Глава 1 «На пороге нового мира»

Тьма. Она была не просто отсутствием света. Она была субстанцией — густой, тяжёлой, пульсирующей. Она заполнила всё, и в этом чёрном, бездонном океане молодой человек открыл глаза. Он вдохнул, и его лёгкие мгновенно заполнились ледяной, жидкой безысходностью. Он пытался крикнуть, но горло сдавила невидимая рука. Он плыл, ощущая скользкие холодные волны, не видя и не чувствуя ничего, кроме медленного, неумолимого удушья. Время потеряло смысл. Может, прошли секунды, а может, вечность, прежде чем он начал слышать… Голоса. Не были не чёткие звуки. Это были сгустки чистого, невыносимого чувства, рождённые в самом сердце тьмы. Они нарастали, как прилив, превращаясь в монотонный гул, давящий на виски изнутри. Они несли в себе один-единственный смысл, одну вселенскую эмоцию — ненависть. Бесцельную, всепоглощающую. Ненависть к миру, к факту существования всего, к самому этому задыхающемуся комочку плоти, к его тщетному, жалкому биению сердца. Этот поток выжигал в сознании не слова, а их огненную, горькую суть: Голоса: …исчезни… сгинь… всё тленно… всё бессмысленно… Он попытался сжаться в комок, зажмуриться, но тьма проникала сквозь веки, вливаясь прямо в мозг. Безысходность сомкнула свою мёртвую хватку на шее ещё сильнее. И в этот миг полного отчаяния, в самом сердце всепоглощающего мрака, вспыхнула точка. Нет, не вспыхнула — проявилась. [Камень]. Он не был похож на драгоценность. Скорее, на сколок самой ночи, на сгусток первозданного мрака, который сам порождал и вбирал в себя окружающую черноту. Он пульсировал — медленно, мерзко, словно аритмичное сердце. С каждым тяжёлым ударом «голоса» нарастали, сливаясь в оглушительный, безумный рёв ярости. Но было в этом что-то ещё. Жуткая, запретная тяга. Тьма не просто губила — она манила. Она шептала об отдыхе, о покое. Она обещала не спасение, а конец. Конец страху, конец боли, конец этой беспомощной борьбе. Полное и окончательное растворение. Душа паренька вопила: «Прочь!» — но тело, движимое древним, глубинным инстинктом, уже потянулось к этому ядру. Его рука, которую он не чувствовал секунду назад, дёрнулась. Пальцы, скованные ледяным панцирем, с нечеловеческим усилием разжались и поползли вперёд. Расстояние сокращалось. Обжигающий, костяной холод от [Камня] уже прожигал кожу, добирался до суставов, высасывал последние крупицы тепла, но останавливаться было нельзя. [Камень???]: «Возьми…» — прошептала тьма уже не бессмысленным гулом, а единым, бездонным хором. И в этом хоре он с ужасом услышал… отзвук собственного голоса? Нет. Голос того, чем он мог стать, который исходил из самого сердца [Камня]. Кончики его пальцев вот-вот готовы были коснуться, схватить, слиться… И в этот миг мир взорвался беззвучным вихрем ослепительного света. Света, который не ослепил, а стёр — тьму, голоса, холод и само его тело. *** Кая вырвало из небытия. Он вскочил, будто от удара током, дико хватая ртом липкий, спёртый воздух комнаты. Простыня, промокшая насквозь от холодного пота, неприятно холодила кожу. В груди бешено колотилось сердце, отдаваясь глухим, неровным гулом в ушах. Кай: «Жив. Я жив». Парень зажмурился, пытаясь поймать убегающие, как дым, образы. От кошмара осталось лишь эхо — давящее, физически ощутимое чувство, что в последний миг на него смотрели. Нечто. Мириады глаз, полных первобытной, всепоглощающей злобы. Кай: Просто сон… Кошмар… — прохрипел он в абсолютную, давящую тишину своей комнаты. Он осмотрелся, переводя дух, подтверждая реальность привычными деталями. Комната была в странном, переходном состоянии. Полупустые коробки, похожие на каменные глыбы, теснились вдоль стен. Книги уже были упакованы, с полок исчезли привычные безделушки, остались лишь призрачные круги от пыли. Шторка у окна была отодвинута, и в щель пробивался холодноватый, предрассветный