтобы помочь, он виноват — Первый удар со свистом в ушах пришелся на правую лопатку, ветряным послевкусием холодя уже набухшие полосы. По одному удару за Мать, Дочь и Святую Душу как ритуал; четко вывязанные узелки на кожаных хвостах высекали огонь трением, имитируя адское кострище. По одному за умершего, убийцу и виноватого. И последний, за покаяние.  Андрей привалился голым плечом к стене и заскулил в ладонь. Вцепился зубами в перчатку, чтобы не взвыть в голос, чувствуя, как по подбородку стекает слюна. Первые несколько минут всегда были самыми тяжелыми, нужно было просто закрыть глаза и принять всю боль, что он заслужил. Ее не становилось меньше; он был лоскутным одеялом, где швы шрамов удерживали вместе кровоточащие куски вины и ненависти. Немного отойдя от шока, нащупал в боковом кармане рюкзака портсигар и спички, и закурил. Украденный у патрульных табак был дерьмовым, а папиросная бумага отсырела и ошметками оседала на искусанных губах. На вкус прямо как его жизнь. Андрей всхлипнул и посмотрел на черное небо. Он надеялся, что завтра наступит рассвет. *** Рассвет не наступил. Андрей снова приложился к фляге, как вернулся, а потом его растолкал Букер. — Пиро, подъем, — раздалось, как сквозь вату, прерывая очередной кошмар. Андрей спал на животе, неудобно подогнув под себя руки и уткнувшись носом в телогрейку. Вообще не мог понять поначалу, где он находится, день сейчас или ночь, и почему у него так сильно болит спина. — Ща встану, — пробормотал он. — Не ори. Пить не стоило, в самом-то деле. — Спишь тихо, пиздец, я думал ты помер. — И тебе доброе утро. Андрей кое-как сел, с безразличием смотря на стоящего перед ним Букера. — Вот я долбоеб, — сказал вдруг тот. Откровение века, конечно. — Ты ж, поди, голодный. — Есть такое. Нужно было еще раз обработать простреленное бедро, пока нога не отсохла. Андрей потянулся к ширинке, и Букер деликатно отвернулся, и забренчал какими-то чашками в углу. Дыра начала затягиваться, вроде. Кожа возле швов чуть припухла, но Андрей собирался снять их через пару дней, когда края получше схватятся. Бинты заканчивались. Как же все, мать твою, не вовремя. Букер притащил какое-то мясо сомнительного происхождения — в текущих реалиях это вполне мог быть и один из мутантов, что шныряли в сумерках. — Жри нормально, не последнее, — и подложил в тарелку с краю кусок хлеба. Достать приличную еду иногда было практически нереально, и приходилось перебиваться тем, что есть. Мятежникам особенно, потому что каждый улыбающийся рот норовил настучать патрульным после гостеприимства. Даже сейчас Букеру ничего не стоило подмешать что-нибудь в мясо и сдать бессознательное тело Андрея на первом же посту. Но желудок уже начал переваривать сам себя; все вокруг будто могли обходиться без еды сутками, когда Андрея начинало мутить уже часов через двенадцать, а потом и вовсе скручивало в спазме. Его то по три дня кряду выворачивало желчью от голода, то он, дорвавшись, впихивал в себя все, до чего мог дотянуться, потому что не знал, когда в следующий раз удастся поесть. Как ни странно, за четыре месяца в плену проблем с этим было меньше всего, потому что патрульные не хотели, чтобы их всепрощающий ягненок на заклание вдруг откинулся от недоедания. Кем бы ни был приготовленный Букером «мутант», после смерти он по вкусу напоминал курицу. Тот и сам ел, и между делом сообщил, что вообще-то, уже полдень. Андрей хотел бы сказать, что выспался, но вина тянула на дно преисподней и во сне, и легче не становилось. — Спасибо, — он отставил пустую тарелку. Было бы неплохо попросить чего-нибудь в дорогу, но это казалось слишком уж наглым. — Потом поедим еще, — сказал Букер, видимо, заметив, что у Андрея какой-то пунктик по этой части. — Отлежись пока. — Мне идти надо. — Куда? — В Колыбель. — Так, — Букер вздохнул. — То, что ты блаженный, я уже понял. Но идти в Колыбель? В одиночку? Че там у вас, фанатиков, курят? Андрей поморщился. — Я не фанатик. Букеру не стоило знать о свежих кровоподтеках, потому что он не был ни в чем виноват. И Андрей бы тоже хотел не быть виноватым. — А кто тогда? Зуб даю, Белая Богиня к тебе во снах является и в макушку целует. — По макушке меня бьют прикладом, забыл? — Андрей запустил руку под шапку и потрогал голову. Это же надо было за один день столько дерьма огрести, чуть самого себя не превзошел. А ему, кажется, за не сильно долгую жизнь по сотне раз отбивали каждый орган, пока не выучил, наконец, анатомию. У Букера тоже были шрамы, покрытые толстыми слоями татуировок, видно, что и сам через многое прошел, а ведь был если и старше, то ненамного. Татуировки самого Андрея были лишь лирическим отступлением, но рисунки делали его заметным; в фазе юношеского максимализма он об этом не думал. Даже не удавалось толком озлобиться, и он все равно тянулся к людям, доверял, влюблялся. И никак не мог искупить вину. — Придется тебя сопровождать, видимо, — Букер похрустел костяшками пальцев. — Как раз хотел друзей навестить. Помянуть там, — он осекся. — Ну ты понимаешь. Андрей понимал. Как никто другой. Как понимал и то, что Букер-то, по сути, был у него в долгу: во-первых, из-за его чертова ружья Андрей теперь дико хромал; во-вторых, потому что облегчил его муки. Было еще и «в-третьих», но о нем Андрей не сказал. — Ну тогда пошли, — он подхватил рюкзак и поднялся. «БУДУЩЕГО НЕТ» светлячком моргнула вместе с лампой. — Ты бы подождал, пока заживет, — голос Букера звучал как-то виновато, ну вот, приплыли. Еще не хватало, чтобы он теперь себя этим грыз. — Я не могу ждать. Букер потянулся за висящей на спинке стула красной кожанкой. — Я тебя не потащу, если нога откажет. — Потащишь, — заверил его Андрей и направился к двери. *** В детстве Андрей не понимал, почему у него так болят ладони, и зачем на них круглые отметины прямо в центре, где кожа была почти прозрачной, как хвост медузы. Он не понимал, почему виноват в том, что соседский мальчишка разбил чье-то окно, а здороваться за руку тогда было так почетно. Как взрослые, со взрослыми. Это были приветствия, это были случайные касания. Рука об руку, и вот он уже знал о том, что родная мать ждала дочь, а не сына; о том, что у отца уже много лет как была другая женщина, но они не были в этом виноваты. И никто не был. Кроме Андрея. Он поначалу как мог переваривал это в себе, но неокрепший рассудок все грозил не справиться.  