Есть нельзя, но мы ели

Он шёл по следам. Остатки сапог, вдавленные в мокрый снег. Пятна чего-то тёмного. То ли грязь, то ли кровь. Через час вышел к сараю. Он был на вид обычный. Даже целый. Странно. Всё остальное в округе — в руинах. Но крыша держалась, дверь заклинена каким-то прутом. Он постучал. Изнутри — тишина. Потом шорох. — Свои, — сказал он. — Я один. Без формы. Дверь чуть приоткрыли. На него смотрели глаза. Слепо. Как будто изнутри пещеры. Пустили. Внутри было темно и тепло. Три человека. Лица — острые, как кости. Кожа в пятнах. Один лежал в углу, под одеялом. Слишком неподвижно. — Ешь, — сказал самый старший, не глядя на него. Протянули миску. Металлическая, с налётом жира. Внутри — мясо. Варёное. Без соли. Он ел. Медленно. Почти машинально. Сначала один кусок. Потом второй. На третьем он остановился. Мясо было... не похоже. Ни на говядину, ни на что-то знакомое. Слишком волокнистое. Слишком сладкое. Он перестал жевать. — Он сам умер, — сказал тот, что сидел ближе всех. — Мы не трогали, пока не похолодел. Молчание. — Это был брат Митьки. Тот, что в углу. Митька не шевелился. Просто смотрел на стену. — Лучше, чем умирать, — сказал кто-то. Он ел дальше. Не потому что хотел. Потому что тело хотело. На следующее утро он ушёл, не попрощавшись. Никто не остановил. Он не думал об этом. Не сразу. Только ночью, когда прислонился к дереву и закрыл глаза, он вдруг понял: Они остались людьми. Они делились. Объясняли. Извинялись. А вот он — нет.