свет фонарей и проезжающих машин, выхватывая из полумрака стопку учебников на стуле и одинокую футболку, забытую на дверце шкафа. Обычный город. Обычная жизнь. Никакой катастрофы, что грозит миру. Здесь её никогда не было. Кай вновь осмотрел пустую комнату, здесь уже почти не осталось ничего — только воспоминания, упакованные в картон. Скоро останутся голые стены. А впереди — общежитие, новые люди, другая жизнь. На электронных часах зелёными цифрами холодно светилось «05:53». Лёгкий, но навязчивый холодок всё ещё цеплялся за рёбра, будто тень от того сна. Кай твёрдо выдохнул, пытаясь отогнать его. Просто сон. Стресс. Переезд. Всё хорошо. Он потянулся так, что кости хрустнули, а после встал с кровати. Босые ноги почувствовали прохладу ламината. Направляясь в ванную, он машинально обошёл коробку с надписью «Хрупкое». Холодная вода стала шоком и благословением. Он умылся, с силой проводя мокрыми ладонями по лицу, смывая остатки липкого ужаса. Вода стекала по щекам, капала с подбородка. Поднял голову — и в зеркале на него смотрел молодой человек с ещё влажными тёмными, почти чёрными волосами, беспорядочно упавшими на лоб. Он провёл по ним рукой, резко откинув назад. Лицо — правильные черты, ещё не утратившие юношеской мягкости, но уже с намёком на твёрдость в уголках губ. И глаза. Яркие, ясные, цвета летнего неба после грозы. Сейчас в них читалась лишь лёгкая усталость да сосредоточенность. Ни тени ночного страха. Он улыбнулся своему отражению, криво, без особой радости, но уже твёрдо. Кай: Вперёд, — тихо сказал он сам себе, — день только начинается. Он вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. Кожа, освежённая холодной водой, тонко чувствовала каждое движение воздуха. В узком коридоре пахло древесиной старого шкафа и воском для паркета — запах дома, который он знал с детства. Под босыми ногами скрипнула та самая, знакомая до боли половица — третья от двери. Этот скрип всегда собирались починить, но всё время руки не доходили, и теперь он был похож на тихое приветствие, на напоминание: ты дома. Из приоткрытой двери гостиной доносился сдержанный голос диктора новостей по радио — отец всегда слушал их по утрам. Звук радио сменили другие, более близкие и тёплые: лёгкий звон фарфора, шорох газетной бумаги, размеренное шкворчание на сковороде. Он сделал последний шаг, и его окутал щедрый, многослойный аромат кухни. Пахло настоящим зерновым кофе, который отец молол сам в маленькой деревянной мельничке. Пахло топлёным сливочным маслом, подрумяненным на сковороде хлебом и чем-то сладковатым — возможно, малиновым вареньем. Этот запах был воплощением утра, спокойствия и безопасности. Сама кухня была небольшой, очень светлой и воплощавшей в себе характер обоих родителей. Здесь царил аккуратный немецкий порядок: ножи висели на магнитной планке строго по размеру, банки со специями были подписаны ровным почерком, а на холодильнике не было ни одной лишней бумажки. Но этот порядок смягчался русским, почти деревенским уютом: пёстрая вязаная скатерть, глиняный горшок с алоэ на подоконнике, вышитое полотенце с петухом возле раковины. На столе, под лампой с тёплым жёлтым абажуром, стояли тарелки. Родители были на своих привычных местах. Мать, София, стояла у плиты. Женщина с мягкими, но усталыми глазами цвета летней реки и тёмными волосами, собранными в небрежный, но изящный узел. На ней был простой серый халат, но он сидел на ней с достоинством. Она перекладывала на тарелку золотистый, пухлый омлет с зеленью. Вся её поза, склонённые плечи, говорили о скрытом напряжении. Отец, Пол, уже сидел за столом. Высокий, с прямой спиной, в безупречно отглаженной рубашке с расстёгнутым воротником. Его седые, коротко стриженные волосы были аккуратны, а лицо с сильными, резкими чертами казалось спокойным. Он просматривал не газету, а на плотный