И однажды это произошло. Вечно беременная бездетная соседка сама схватила Андрея за руку и исступленно провыла, что видит в нем спасение. И его обдало, как пламенем, ее бесконечной болью, спрятанной в четырех грядках-могильных холмиках в огороде. Нищета довела до помутнения, и она уверяла, что в ее доме всегда поют ангелы; долго благодарила потом, ведь от «исповеди» стало легче, и «да храни тебя Белая Богиня». Но Она уже тогда внесла Андрея в черный список, ведь он был виноват в том, что не остановил несчастную мать-убийцу, что не предотвратил этот ужас. Андрею было восемь, и тогда в его русых волосах появились первые белые пряди. А к вечеру накрыла истерика, потому что он никому не мог рассказать о том, в чем он виноват, и не понимал почему; мир словно раскололся надвое, а из отметин на ладонях потекла кровь. И тогда очередной сожитель матери, так и не дождавшись, пока «этот выродок заткнется» отлупил его ремнем: толстым, кожаным, с тяжелой пряжкой. «Нравится тебе, да»? — издеваясь, спрашивали его, пока удары по накатанной дуге ложились на вспухшие красные полосы. А он не мог ответить, потому что до крови вгрызался в костяшки пальцев, пытаясь снова не зареветь. В голове наконец-то стало пусто. Той ночью, лежа на животе и отходя от порки в своей комнате, Андрей понял, что боль выгоняет из головы любые мысли. Он тогда не знал латынь, но знал, где хранится тот самый заветный ремень. По домам радиоактивными тараканами ползли слухи, возле забора начинали собираться люди, выклянчивая билетик на небеса. Андрею не поклонялись. Его просто использовали. Чтобы искупить их вину и не думать, не думать, не думать, он поначалу до фиолетовых борозд хлестал себя ремнем по ляжкам и где мог достать, но опытным путем выяснил, что по спине было больнее всего. А для удобства стоило обзавестись плетью. В пятнадцать Андрей покинул родной поселок и ушел жить к отцу и его новой жене. Слухи пошли за ним. Вины становилось все больше, она копилась в нем как гной; седых волос тоже становилось больше, и их уже было не скрыть кепками и шапками. А вот руки скрыть было можно. И в жару и в холод — он сменил несколько пар перчаток без пальцев, пока рос, взрослел, пока учился давать сдачи, чтобы их перестали отнимать — и стало, вроде бы, чуть проще. А к двадцати годам волосы стали полностью белыми уже скорее по инерции. «Ну ты блонда пергидрольная», — ржали мужики, и даже, кажется, ждали когда начнут отрастать темные корни. Да Андрей, может, был бы и рад. А потом привык. Он вообще со многим уже смирился. И вот теперь шел в Колыбель, на последнее покаяние к Белой Богине, в надежде, что она ответит. Потому что за четыре месяца в плену его ресурсы иссушили до предела. Потому что его чем-то накачивали, чтобы не сопротивлялся, а после препаратов крыло диким отходняком. До сих пор иногда потряхивало, а он даже не знал, на что его там подсадили, но бухло пока спасало.  — Ты очки носишь? — спросил вдруг Букер. Они не разговаривали с тех пор, как покинули кочегарку, потому что Андрей мысленно писал свои мемуары. — Нет, я просто нихера не вижу. В потемках особенно, но на ощупь как-то пробирались; так даже безопаснее было. Но под ноги смотреть стоило, потому что никто не мог предсказать, как именно мутировал город. В том, что тебя могла сожрать матушка сыра земля не было ничего удивительного. Андрей хромал, на что Букер задумчиво хмурил бороду. Ему бы палку какую найти, чтоб опереться, но как назло подходящих не было. Зато перед ними маячил некогда золоченый крест одной из часовенок, что откупом Белой Богине все еще были понатыканы то тут то там. — Тебе пора менять повязку. — Еще че скажешь? — Андрей взъелся не на шутку. Возле часовни находилось старое кладбище, и меньше всего ему хотелось снимать здесь штаны, чтобы случаем не оскорбить ну примерно всех. Рана зудела; зудела и спина — ну, значит заживает. — От гангрены помрешь так, — его схватили за рукав и потянули в сторону оградки. Больное бедро тут же пронзило шипастым кóлотьем, и Андрею первый раз за много лет стало жалко именно себя. Его постоянно куда-то тащили, трогали, тормошили, не считаясь с его мнением; как будто единственным его осознанным решением было самобичевание. А остальное от него не зависело. — Блядь, ну куда, — он вцепился в куртку Букера, когда комковатая земля ушла из-под ног. — Можно же нормально сказать. Об Андрее ходили мифы, что он боли вообще не чувствует. В Букере резко проснулась совесть, и он повел его уже медленнее, поддерживая под локоть. Джинсы прилипли к бедру, придется отмачивать спиртом. Значит, из швов все же подтекала кровь. — Давай, не трусы ж ты снимать будешь. Я на стреме постою, — Букер резво огляделся. — Богиню там попрошу, чтоб глаза закрыла, — он вздохнул, видя, что Андрея шатает между стен, как юнгу на палубе. — А я говорил, подождать надо. Еле ходишь, великомученик, бля. Андрей принципиально отвернулся и спустил с плеча лямку рюкзака. — Чем быстрее все кончится, тем лучше. — Че ты там кончать собрался? — и, не дождавшись ответа, Букер добавил: — Давай, раз-два, как в армии. Армейская подготовка у Андрея была весьма своеобразная, но делать перевязки он умел очень даже хорошо. Себе в основном, только с примочками на спине было иногда неудобно изворачиваться, но потом научился и этому. Он не сказал бы, что стеснялся больной кожи, потому что один хрен — раздевался перед кем-то очень и очень редко. Это просто Букеру несказанно повезло. Закончив, Андрей затянул ремень. Все было не так уж и плохо, на самом-то деле, просто бинт чуть сбился, и сукровица вытекла. — Доволен? — он обернулся к силуэту в проеме двери. — Что на жопу твою тощую посмотрел? — не остался в долгу Букер. Посмотрел, значит. Чей-то взгляд на себе Андрей чувствовал и до сих пор. — Можешь откормить. Букер ответил что-то вроде «непременно», а до Андрея вдруг дошло, что покрытые красными балахонами статуи святых были вовсе и не статуями. А потом ему накинули удавку на шею. — Пиро! Их было трое, и из-под красных подолов виднелись штанины комбинезонов цвета хаки, и те самые пиздец удобные берцы, которыми было пиздец как больно получать по ребрам. У Андрея воздух в легких закончился еще до того, как его с силой ткнули носом в пол и скрутили руки за спиной. Вокруг шеи была все так же затянута веревка, что служила кому-то поясом, а над головой загрохотали первые выстрелы. — Снять стрелка, — сухо приказали откуда-то сбоку. Букер. Он говорили про Букера, который с винтовкой не расставался и во сне. — Флагелланта брать живым. Андрею было стыдно за то, что его так просто одолеть, что у него все тело было одной огромной болевой точкой, и он был бесполезен в боях. На митингах, в принципе, тоже. Только и мог, что рисовать плакаты и кричать лозунги, а теперь видел только капающую на каменный пол кровь. Брать живым. Что может быть хуже? Патрульные отстреливались, но когда рядом с Андреем упало первое тело, он только вздрогнул и закрыл глаза. Крови вокруг стало в два раза больше, а потом с пульсирующей болью спины свалился груз. Он считал. Их было трое. Он ждал еще один глухой удар, который решит его судьбу. Третье тело упало возле двери, как донеслось на слух. Андрей замер. — Подъем, — рядом с головой уперся приклад винтовки. — Мушкетеры отдохнуть прилегли. От облегчения закружилась голова — Букер был жив, в одиночку вывез всю перестрелку. Андрей наконец смог ослабить удавку и закашлялся. — Не ранен? — прохрипел он. — Чуть оцарапало, — Букер протянул руку и помог ему подняться. Куртка на левом плече была порвана, опаляя края свежим багрянцем. — Жить буду. Андрей подумал, что быть может, Белая Богиня и вправду за ним присматривает, раз его каким-то чудом не пнули по простреленной ноге. Из носа шла кровь, но в целом — больнее не стало. Агония бодрила при забегах на короткие дистанции, но на длинных он выдыхался очень быстро. Пол часовни пестрел красными лужами, что расплывались возле балахонов в тон. — И почему ты до сих пор такой пацифист? — Букер оценивающе посмотрел на дело рук своих. — Прикинь, если тебе штурмовуху дать. — Я умею стрелять, — сказал Андрей, потому что, вообще-то, это было правдой. Отец позаботился в свое время. — Могу разобрать и собрать эту хероту по нормативу. Я просто… — «не понаслышке знаю, что творят вооруженные люди», — не сказал он. — Трус, может быть, — Андрей шмыгнул носом, что аж до мозгов пробрало, и сплюнул на пол. — Прости. У меня есть мазь, пиздатый обезбол, мне подогнали, ага, — он потянулся к рюкзаку, чтобы в глаза Букеру не смотреть. — Да не надо, — отмахнулся тот. — Это ведь не у меня спина в мясо. У него и кровь почти не шла, но все могло быть куда хуже. Нужно было уговорить Букера не ходить с ним, но тот ведь сам заладил — по пути, да по пути. Как будто бы именно в этом вины Андрея не было, хоть он и был уверен, что была. *** Андрей не мог долго находиться на одном месте; из-за своей природной суетливости, из-за того, что сама почва его как будто отторгала. Из-за своего дара. Он перебивался случайными заработками, обычно до тех пор, пока в нем не узнавали того самого странствующего «блондинчика с отметинами». Сожми его ладонь, и ужас грядущего завтра отступит, ведь он своей кровью смоет твои грехи. Ведь именно для этого Белая Богиня и послала его сюда, на бренную землю. Отметины не кровоточили с детства. Белая Богиня если куда и послала Андрея, то только на три буквы; нот было всего семь, но молясь, он не попадал ни в одну. И Она молчала, а в молчании ей вторили небеса. Влачить такой крест на исполосованном горбу было тяжко, и Андрей, как мог, старался не выдать себя, но в конце концов безбожно палился и сбегал из домов, общин, руин. Каждое признание отнимало минимум год жизни по его ощущениям, а значит, он должен был умереть еще вчера. И таких «вчера» было очень и очень много. А некоторые «сегодня» были и того хуже. Андрей как-то около месяца подрабатывал механиком, ковыряясь в железных кишках машин, что были больше не на ходу. Транспорта после катастрофы и так было мало, по улицам ползали в основном собранные из разных запчастей гибриды и пугали жителей окрестности своим утробным гулом. Гибриды дохли как мухи, но были очень действенны в подавлении мятежей. Мятежники дохли вместе с ними. На территории цеха Андрея почти не трогали, если не считать единичных тычков в спину; и вроде бы, все было хорошо, даже слишком. Так обычно не бывало, и за каждый спокойный день стоило прожить два в преисподней для равновесия.  — Это моя вина, — рыдала падчерица хозяина, рыдала у Андрея на плече, каясь за две расстегнутые пуговицы на воротнике униформы; слишком вызывающе, не ведала, что творит, не стоило идти к пьяному отчиму посреди ночи, а теперь мучилась так, что от позора хоть вешайся. Ее звали Мира, и она не была ни в чем виновата. Они с первых дней как-то сдружились, а хозяин недобро поглядывал на них из-под кустистых бровей. «Дело молодое, Мирка, — ворчал он. — Но смотри у меня». Пару раз в красках изложил чем, что и как отобьет Андрею, если посягнет. Мужики посмеивались, что ну вот характер у хозяина такой — вспыльчивый. «Ты поосторожнее с ним, Пиро, или как там тя по батюшке, если причиндалы дóроги». А Мира иногда приносила ему обед, лихо уворачивалась от неумелых подкатов, и любила корпеть над механическими схемами. Им было не с кем поговорить, поэтому они говорили друг с другом. Но в один день Мира зашла к нему в подсобку попрощаться. Андрей тогда сам стянул испачканные в машинном масле обрезанные перчатки и взял девушку за обе руки, переплетая их пальцы. Это была одна из самых сильных волн чужой боли, которую он на себя принимал; но он знал, он чувствовал, что боль Миры в действительности была во сто крат хуже, но ее было не передать словами. Ее можно было только связать нитями эмпатии вместе со стыдом и бессилием. Вместе с виной. Не уберег, не защитил, и в том, что не отомстил, тоже был виноват. Мира была жертвой, но насильник внушил ей обратное. Андрей мог всего лишь прибегнуть к дару, чтобы она поняла — она не виновата. Он мог только бесконечно долго извиняться, а потом собирать свои и ее вещи в потертые рюкзаки, потому что оба не могли здесь больше оставаться.  Мира направилась к сестре, но Андрею уже заведомо не было там места, поэтому он просто тащился рядом молчаливым эскортом. У него даже не было оружия, а Мира носила на поясе кобуру. На перекладных они добрались до соседнего поселения гражданских; сестра Миры с порога ткнула Андрею в челюсть дулом калаша. — Спасибо, — сдержанно кивнула она. — И проваливай, Богини ради. Мира успела помахать ему рукой на прощание, и дверь перед носом захлопнули так, что над косяком затрещала штукатурка. Когда Андрей понял, что Мира теперь в безопасности, он первый раз отхлестал себя плетью до крови. *** — Земля такая мягкая, копай да радуйся. — В тебе умер гробовщик, — Андрей устало оперся о черенок лопаты. Зарыть тела было их с Букером коллективной идеей, потому что и ответственность за появление этих блядских тел тоже была коллективной. А кладбище под боком прямо само было готово принять в свои радушные объятья почивших патрульных. Да и те, кто пойдет по следу тех, кто пошел по следу Андрея, на трупы не наткнутся. Догадались уже, поди, что он в Колыбель попрется, весь такой праведник в терновом венке. Андрей больше делал перекуры, чем копал — нога начинала трещать по швам, когда он упирался ей в стальное полотно, вгоняя в рыхлую почву. Да и с мощью и энтузиазмом Букера — даже раненого — яма росла в два счета. «Всех троих в одну могилу, — определился он. — А то чести многовато будет подонкам».  Лопаты они нашли в сторожке неподалеку, вот уж действительно — удачный день. А в удачные дни Андрей не верил; не в его случае, точно. В его случае обязательно наступала расплата. Вот и земля была до странного рыхлой, как будто ее взбили венчиком. Управились быстро, осталось только притоптать могилку сверху, чтобы так не выделялась. По надгробиям гулял ветер, эхом разнося имена на полустертых табличках.  — Пиро, — позвал Букер, и как-то вдруг замер с лопатой наперевес. — Тебе не кажется?.. — Кажется, — согласился Андрей. Ночь, кладбище, свежие трупы на подходе — свежий корм. После пролитых на землю ядерных слез мутировало не только все живое, но и мертвое, и то, что питалось мертвым. А между тем, оно было не прочь и закусить чем-нибудь живым. Когда из соседней могилы, покосив крест, вылез первый трупный червь, Андрей оцепенел настолько, что перестал дышать. А потом от души саданул лопатой по белесой макушке, ну или по заднице — хрен его разберет. Червь запищал, но сдал назад. За спиной Букер уже перезаряжал верную винтовку, тогда как из колыбелей трупов несостоявшимся зомби-апокалипсисом поползли полчища личинок. Они не становились трупными мухами, завершая ступень эволюции как корм для более крупных мутантов. Иногда они пожирали друг друга. Им было в общем-то без разницы, что перерабатывать в удобрение для бесплодной земли. — Да откуда их столько, — свирепо выдохнул Букер, отстреливая уже шестого по счету. Они лежали тут же, сдутыми мешками прикрывая разрытые могилы. Кое-где виднелись кости и черепа. — До сторожки добежать сможешь? Это было букеровское неявное «не мешайся», хоть Андрей и успел, как мог, рассечь пару слепых голов ребром лопаты. Брызгала слизь, пары которой в большом количестве были токсичными. Над землей поднимался легкий дымок. — Пиздец, валить надо, — натянув ворот футболки на нос, пробубнил Андрей. — Крыть начинает. — Поддерживаю, — Букер прострелил еще одну червячью башку и отступил. Для своей неповоротливой формы черви были слишком резвыми, они кишели на останках и уже начали ввинчиваться в свежее захоронение. Андрею казалось, что он снюхал дорожку ядреного напалма, от которого так вдарило по вискам, что Букер едва успел его поймать. Он и сам кашлял то и дело, прикрывая лицо рукавом. Оба поняли, что бежать не могут из-за Андрея, и тот честно попытался ковылять быстрее, но бедро уже и так горело огнем. — Бля, на спину тебя взвалить, что ли, — прикидывал Букер, отчаянно озираясь по сторонам, откуда продолжали ползти черви. — На кровь, суки, кидаются. От тел патрульных уже остались одни кости. Земля снова заурчала. Но в этот раз звук был неорганическим.  — Гибрид, — Андрей прислушался. — Модели ВД-61616. Он лично несколько лет назад перебирал движки таких монстров — тогда еще не знал, что это были заказы от патрульных. Бежать от них было бесполезно, поэтому он с силой потащил Букера за ближайший памятник, но там тоже копошились черви, а от трупной кислоты глаза слезились так сильно, что под светом звезд было и собственной руки не разглядеть. На кладбищенскую землю пал свет фар, и одновременно с этим разинувшему пасть червю всадили пулю в его тупенький мозг. Из гибрида крикнули: — Помощь нужна? — Пиздато справляемся, как видишь, — Букер вскинул голову и радостно захохотал. — Даже не обосрались почти. Из кабины водителя выглянул лохматый парень в очках. — Уверен? — язвительно спросил он. В это время мрачного вида пассажир высунул татуированную руку в окно и отстрелил еще одного мутанта: — Ебать тир. Приз будет? Водитель изнутри открыл дверь в кузов гибрида, как бы приглашая. — Я буду, — продолжал отбрехиваться Букер, а потом первым подсадил Андрея, помогая тому влезть на ветхое кожаное сидение. — Давай, давай, прижми жопу, ща трясти будет, — ага, как будто Андрей, определивший модель на слух, этого не знал. Букер закинул их рюкзаки на пол и устроился рядом с ним. — Ну, понеслась, родимая. Тряхнуло, и в самом деле, знатно — такая уж у ВД-шек была фишка. Андрею повезло схватиться за ручку возле грязного оконца, а вот Букера подкинуло со смаком. Но потолок был обит мягкой кожей, так что его макушка не особо пострадала. — Вы меня, конечно, пардоньте, — вкрадчиво начал водитель. — Но я этого чуда в нашем отряде не припомню, — он посмотрел на Андрея в зеркало заднего вида. Лицо второго парня, наполовину скрытое козырьком кепки и светлыми прядями волос, ничего не выражало. Андрей вытянул руку с закатанным рукавом, показывая ему клеймо Ока. — Пиро. — Понял, — водителю, кажется, этого хватило. Хоть кому-то. — Тоже поймали, значит. Трое на двое, меченые — лохи. — Я так-то тебя прикрывал, — огрызнулся пассажир, перезаряжая пистолет. У него чуть патроны не рассыпались от скачков по кочкам. Водитель фыркнул. — И спасибочки, — не отвлекаясь от дороги, показал пальцем на соседа и на себя. — Рудбой, Фаллен. Мятежники. Едем на базу, так что сильно не ссы. Обещаем не пытать. Раз ты с Букером, то… — он поймал в фокус небритое букеровское лицо. — Соболезную. — Да иди ты, — беззлобно отозвался тот. — Только я его, это самое… подстрелил маленько. — За что? — полюбопытствовал Фаллен. — Это ж ангел во плоти. — Не люблю, когда всякие ангелочки ко мне в промзону без стука суются, — серьезно ответил Букер. Андрей понимал, что ему повезло, и башку с лету не прошили. Так было бы нечестно. От паров трупной кислоты перед глазами плыли цветные круги. Андрей потер лицо, пытаясь не заснуть, пока не отпустит. Но с такой турбулентностью гибрида вырубиться сидя было проблематично. Судя по тому, как скрежетала собранная с матом и молитвами Белой Богине подвеска, Андрей в цеху возился, сбивая ногти, именно с этим экземпляром. Не умел тогда еще как следует, бывает. Мира помогала, откопав кучу технической литературы. Сердце горько екнуло. — ВД-шку не у патрульных отжали, часом? — для верности спросил он. Рудбой усмехнулся: — У них, родимых. Приятно было знать, что труд Андрея не пропал даром хоть где-то. Он даже загордился, а потом злосчастный гибрид опять тряхнуло, и он проехался ободранными позвонками по растрескавшейся обивке. Уже готовился к тому, что будут спрашивать, что произошло, хоть ветровку не снимай. — А я как раз в гости заглянуть собирался, — сказал Букер, и Андрею стало все ясно. Те самые друзья, которых он упоминал. Вот и свиделись. — А то тут некоторым, — он пихнул Андрея локтем в бок. — В Колыбель путь держать приспичило. — В Колыбель? — Рудбой обернулся так резко, что Андрей подскочил от его голоса над ухом. — Да. — Ебанутый? — Да, — с вызовом ответил Андрей. — И что? Рудбой, кажется, всерьез собирался перечислить все «что», но его прервали. — Отъебись пока, — Букер поморщился. — У него там какие-то… особенные дела. Завтра обсудим, а сегодня только мыться, жрать и спать. Фаллен водил аккуратно, и Андрей спустя время привык к тряске, и начал клевать носом. Так и подмывало растянуться на сиденьях, но он боролся. Букер о чем-то переговаривался с Рудбоем, шутил с Фалленом, а у Андрея то и дело выскальзывал из рук рюкзак. Он ставил его рядом с собой, но содержимое било по замотанному бедру; так и мучился всю дорогу в полусне, а потом они остановились. — Подъем, — Букер потрепал его по съехавшей набок шапке. — Приехали. Андрей сидел, сильно подавшись вперед, с трудом поддерживая голову одной рукой. Ему помогли вылезти, вручили обратно рюкзак, а потом они все вместе пошли к небольшой каменной постройке на окраине. Она, как и жилище Букера, была окружена руинами какой-то старой фабрики. Фаллен постучал в железную дверь — один длинный, два коротких, один длинный — и над крыльцом загорелась лампочка. — Ну вы даете, поздно сегодня, — раздался голос, от которого у Андрея пересохло в горле так резко, что он закашлялся. Створка приоткрылась щелью, и оттуда показалось хорошо, просто прямо пиздец какое знакомое лицо. Конечно же, его тоже узнали, встретив полным шока возгласом: — Ты?! *** Андрей лежал на койке, пачкая кровавой слюной подушку, но не было сил ни приподняться, ни вытереть мокрую щеку. Футболка прилипла к лопаткам, до мяса расписанным кистью палача. Но палачом был он сам. Потому что к нему приходили убийцы и насильники, что вступали в ряды патруля, а потом строем маршировали на исповедь, а Андрей был виноват в том, что они теперь попадут на небеса. Был виноват в том, что Богиня хотела бы собрать четки из его костей. В том, что она должна была любить всех своих детей, но его ненавидела, потому что по ошибке создала какую-то химеру, что никак не могла найти себе пристанище. Он был виноват, и вину эту было не искупить простым