конверт с эмблемой Земли на фоне щита — приглашение из Академии Авантюристов. Его пальцы медленно водили по строчкам, а взгляд из-под очков был сосредоточен и непроницаем. Пол: А вот и наш абитуриент, — первым нарушил тишину отец, откладывая конверт в сторону. Его русский был безупречно грамотным, с лишь лёгким, благородным акцентом, выдававшим его происхождение. — Заходи, Кай. Сейчас налью кофе. София обернулась. Её взгляд сразу же, с материнской заботой, осмотрел сына — от влажных волос до состояния глаз. София: Mein Junge… (Мой мальчик), — начала она, и в её голосе прозвучала тревога. Она подошла, положила ему на тарелку самый большой кусок омлета и, почти неосознанно, поправила воротник его футболки. — Ты выспался? Лицо такое бледное. Не ужели опять кошмары? Кай: Всё в порядке, мам, просто волнуюсь, вчера весь вечер собирал вещи — Кай улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка дошла до глаз. Он сел на свой стул, почувствовав под собой знакомый, чуть продавленный плетёный узор сиденья. София: Hast du auch nichts vergessen? Pass, Unterlagen, Krankenakte? (Ты ничего не забыл? Паспорт, документы, медкарту?) — она не могла сдержаться, её вопросы посыпались, как горох. Рука снова потянулась к его плечу, как бы желая удержать. Кай: Alles da, Mutti. Dreimal geprüft. (Всё на месте, мама. Проверил трижды), — спокойно ответил Кай по-немецки, откусывая хрустящий хлеб. Он встретился взглядом с отцом. Тот молча налил ему кофе, затем поставил чашку с тихим стуком о блюдце. Пол: Приглашение, — он кивнул на конверт, — впечатляет. Личное. Такое высылают не каждому. Ты понимаешь, что это значит, Sohn? (Сын?) София: Пол… — тихо, почти умоляюще произнесла София, садясь напротив Кая. Она не притронулась к своей еде. Пол: Это значит ответственность, Софи, — отец говорил твёрдо, но без упрёка. Его серые глаза, холодные и ясные, как горное озеро, были устремлены на Кая. — Это не просто учёба. Это путь, на котором цена ошибки измеряется не баллами, а чем-то большим. «Особая форма обучения»… Это, видимо, значит, что с тебя будут спрашивать по всей строгости. Они выбрали тебя. Это честь. И я… Ich bin stolz auf dich, Sohn. (Я горжусь тобой, сын). Он произнёс последние слова чуть тише, но от этого они звучали куда более искреннее. София: Горд?! — София не выдержала. Её пальцы сжали край скатерти. — Они выбрали его, потому что им нужны… нужны молодые и сильные, чтобы бросать их в самые опасные дыры! Während die daheim im Warmen sitzen! (В то время как они сидят дома в тепле!). Авантюристы… Это же не профессия… Почему не врач? Не инженер? Твой отец адвокат, у нас есть пример, есть… Пол: Софи, — голос Пола прозвучал мягко, но не допускал возражений. — Это его выбор. Мы можем дать ему всё, но не выбрать за него. Наша академия — лучшая в стране. Они не разбрасываются приглашениями просто так. Если они видят в нём потенциал, мы должны ему доверять. Кай слушал, и знакомое чувство вины смешивалось с твёрдой решимостью. Он видел страх в глазах матери — страх за своего единственного ребёнка. И видел сдержанную, суровую веру отца — веру в силу, дисциплину и долг. Кай: Мама, — сказал он тихо, кладя свою руку поверх её сжатых пальцев. — Я буду осторожен. Обещаю. Когда я перееду, то буду звонить. Каждый день. Это же даже не другой город. София вздохнула, глубоко, и её плечи снова опустились. Она накрыла его руку своей второй ладонью, и её прикосновение было тёплым и немного дрожащим. София: Du bist mein Ein und Alles. (Ты моё всё), — прошептала она, и в углах её глаз блеснули слёзы, которые она тут же смахнула. — Ладно, ешь свой омлет, остыл уже совсем. Напряжение медленно растаяло, сменившись тихим, немного грустным спокойствием. Завтрак продолжился под звуки ложек о фарфор и лёгкие расспросы отца о маршруте и расписании. Кай доел всё, что положила мать, выпил кофе до дна, чувствуя, как его внутренняя дрожь уступает место собранной, холодноватой уверенности. Он встал, собрал посуду и отнёс к раковине. Тёплая вода, пена от средства для мытья, знакомый узор на тарелке — последние дни в этом доме. Он вытер тарелку насухо, поставил её на полку, и этот простой, ежедневный ритуал вдруг стал прощанием с одной жизнью и тихим, решительным шагом в другую. Обернувшись, он увидел, как родители смотрят на него. Отец — с молчаливым одобрением и скрытым волнением. Мать — с любовью, тревогой и обречённым принятием. В их взгляде было всё. Кай: Ну что, — сказал Кай, и голос его звучал ровно, — пора. Вернувшись в свою полупустую комнату, Кай остановился на пороге. Здесь уже не было его убежища — только знакомое место между прошлым и будущим. Он снял простую футболку и, взяв со стула аккуратно разложенную одежду, начал одеваться. Белая хлопковая рубашка приятно холодила кожу. Он застёгивал пуговицы снизу вверх, ощущая, как тонкая ткань ложится по фигуре, как манжеты охватывают запястья — не жмут, а чётко обозначают границу. Затем — брюки из плотной, тёмно-синей шерсти, строгие, с идеальными стрелками. Пиджак, надеваемый последним, придал плечам другую форму, более широкую и уверенную. Он повернулся к зеркалу, оставленному прислонённым к стене. В отражении смотрел на него не вчерашний мальчик, а новобранец. Чужая, немного официальная версия самого себя. Он взял галстук — тёмно-серый, почти чёрный. Пальцы, помнящие отцовские уроки, сами совершили привычный танец: широкий конец поверх узкого, петля, протягивание, аккуратная затяжка. Узел лёг точно в ямку между ключицами. Он ещё раз проверил содержимое рюкзака. Папка с документами, паспорт с суровой фотографией, медицинская карта, само приглашение на плотной бумаге. Всё на месте. Последний взгляд на комнату: пыльный луч света на полу, тень от карниза, пустая полка. Он вышел, притворив за собой дверь, но не закрывая её наглухо — будто оставляя щель для возвращения. В прихожей его уже ждали. Мать, София, не могла сдержать слёз, но улыбалась, судорожно сжимая в руках фартук. Отец, Пол, стоял прямо, как часовой, руки за спиной. Его лицо было непроницаемо, но в уголках глаз собрались лучики глубоких морщин — следы не улыбки, а сильной, сдержанной эмоции. София: Pass auf dich auf, (Береги себя). — выдохнула мать, обнимая его так крепко, будто хотела запомнить тепло от объятий, запах его нового костюма, стук его сердца. Пол: Sei ein Mann. (Будь мужчиной), — сказал отец, и его крепкое, сильное рукопожатие длилось на секунду дольше обычного. В этом пожатии было всё: доверие, напутствие и молчаливое признание того, что его мальчик вырос. Кай: Всё будет хорошо, — тихо произнёс Кай. Эти слова прозвучали не как обещание им, а как заклинание, сказанное самому себе. Заклинание против тьмы, против сомнений, против страха. Дверь квартиры мягко щёлкнула за его спиной. И сразу, как будто вынырнув из аквариума, он окунулся в прохладную, полумрачную тишину подъезда. Воздух пахёл мокрым камнем, старым деревом перил и сладковатой, пыльной свежестью — тем самым особым запахом, который живёт только в подъездах старых домов. Спускаясь по лестнице, он слышал, как его шаги отдаются глухим, торжественным эхом под сводами бетонных пролётов. На первой площадке, у своего вечно цветущего горшка с алой геранью, возилась соседка, баба Зина. Увидев его, она выпрямилась, и её лицо, изрезанное морщинами, расплылось в сияющей, беззубой улыбке. Зина: О, Кайкуша! Господи, какой статный! В институт, значит? В тот самый, элитный? — её голос, хрипловатый и громкий, нарушил торжественную тишину, и это было невероятно живительно. Кай: Да, Зинаида Петровна, — он не мог не улыбнуться в ответ её искренности. Зина: Ну, удачи тебе, золотце! — она потянулась и похлопала его по рукаву