самобичеванием. Дверь в казарму открылась, и в нее влетел взъерошенный Стед, раздеваясь на ходу. Андрей безучастно следил за ним из своего плачевного положения; Стед бросил на кровать Андрея моток веревки и начал стягивать с себя форменный комбинезон с нашивкой медика, путаясь в штанинах. Один за другим на пол полетели берцы. — Будешь трахать — не буди, — невесело пошутил Андрей. Стед, в одних трусах, майке и носках в каком-то необъяснимом порыве вдохновения пнул железную ножку кровати. Ойкнул на матерном, но пнул еще раз. — Так и будешь валяться? — Так я щас только в одной позе могу. В этой, — Андрей свесил руку с края кровати, проводя ей по холодному полу. — Идиот, ты сбегаешь, — Стед навис над ним, как светлое будущее очередного ядерного апокалипсиса. — Сегодня, понял? Берешь мой шмот, пи́здишь меня по лицу для достоверности и вяжешь, — он метался по периметру как птица в клетке, а Андрей все никак не мог очнуться. — Пиро, блядь, — он кое-как пальцами подцепил ворот футболки и потянул. — Как тебя взять-то, бляха муха, ты в крови весь, — уже на истерику срывался, и Андрею стало его очень жалко. — Я… ща, — он честно пытался слушать медика, но все силы ушли на то, чтобы медленно сесть на жестком матрасе. — Значит так, — Стед чеканил слова, как монетки, брошенные бездомным. — На посту нет охраны сейчас. По причине… — он поморщился и почему-то хихикнул, — кишечной инфекции. Андрей от такой информации сник еще сильнее. И так с желудком проблемы, куда ему еще и инфекцию. А ведь точно, сука, подцепит. — Бля, — с сожалением протянул он. — Я подсыпал им слабительное, — то ли успокоил, то ли уточнил Стед. — Вот на данный момент у тебя есть минут двадцать, чтобы выйти за кордон. Со смотровой чувака я тоже снял… по тому же диагнозу, так что, — он пихнул Андрею в руки комбинезон. — Одевайся, бей меня и вали уже, тебе пиздец тут, понимаешь ведь. Андрей понимал, как и то, что в таком состоянии далеко не уйдет. Нет бы выбрать день, когда ему не надо было себя пороть — а такие случались, иногда по паре раз в неделю. Он тогда ведрами чистил картошку на кухне или драил полы в казармах. Без дела сидеть не давали. — Меня еще до КПП грохнут. — Не успеют, — Стед сунул Андрею в ладонь пару капсул. — Принимай сейчас, через пять минут забудешь, что что-то болит. Да, тут только две, потому что иначе ты подсядешь, я тебя знаю, — он наклонился и начал выгребать из ящика тумбочки в рюкзак разные флаконы. — Спину мажь почаще, и футболку эту лучше сними, я в душе не ебу, когда ее стирали в последний раз. И да, рот мне заткнуть не забудь, — он указал на свернутую красную бандану, что подвязывала его волосы. — Так, ну, — Стед поднял глаза к потолку и выдохнул: — С Богиней. — Не поминай всуе, — кисло усмехнулся Андрей, глотая таблетки без воды. Все началось на митинге четыре месяца назад.  «Хватаем белобрысого и валим», — скомандовал кто-то из патрульных, а потом Андрею всадили из шприца в шею настолько гремучую смесь, что все мышцы парализовало. Не мог сопротивляться, но все равно избили, и в следующий раз он очнулся уже в казарме по типу камеры-одиночки, потому что: «ну, мы ж не звери, тебя такого сладкого к мужикам на постоянку совать». Поначалу за его состоянием следил Главный, мерзкий рыжий парень в круглых красных очочках, явно блатной на должности. Он с одержимостью выслеживал Андрея по почерку на плакатах, по татуировкам и «глазам цвета шариков из-под водки». Цвет был разным, вообще-то, но Главный не заметил. А вот медсестричка-Стед заметил сразу, как только его приставили «мониторить этого флагелланта». «Нихуя ты, — сказал он тогда. — Все клише собрал». Они поначалу относились друг к другу с недоверием. Это Стед потом уже сказал, что постепенно снижал дозу препаратов, чтобы Андрея слишком сильно не ломало от отмены. Но его организм видел в галюциногенном забытьи некое спасение, и слезать было тяжелее, чем они оба думали. Андрея регулярно таскали по гарнизонам, где ему жали руки военные преступники, и если бы он не был уже полностью белым, то поседел бы еще сильнее. Вернувшись, Андрей стегал себя плетью по голой спине, потому что во всех бедах был виноват он один. Он просто хотел перестать думать: о детстве, о первой порке, о Мире. Обо всех людях, которых не смог спасти. «Я постараюсь тебя вытащить», — повторял Стед, когда Андрей раз за разом валился на пол в немой агонии. За ними наблюдали. За ними постоянно наблюдали. Око на запястье Андрея никогда не дремало.  Стед вливал в загибающегося от перитонита Андрея бульон, а потом терпеливо вытирал его с пола, обрабатывал швы, рубцы на спине и никогда не трогал его за ладони без перчаток. Поэтому казался Андрею как минимум святым. Поэтому очень не хотелось его бить и связывать. А тот ведь не соврал, и Андрей после выпитых колес почувствовал себя если не сверхчеловеком, то хотя бы просто человеком, а не куском мяса. Переоделся, и вполне твердо встал на ноги.  — Давай, несколько раз, — подначивал Стед, и Андрею пришлось подчиниться. — Прости, — говорил он после каждого удара и после каждого узла, что вязал на руках и ногах уже друга. А Стед все кривил угол разбитых губ в улыбке. — Увидимся, Пиро. Андрей стянул бандану с его волос и кляпом запихнул ему в рот. *** — Я. Кадык будто сдавило гарротой. Вот сейчас начнется: — Вижу, что по левой щеке ты уже получил, — привычно пошутил Стед, едва завидев цветущую ссадину у Андрея под глазом. — По правой добавлять не буду. На лбу Стеда красовалась все та же бандана; таки не подавился ей, значит. Залившись румянцем, Андрей первым стиснул друга в объятьях; тот замер, не зная, куда пристроить руки. — Спина болит? — Всегда, — Андрей уткнулся носом ему в плечо, сжимая крепче. Стед помешкал, сначала неловко похлопав Андрея по бокам, потом по бедрам — пытался найти хоть одно место, которое бы не болело. Андрей не выдержал: — Все болит. Забей. Стед оценил ситуацию неявным «ну пиздец» прямо в ухо и тоже приобнял, почти не касаясь. — Так, — многозначительно поиграл бровями Букер. — Нам выйти? Андрей слишком сильно скучал, чтобы стесняться эмоций, но любопытство пересилило. — Вы все знакомы? — он наконец-то отлип от Стеда, и они перестали перегораживать всем путь, стоя в проходе. Вошли внутрь, где Андрей тут же плюхнулся на первый попавшийся табурет. Он всегда предпочитал сидеть так, чтобы спина ни за что не задевала. — Ну, как бы, — Фаллен стянул куртку и повесил на крючок на двери. — Свой человечек среди патрульных не помешает. У Стеда не было клейма Ока. Значит, он не попадался, а значит в фалленовском «три на два» находился с ним в меньшинстве. Стед особо не рассказывал о себе, потому что за ними постоянно следил Главный; Андрей не рассказывал о себе, потому что боялся прослушки. Потому что был слишком уязвимым. — Выжил ведь, а, — не мог нарадоваться Стед. — Я уж думал — все. Андрей на полном серьезе сказал: — Я тоже так думал.   