пиджака, оставив лёгкий отпечаток мокрой от земли ладони. — Возвращайся с пятёрками! И не забывай старуху! Кай: Хорошо, — кивнул Кай, и это простое, тёплое, человеческое общение, этот мостик в привычный мир, окончательно растопили последние кристаллики ночного холода у него внутри. Он вышел на улицу, на прохладный утренний воздух, оставив за спиной не просто подъезд, а целую гавань своего детства. Корабль был снаряжён и готов к отплытию. Улица утром 1 сентября была наполнена особым, торжественным оживлением, словно сам город нарядился в парадный мундир. Солнце, уже нежаркое, золотило макушки клёнов и заставляло сверкать стёкла балконов. Воздух был чистым, прохладным, почти звонким, и пахло специфично: влажным асфальтом после ночной измороси, увядающей листвой и тем самым пряным запахом нового начала, который бывает только в этот день. Кай шёл размеренным, чётким шагом, стараясь не нарушать белизну рубашки случайным прикосновением к стволу дерева. Его тяжёлый рюкзак мягко постукивал по спине в такт шагам, и этот ритм успокаивал. Он впитывал атмосферу, как губка: смешанные голоса спешащих школьников с огромными букетами, радостный лай собаки на поводке, отдалённый гул просыпающегося мегаполиса. Его путь лежал к дальней остановке. Сначала автобус, потом долгая ветка метро на другой конец Москвы — почти к самой окраине, где среди современных кварталов и старых промзон располагалась та самая Академия. Автобус подошёл почти сразу, будто ждал его. Он был забит под завязку: студенты, офисные работники, мамы с малышами. Кай ловко протиснулся вглубь, уступив своё место у поручня молодой женщине, с трудом удерживавшей на руках сонного карапуза и огромный пакет. Она кивнула ему с безмолвной благодарностью. Он встал у окна, прислонившись плечом к прохладному стеклу. Город проплывал за ним, знакомый до мельчайших деталей и в то же время сегодня выглядевший иначе, словно отполированный этим особым утренним светом. Мелькали дворы, где он когда-то гонял мяч, знакомый магазин с зелёной вывеской, стройка, которая, кажется, не продвинулась ни на сантиметр за последний год. Он наблюдал за этой жизнью, чувствуя себя одновременно её частью и уже немного отстранённым наблюдателем. Пересадка в метро была плавной. Вагон на кольцевой линии был полон как всегда. Кай нашёл себе уголок у двери и, ухватившись за поручень, закрыл глаза на секунду, отдавшись лёгкой качке состава. Мысли текли плавно, почти медитативно. Вступительные испытания… Сложные теоретические тесты по истории аномальных зон и основам выживания, изматывающие практические экзамены на выносливость и реакцию — всё это, согласно плотному листу приглашения, обошло его стороной. Он вспоминал чёткий, лаконичный текст, отпечатанный на дорогой бумаге: «…зачислен на особую форму обучения. Явиться к 10:00 1 сентября для подтверждения документов и участия в церемонии посвящения». Ни экзаменов, ни собеседований. Просто прийти. Это казалось странным в строгой системе отбора. Сначала настораживало, но теперь, в мерном грохоте колёс, казалось знаком судьбы, своеобразным пропуском в другой мир. Кай: «А что дальше? — размышлял он, глядя на мелькающие в тоннеле огни. — Церемония. Знакомство с куратором. Группа…» Кто они, те, кого, как и его, выбрали «особо»? Что их всех ждёт за стенами Академии? Кем они станут через пять лет? Искателями? Стражами? Или просто статистикой в сводках по потерям, о которых так боятся думать такие, как его мать? Эти мысли, обычно тревожные, сейчас текли плавно, убаюкивая последние остатки нервного напряжения дорожной усталостью. Гул метро превращался в белый шум, смывающий сомнения. Оставалось лишь лёгкое, почти приятное предвкушение перед разворотом страницы. Поезд нырнул в очередной тоннель, и в тёмном стекле вагона на мгновение мелькнуло его собственное отражение — спокойное, собранное, готовое. После небольшой прогулки от станции по широкому, почти пустынному проспекту Академия Авантюристов возникла впереди внезапно, как мираж, и тут же впечаталась в реальность всей своей подавляющей массой. Это была не просто постройка, а неприступная крепость из матового чёрного стекла и полированной стали, вздымающаяся в небо острыми, геометричными гранями. Её масштабы заставляли инстинктивно замедлить шаг и запрокинуть голову. Но ещё больше впечатляла не архитектура, а её охранение. Казалось, сама земля вокруг комплекса порождала людей в одинаковой, идеально отглаженной форме тёмно-серого цвета с угрюмыми нашивками ГОКА — Глобальной Организации по Контролю Аномалий. Эмблема — два скрещённых меча, прикрытые щитом на фоне схематичного земного шара — маячила повсюду: на плечах, на фуражках, на бортах непонятных чёрных автомобилей с тонированными стёклами. Они стояли на каждом углу, патрулировали периметр размеренным, синхронным шагом, их лица были бесстрастны, а взгляды, скрытые за зеркальными очками, методично сканировали приближающуюся толпу абитуриентов. Здесь, возможно, и правда было самое защищённое место на планете. И от этого становилось не по себе, потому что такая защита была нужна лишь там, где прятали — или готовили — самое опасное. Сжав ремень рюкзака, Кай направился к главному входу, где перед гигантскими бронзовыми дверями уже соорудили временную сцену с микрофонами. Воздух гудел от сотен голосов, отзвуков шагов по граниту, от сдержанных команд охраны. Он пробирался сквозь этот живой поток, сверяясь с телефоном. Кай: «Группа куратора Леонардо Жукаприо. Место сбора — сектор 4 у центрального фонтана. Это должно быть где-то здесь». Фонтан оказался монументальным сооружением из чёрного гранита в виде разверзшейся земной тверди, из трещины которой били в небо холодные струи воды. Сектора были промаркированы цифрами. Первый, второй, третий кипели жизнью — кучки молодых парней и девушек в парадной форме, окружённые серьёзными взрослыми в той же серой униформе, но с дополнительными нашивками. Кураторы. Сектор 4 же был пуст. Совершенно пуст. Только гранитная плитка, да пара голубей, важно расхаживающих у бордюра. Паника, холодная и липкая, как та ночная тьма, начала подползать к горлу, сжимая его. Он ошибся? Не туда пришёл? Опоздал, и группа уже ушла? Он беспомощно оглядывался, стараясь сохранить на лице маску спокойствия, но внутри всё сжималось в ледяной комок. В этот момент сильный, неожиданный толчок в спину заставил его пошатнуться и полететь вперёд. Мысли оборвались, тело приготовилось к болезненному падению. Но его не случилось. Чья-то железная, неумолимая хватка вцепилась ему в плечо и в предплечье, резко, почти грубо, выправила траекторию и поставила на ноги с такой силой, что его каблуки гулко стукнули о плитку. ??? : Ох, парень, прости! Я тебя не заметил! — залепетал рядом испуганный, виноватый голос. Это был паренёк в таких же новеньких парадных, с круглым, добрым лицом и взъерошенными рыжеватыми волосами. Он размахивал руками, словно пытаясь отмахнуться от собственной неуклюжести. Но Кай смотрел не на него. Его взгляд был прикован к тому, кто его поймал. Мужчина лет сорока, в костюме невероятного, пыльного голубого оттенка, который дико контрастировал с морем серого и чёрного вокруг. Костюм был дорогой, отлично сидел, но выглядел так, будто его владелец только что вышел из долгого и увлекательного путешествия. Лицо — интересное, с преждевременными, глубокими морщинами у глаз, которые говорили скорее о частой улыбке, чем о возрасте, и с насмешливым, невероятно живым взглядом цвета морской волны за линзами круглых солнцезащитных очков. Светлые, почти белые волосы с проседью были небрежно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. А в уголке чувственного, немного усталого рта играла не то улыбка, не то усмешка — как будто он только что услышал шутку, которую никто другой не понял. ??? : Целёхонек? — спросил мужчина. Голос у него был низким, хрипловатым, будто подёрнутым дорогим виски или тысячами выкуренных в раздумьях сигарет. Он оценивающе осмотрел Кая с ног до головы, и насмешливая искорка в его глазах вспыхнула ярче. — А то падать в такой белоснежной, только что отутюженной рубашке — настоящее преступление. Кай: С-спасибо, — выдохнул Кай, наконец переведя дух и машинально поправив пиджак. Его сердце всё ещё колотилось от адреналина. — Вы… сотрудник академии или из ГОКА? Мужчина рассмеялся — громко, беззаботно и немножко нахально. Этот смех был таким же неожиданным и живым, как и он сам, и странно контрастировал с окружающей официальной строгостью. ??? : Хохо, любезный, прошу тебя! — воскликнул он, делая широкий, чуть театральный жест рукой. — Я хоть и старый, по твоим, наверное, меркам, но пока ещё числюсь в рядах поступающих. Лихо Тегмен, — он протянул руку. Теперь, присмотревшись, Кай видел детали. Лицу Лихо было около сорока, но энергия, исходившая от него, была подростковой. Светлые, почти льняные волосы с щедрой проседью были сбиты набок, будто он только что пробежался против ветра. Глубокие морщины у глаз — «гусиные лапки» — лучились не усталостью, а постоянным, внутренним весельем. Каждая его поза, каждый жест — размашистый, казалось бы, небрежный — на самом деле заканчивался чётко и уверенно. Как тот захват, что спас Кая от падения: молниеносный, невероятно точный и рассчитанный. Человек, сознательно выбравший вечную молодость духа, — эта мысль мелькнула у Кая, объясняя несоответствие между возрастом и поведением. Тегмен: Ищу свою группу, как, видимо, и ты, — продолжил Лихо, крепко тряхнув руку Кая. Его пальцы были удивительно ловкими и сильными. — Жукаприо, если я не ошибаюсь? Каю стало одновременно неловко за своё поспешное предположение и невероятно легче. Он не один. Кай: Кай Хофман, — представился он. — Да, я тоже у него. Вы… сколько Вам, если не секрет? Лихо засмеялся снова, подмигнув так, будто они были соучастниками какой-то детской шалости. Тегмен: Тридцать девять, юноша. Тридцать девять зим, тридцать девять походов вокруг солнца, — произнёс он, засияв. — Что, думаешь, в авантюристы берут только юных, пылких и необстрелянных? Глупости. Опыт — тоже оружие. Правда, чаще всего оно тупое, тяжёлое и пинает по заднице самого владельца, но зато своё, родное! Кай посмеялся и кивнул ему. И этот момент на сцене появился человек. Это был Жан-Пьер Диволь, заместитель ректора. Мужчина, который даже в строгой белой рубашке и галстуке выглядел не как преподаватель, а как монумент, высеченный из цельной глыбы. Его плечи были настолько широкими, что, казалось, могли бы загородить собой дверной проём. Мускулатура, играющая под тонкой тканью рубашки, могла бы послужить идеальным учебным пособием по анатомии для будущих бодибилдеров. Лицо с седой, тщательно ухоженной бородой клином хранило непроницаемое, почти царственное спокойствие. Легенда при жизни, живое воплощение нечеловеческой силы и воли. Его речь о долге, чести и готовности к жертве была полна пафоса, но звучала пугающе искренне, будто исходила не из горла, а из самых глубин души закалённого воина. Толпа замерла, впитывая каждое слово. Именно в этот момент, пока Диволь говорил, к Каю и Лихо подошёл ещё один человек. Он появился бесшумно. Высокий, идеально сложённый, в точно такой же парадной форме, которая на нём выглядела как костюм от самого дорогого в мире портного. Каждая складка, каждый шов лежали безупречно. Его осанка была прямой, как клинок, а на лице — не по-юношески уставшем и прекрасном, как холодная мраморная скульптура — застыло отстранённое, высокомерное выражение. Это был Рас Альхаге. Тот самый. Лёгкий, почти не