Иногда приходилось очень тяжело. Особенно когда действие волшебных колес начало спадать. Рудбой уже ставил чайник, и — о чудо — в их постройке была даже раковина и слабенький водопровод, так что не пришлось бы бежать к ближайшим водоемам собирать коричневую жижу, а потом долго и нудно процеживать ее через фильтр. — Кто консервы будет? — спросил он, открывая шкаф. — Я буду, — первым поднял руку Андрей, поспешно, как будто про него могли забыть. От голода уже начало подташнивать, потому что Букер, конечно же, его наебал. Они мало того, что так больше и не поели, так и на привал останавливались только раз, и то, потому что тому нужно было отлить. Из хорошего — у Букера была с собой пара бутылок воды, которые они выпили за первые же несколько часов. А сейчас была половина третьего вечной ночи. Остальные тоже не стали отказываться. — Понял, — кивнул Рудбой, башенкой доставая сразу несколько банок. То, что Андрея вот так сходу приняли в свой отряд было до странного приятным; ему верили, не лезли к нему за шиворот, не спрашивали, почему он носит обрезанные перчатки, и не шмонали его рюкзак. Забитый партаками до зубов Рудбой хоть и смотрел на всех исподлобья, но не был таким уж суровым, как Андрей подумал изначально. Сразу показал спальные места: три двухъярусные койки, вон на той сверху Стед твой спит, так что можешь снизу ложиться, все равно с больной ногой особо не попрыгаешь. Быт у них тут был обустроен: было электричество, лампочка чуть ярче, чем в кочегарке Букера. Плотно зашторенное окно и даже погреб. Видно было, что мятежники тусовались тут частенько, разными составами. И сидеть с ними за одним столом было очень спокойно, первый раз за много лет. Андрей сказал бы, что расслабился по-настоящему, хоть и человек, подстреливший его, уплетал свой ужин на расстоянии вытянутой руки. Угрозы от Букера не исходило.  После месяцев, проведенных в плену, было немного дико видеть Стеда в гражданской одежде — простом худи и джинсах — но было в этом и что-то домашнее. У Андрея никогда не было дома. — Почему Пиро? — спросил вдруг Рудбой. Видимо, на правах новенького и стоило чуть оголить душу в качестве платы за еду. — Ну… — Андрей потер шею. Редко кто спрашивал. — Мне лет семнадцать было, наверное, когда отец меня в военный лагерь сослал, — на этом месте даже со смешками перешептывающиеся Букер с Фалленом затихли. — Так вот, я там заснул с сигой и подпалил матрас. Пацаны ржали, типа, ебать ты пироман, так потом и сократили — Пиро, — он нервно сжал клеймо. — А хуле, кто сейчас реальными именами зовется? Вопрос был, конечно, риторическим. — И чему тебя там научили? — Фаллен заинтересованно водрузил локоть на стол. — Всему. Бегать с винтовкой, бегать без винтовки, получать пиздюлей в любой непонятной ситуации — бесценные навыки, ага. Стрелять. По мишеням только, потому что участвовать в боях Андрей не собирался, хоть и говорили, что отправят. Не лучшее было время, особенно после того, как он через пару недель муштры ушел в самоволку и больше не вернулся. Вот вроде бы, повзрослел и изменился с тех пор, как был подростком, но почему-то все еще казалось, что командир был бы не прочь повесить его за дезертирство где-нибудь на главной площади. Андрей то и дело ерзал и скреб бедро через штанину; под повязкой чесалось.  — Можешь помыться, ванная вон там, — Рудбой указал на дверь в самом дальнем углу. — Вода только холодная. Естественно, если бы у них был бойлер, их база была бы раем на земле. Андрей послушно проследовал, куда послали: комнатка буквально два на два, только чугунная ванна и унитаз влезли, да заплеванное зеркало. Он стянул футболку, пугаясь своего отражения. — Давай помогу. Андрей вздрогнул, прижав руку к груди, чтобы сердце не выскочило. Стед прислонился к косяку и смотрел на него сочувственно. Весь нагруженный банками с казенными мазями, значит, не с пустыми руками от патрульных свинтил. Такая вот судьба — вечно от кого-то бегать. И друг от друга. — Помоги. Стед зашел, закрыл за собой дверь на хилую щеколду. Андрей снял перчатки и оперся руками о ванну, потому что мог доверять. Молча смотрел в черную дыру проржавевшего слива, пока Стед короткими примочками обтирал его избитые лопатки. Андрей за две недели в бегах наказал себя лишь дважды — больно уж безутешно плакал сын над телом матери в одном из поселений; не позвал вовремя врача, не успел обогнать каргу с косой. Вторым актом шел Букер. Нанесенные в плену раны постепенно затягивались, но покоя не давали, извиваясь по коже буграми всех цветов. Андрей вцепился в борт ванны еще крепче; заживляющая мазь как будто разъедала застоявшуюся кровь в рубцах изнутри. От нее полосы действительно сходили быстрее, но поначалу спину адски жгло от шеи до копчика. — Ты как? — Стед наклонился, пытаясь заглянуть Андрею в лицо. Тот отвернулся; с кончика носа уже капали стыдные слезы, потому что, ну. Больно было — пиздец.  — Нормально. — Вижу. Андрею было похер, что о них подумают из-за того, что они тут застряли вдвоем. Нужно было дождаться, пока Стед шлифанет горящую кожу обезболом, да еще и с бедром что-то придумать, и как-то швы послезавтра снять. А еще надо было дойти до Колыбели любой ценой. Когда они наконец вывалились из ванной, Андрею тут же дали несколько пакетов сухпайка, и он, не задавая лишних вопросов, сложил их в рюкзак. Так было спокойнее. — Спасибо, — он невольно засмущался, но Рудбой сказал без тени издевки: — Для своих не жалко. Мятежники еще не ложились; обсуждали  «ебучую верхушку и ебучие патрули», курили, а потом стали играть в карты и травить свои бесконечные байки. Андрей первым бессовестно уполз спать на свою законную нижнюю полку; укрывшись ветровкой, свернулся калачиком и уткнулся лбом в шершавую стену. У него завтра был важный день. *** Наутро взошло солнце. Андрей почувствовал еще спиной; кто-то с удивленным возгласом отодвинул оконную штору, и полумрак обратился прахом. — Добрый знак, я бы даже сказал — охуенный. Букер, чуть сонный, но уже глотающий из кружки кипяток с заваркой, жмурился, как кот на масло. Андрей сидел на краю койки и тер лицо, приходя в себя; так мощно отрубился вчера и все себе отлежал, что казалось, аж суставы слиплись. Где-то над его головой копошился Стед, а Рудбой и Фаллен уже вовсю собирались в очередной рейд. Из их разговоров затуманенный разум Андрея понял, что Букер в этот раз намылился с ними. Андрея, естественно, никто никуда не звал. — Мне надо дойти до Колыбели, — подал голос он. — Тебе надо сил набраться, — ответил Рудбой, шнуруя берцы. — А там хоть Колыбель, хоть две. — Так ты же ебанутым меня назвал. — Да я и сам такой же, — и он, хитро подмигнув, выскользнул на улицу. Долгожданное солнце зарядило всех энергией, лучами погнав на подвиги, как стадо овечек.  — Со спичками не баловаться, чужим не открывать, — шутливо наставлял Фаллен, зажав дымящуюся сигарету в зубах. — В постели не курить, это для особо талантливых. И он, по-быстрому отсалютовав Андрею и Стеду, поскакал заводить свой драндулет. Букер пообещал, что вечером они обсудят план, как добраться до Колыбели побыстрее, но сначала «давай подождем, когда ты сможешь нормально ходить». Разочаровался, видимо. Видимо, Андрей по его мнению недостаточно хорошо терпел боль. — Удачи, — блекло сказал он. — И вам. И Букер зычно хлопнул дверью. И вот Андрей снова томился в неволе, а Стед был его надзирателем. — Я все равно пойду один, — сообщил Андрей, так, чтобы сверху точно услышали. Стед свесил голову со второго яруса. — Только попробуй. — А то что? — Андрей достал самокрутку из портсигара и чиркнул спичкой. — Выпорешь? — Придурок. Стед спрыгнул со своей полки, сел рядом. Андрей мрачно курил, стряхивая пепел в блюдце. После того, как ему вчера обработали спину, она болела чуть меньше, а значит, он начинал думать. А значит — существовать. А значит, вместе с бутонами кровоподтеков распускалась и его вина. — Все, что я чувствую — это ад других людей, — Андрей потушил окурок в пепельном кратере. — День, сука, за днем, а я просто хочу жить, понимаешь? — он повернулся к Стеду. — Жить, любить, видеть что-то помимо ебаной плети, и хоть немного забыть то, что на меня сваливали в гарнизонах, потому что, ты вот, блядь, знаешь, что они иногда делали с детьми? — голос пошел трещинами, как выгоревшая земля. Андрей и сам давно выгорел. — Ты только догадываешься, а я знаю, и все это случилось из-за меня. С каждым. Потому что я не мог быть в десяти местах одновременно и всех защитить. Потому что это невозможно. Так а в чем я виноват?! Он первый раз в жизни начал сомневаться. Наверное, это было слишком низко. Хотеть хоть немного спокойствия, пока вокруг умирали люди, корчились от боли в кислотных лужах.        Стед плотно сжал губы, не рискуя перебить. Андрей потер покрасневшие веки, из последних сил пытаясь взять себя в руки. Мысли формировали образы, а образы отпечатывались на подкорке, сливаясь в один снафф-фильм, что нон-стопом прокручивался у него в голове. — Я хочу избавиться от дара, — он нервно ковырял клеймо на запястье, проходясь по выпуклостям контура, будто они могли рассосаться. И Стед не мог его утешить банальным: — Ты многим помог. — Я помог убийцам и насильникам искупить грехи, — Андрей продолжал царапать Око, будто третий глаз. — А значит, я ничем не лучше. Там, в плену, он в корне переосмыслил свой путь, и понял: он не был мучеником, или избранным, нет — он был никем. Пустым местом, мифической свалкой вселенской скорби, отдушиной для коллективной вины. При свете солнца собственная ничтожность виделась еще яснее. Андрей задыхался, в этом побитом теле, в этом городе, на этой земле — в земле было бы куда проще, но даже смерть не была оправданием. Его тогда или сожрут трупные черви-мутанты, или патрульные разворошат могилу и отдадут под трибунал его кости. — Туда опасно идти одному, — пытался Стед. — Ты ранен, и за тобой гонится Главный лично. Я понимаю, хотя нет — я не понимаю, как тебе тяжело. Но я пойду с тобой, мы все пойдем, — он пел соловьем, лишь заставив Андрея ухмыльнуться. — Но позже. Через пару дней, идет? Тебя тут никто не тронет. Тебе не за что себя наказывать. Мы все сядем в ВД-шку и поедем в Колыбель, да? Пиро? Стед действительно хотел как лучше — ему и самому несладко приходилось, когда он разрывался между «своими» и «чужими», и нужно было быть удобным для всех. Андрей его не винил. Потому что Андрей в принципе не мог никого ни в чем винить, кроме себя. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду пару дней. *** Андрей сбежал той же ночью. Потому что Стед, несмотря на обещания пристегнуть Андрея к себе наручниками, был всего лишь человеком, которому в конце концов пришлось отойти по нужде; он даже не закрыл дверь уборной на щеколду, но Андрей уже схватил собранный рюкзак и вылетел за порог. Тут же заслышал знакомый рев ВД-шки — Букер и неугомонная парочка мятежников вернулись с рейда. Андрей прижался к стене, чтобы не заметили. Солнце не опускалось, лупя по черной шапке, но теплового удара Андрей не боялся, потому что намеревался дойти до Колыбели секретными путями. Иногда ему казалось, что о них знает он один. Под землей располагался второй уровень города, куда можно было спуститься через определенные люки; за то время, что Андрей шатался без оружия по районам, он хорошо изучил пути отступления. Иногда там можно было отсидеться аж пару дней, пока патрульные не переставали коптить небо выхлопами своих гибридов. Ведь Андрей неспроста как-то дожил до своих лет. Он умел прятаться от обратной луны так резво, что она не успевала повернуться к нему своим круглым боком. Андрей остановился у каменной стены, переводя дух; достал из рюкзака карту, чтобы сориентироваться. Два дня пути, запасов еды должно хватить, если делить каждый сухпай на пару приемов. В ложбинках камней собирался прохладный конденсат — достаточно, чтобы не умереть от жажды. Он бы не сунулся сюда, если бы заранее все не продумал. Это была его тропа скорби, он должен был пройти ее в одиночку. — Если Ты дала мне это проклятье, — прошептал Андрей, вперив взгляд в заплесневелый свод над головой. — То забирай обратно. У него не было гарантии, что патрульные не решат спуститься под землю. Поэтому стоило поторопиться, поэтому стоило быть осторожнее со швами. Их теперь предстояло снимать прямо здесь, пока нить не загнила. Андрей засунул карту за пазуху и упрямо побрел к своей цели. *** Несколько раз мимо пробегали крысы, девятихвостые, что плодились по катакомбам, как мухи; Андрей бросил им пару сухарей, чтоб отстали, а так — иногда крысы жрали мятежников, иногда мятежники жрали крыс. Человек в этой пищевой цепочке был звеном промежуточным в принципе, а с учетом беспринципности Нового Мира мог и вовсе откатиться в самое начало. На следующий день пути Андрей снял швы, неловко прильнув к покрытой грибком стене; доставал прямо пальцами, и нити выходили неохотно, уже начиная врастать в плоть, но, вроде бы, гноя не было. Водку внутрь и снаружи, чуть мази, что буквально сплавляла края кожи паяльником — благо, Стед подогнал еще флакон — несколько минут агонии, и можно было идти дальше. Он почти не спал в дороге, только изредка прикладываясь на рюкзак там, где на полу не хлюпала грязь. Прислушивался к звукам извне: землю бороздили патрули, гибриды так и норовили встать над люками, чтобы встретить его приветственным линчеванием. Несколько раз Андрей слышал вызывающее дребезжание гибрида отряда Фаллена.   *** Колыбель встретила его могильной тишиной. Андрей и не ждал чего-то другого — небеса всегда молчали. Он толком не помнил, как дошел сюда, без особых приключений, в каком-то трансе; по пути то и дело отхлебывал водку из фляги. Для храбрости или по дурости — не знал. Пошатываясь, прошел вдоль рядов покосившихся лавок, а со стен наблюдали лица настоящих мучеников, осыпающиеся серой мозаикой.  Священное место не было храмом, не было церковью — оно было Колыбелью. Белая Богиня лишилась образа сотни лет назад, существуя лишь как слетающее с губ в пустых молитвах имя. Но сколько ни молись — раскаяться было недостаточно, и Андрей упал на колени возле алтаря, которым служила груда камней с воткнутым в нее мечом. Старое предание о Рыцаре и Деве, и вечной любви, что повенчала их посмертно, а Богиня была тому свидетелем. Их лики тоже застыли во фресках на стенах. Вину Андрея было не выбить плетью, ее нельзя было свести к нулю; он подтянул к себе рюкзак, трясясь от продирающего до костей ужаса, и достал с самого дна завернутый в тряпицу пистолет. Стед не надеялся, что Андрей сможет отбиться врукопашную, поэтому перед побегом оставил ему прощальный «подарок», а тот откупался патронами от неудобных вопросов, что задавали в руинах и постройках. Пуля оставалась только одна. Всего-навсего, но трудно промазать, когда ты и есть мишень. — Я знаю, что ты ждешь, — Андрей преклонил голову. Колени уже начинали ныть от стояния на холодном камне. Он не видел смысла в смерти; если бы его кто-то угробил по воле случая, это было бы неправильно, это не было бы покаянием. — И я только хочу сказать, — он облизнул растрескавшиеся губы. — Я ни в чем не виноват. Он никогда в жизни не говорил этого. Камни под ним задрожали, дробя суставы мелкой вибрацией, и из алтаря с грузным дребезгом выпал меч, потащив за собой из расщелины тонкую ленту крови. Колыбель дышала, ее грудь вздымалась спящим вулканом, а Андрей, взывая к небесам, кажется, призвал кого-то из своих будущих соседей по котлу. — Что за чертовщина, — прошептал он, отползая от следующих за ним черных разломов, что крошили землю, как пластинку крекера. От особо интенсивного толчка рукоять пистолета выскользнула из вспотевшей руки; он, как и собирался, остался безоружным. Из-за алтаря явилась Она. Кто именно, Андрей не знал, ему было не положено; он распластался по полу, зачарованно глядя на фигуру в белом платье с костяными гроздьями неоперившихся крыльев за спиной. Ее глаза, подернутые туманным бельмом магических сфер, были обращены прямо на Андрея. Ее взгляд как будто существовал отдельно от Ее естества, проецируясь сразу на его сетчатку. — Не время, — Ее бескровные губы едва шевелились, и Андрей словно не мог понять, на каком языке к нему обращаются, и к нему ли. Он хотел вспомнить все молитвы, что знал, хотел цепляться за подол Ее белого платья, оскверняя ткань своей кровью, и молить о пощаде. О покаянии. Он был виноват теперь и в том, что не успел спустить курок. Она наклонилась и подобрала с пола меч, в бороздки которого забилась бордовая ржавчина. Такая же, что пачкала одежду Андрея после самоистязаний. Трещины бежали к нему паучьими лапами, точно сама Колыбель была возведена на теле огромного мутанта; с колонн моргали десятки красных глаз, которые видели то, чего не могла видеть Она. Андрей снова стоял на коленях, загипнотизированный клубящимся в Ее глазных яблоках дымом, пока под ним рыдала земля. Он думал, что Ее меч вонзится ему под ребра, перерубит позвоночник — на те самые четки, что были так нужны кающимся — но Она опустила кончик меча ему на плечо. Колыбель озарило белой вспышкой, и больше он ничего не видел. *** Андрей лежал на спине, и на него оседали частички каменной пыли от руин, в которые превратилась Колыбель. Андрей лежал на спине первый раз за долгие годы, и его это почти не беспокоило, если не считать впивающиеся в кожу обломки гранита, алтаря, быть может и костяных крыльев. Будь осторожен в молитвах — тебя могут услышать. Он моргнул. Из разломанного купола пробивались лучи солнца, в которых кружился асбест. Закашлялся, переворачиваясь на бок — на правый, чего не делал последние несколько дней, потому что берег пробитое бедро — и не почувствовал привычной уже искры боли. Андрей с силой потер глаза; очертания павшей Колыбели не желали складываться воедино, но, кое-как проморгавшись, он понял, что лежит прямо по центру, недалеко от алтаря. В него снова был воткнут меч. — Что… — Андрей с силой оттянул ворот ветровки, цепляя с ним и футболку, и глянул себе через плечо. Там, где обычно внахлест лежали синевато-красные, желтые и белесые рубцы, теперь ничего не было. Обычная кожа, которой он никогда у себя не видел. — Не может быть, — он ощупал бедро, которое совершенно точно зажило. Заглянул и под манжету перчатки, но тут же похолодел. Там, в центре ладони была розоватая отметина, которая как обычно ощущалась ссадиной. Точно такая же была и на второй. Его не лишили дара, и он все еще мог перечислить по пунктам, где был виноват, но у Белой Богини не было времени его слушать. Как будто весь его путь по тропе скорби был напрасным, и его избавили лишь от телесных ран. Все вот-вот замкнется петлей аркана. Андрей поднялся на ноги, чувствуя себя разбитым; отряхнулся, как мог, сдвинул шапку на затылок, краем глаза видя все такие же белые волосы. Подхватил с разошедшегося чешуей — будто линяющий мутант скинул с себя шкуру — пола рюкзак, и побрел туда, где раньше была дверь. Его чудом не завалило обломками, но, как Она и сказала: было не время. Его время еще не пришло, его крест был солнечными часами, которые не могли ориентироваться на сбитый цикл вращения земли. И Андрей тащил в гору тяжеленный камень только за тем, чтобы тот сорвался и расплющил его у подножия. А потом нужно было собраться и начать все сначала.  Он услышал знакомое урчание ВД-шки сразу же, как ступил через изломанный порог. И пошел на звук, почти побежал, потому что мог. Его заметили быстро, ведь специально колесили по городу все эти дни в его поисках, периодически заезжая сюда.  — Говорю же, он у Богини на особом счету. Андрею было уже все равно; пусть считают предателем, пусть хоть изобьют — ничего не изменится. Перед ним застыло изображение девушки с белыми глазами и мечом в руке, что не отпускала, что не дала ответов на его вопросы. Из гибрида высыпал весь отряд, смотря на него как на диковину, потому что: — Мы думали ты после землетрясения там в фарш превратился, — и Стед приобнял его так, как делал только он; почти без касания. — Спина зажила, — сам себе не веря, сказал Андрей. — Совсем. Клеймо Ока все так же уродовало его запястье. В рюкзаке все так же лежала плеть. Почва все так же задыхалась от последствий катастроф, а вокруг все так же были полчища кающихся; ну все, Андрюха, отворяй ворота да собирай паству. Все так же творились зверства. Рудбой нервно втоптал окурок в землю, вбивая в ее гроб еще один гвоздь. — Сейчас на базу поедем, — Фаллен похлопал гибрид по вмятине на боку. — Ты как? Андрей пожал плечами, сутулясь под тяжелым взглядом Букера. Но это был его путь. Богиня бы больше никого не выпустила из Колыбели живым. Ему повезло. И его как-то обнимали, уже увереннее, а через замызганную вату туч начали пробиваться первые струи животворящей влаги. Дождя не было уже несколько месяцев. — Нихрена себе, — Букер подставил руки под холодные капли. — Хоть какой-то продых урожаю. Это было небольшой наградой, самым малым, что Она могла дать. — Давайте внутрь, — Рудбой отряхнул мокрую кепку и влез на пассажирское сидение. Мятежники радовались солнцу, ливню, всему тому, что когда-то было нормой, а теперь стало лишь явлением. Радовались тому, что Андрей выжил, искренне, он и не ожидал — «ну ты, святоша, даешь — такой путь на своих двоих отпахать», и «в тыл тебя, пацифиста эдакого, определим — будешь со Стедом по складам мотаться, да перевязки в госпиталях делать, чай, руки у тебя не из жопы». Говорили так, как будто у Андрея, наконец, появился дом. И еще: нужно было пересобрать подвеску несчастной ВД-шки. В воздухе пахло грозой.   Облака проливались дождем, и прямо сейчас где-то в полях созревали первые побеги. Облака проливались дождем, а вместе с ним, быть может, плакал и Андрей.