слышный шёпот пробежал по ближайшим группам: «Смотрите, это он… Наследник звёздного клана… Говорят, у него уже есть лицензия авантюриста, просто для формальности здесь…». Рас проигнорировал шёпот, как игнорируют шум ветра. Его взгляд, холодный и пронзительный, как зимняя звезда, скользнул по Каю, затем по Лихо, производя мгновенную, безжалостную оценку. В углах его идеальных губ застыла лёгкая, самодовольная ухмылка — выражение человека, который с пелёнок знает себе цену и считает её астрономической. Рас: Вы из группы куратора Жукаприо? — спросил он. Его голос был ровным, мелодичным, но абсолютно лишённым тепла, как звук камертона. Кай: Д-да, — кивнул Кай, почувствовав, как под этим взглядом его собственная уверенность тает, а внутри всё сжимается в комок робости. Рас Альхаге чуть заметно, но очень выразительно вздохнул. В этом вздохе не было звука, но в нём читалось целое море: вселенское разочарование, скука от необходимости взаимодействовать с чем-то столь заурядным, и непоколебимая уверенность в собственном превосходстве. Казалось, он мысленно поставил на них жирный крест. Рас: Ясно, — коротко бросил он, будто констатируя неприятный, но несущественный факт. Не сказав ни слова более, он плавно развернулся на каблуках и направился к ближайшему агенту ГОКА, стоявшему у дверей главного здания. Агент, суровый и непроницаемый, при виде него выпрямился ещё больше. После нескольких тихих фраз, которыми Рас обменялся с ним, агент почтительно распахнул массивную дверь, пропуская юношу вперёд, а затем, как тень, последовал за ним внутрь, чтобы сопроводить куда-то. Тегмен: И кто этот зализанный, будто из глянца выпрыгнувший, пай-мальчик? — флегматично поинтересовался Лихо, даже не повернув головы вслед удаляющейся фигуре. Он тем временем достал из внутреннего кармана своего нелепого голубого пиджака потрёпанную пачку «Беломора» и дедовскую зажигалку «кремень». Кай: Ты шутишь? Это же Рас Альхаге! — прошептал Кай, не веря такой невозмутимости. — Тринадцатый сын самого Зодиака! Воин, который, по слухам, не боится смерти! Он здесь… Что он вообще здесь забыл? Неужели он в нашей группе?! Тегмен: А, ну тогда ясно, — Лихо чиркнул, поднося огонёк к папиросе, и глубоко, с наслаждением затянулся. — Значит, сноб с голубой кровью и звёздной пылью в ушах. Я, брат, с Дальнего Востока, у нас там свои герои — поскромнее, но покрепче. Ничего личного, — он выдохнул струйку дыма, наблюдая, как её разрывает ветер с фонтана. — Прости за географическое и социальное невежество. И в этот момент с лицом Тегмена произошла странная вещь. Всего на секунду, на одно короткое мигание — но с его лица испарилась вся панибратская легкость, вся насмешливая игривость. В его глазах, обычно таких живых и весёлых, вспыхнуло что-то старое, усталое и невероятно острое, словно он вспомнил что-то. Это был взгляд не раскаявшегося нарушителя, а зверя, загнанного в угол и молча оценивающего угрозу. Взгляд, который видел не просто молодого агента, а что-то гораздо большее. А затем — как будто кто-то щёлкнул выключателем — набежала знакомая волна простодушного веселья, морщинки у глаз снова собрались в смехе, и он обернулся к Каю с прежней беззаботной ухмылкой. Кай: «Показалось», — тут же решил про себя Кай, сгоняя странное ощущение. Но крошечная заноза сомнения уже засела где-то глубоко внутри. Кай: Слушай, курить на территории академии запрещено, — встревоженно прошептал Кай, кивком указывая на бдительных агентов в серой форме, чьё внимание, казалось, могла привлечь даже муха. — Да я быстренько, всего пару затяжек, для ясности ума, — отмахнулся Тегмен, но тут же его блуждающий взгляд зацепился за что-то, и он убрал папиросу, прикрыв её ладонью. К ним приближались двое. Впереди шла девушка, за ней, как тень, следовал высокий, неподвижный, как скала, агент ГОКА. Он был шире в плечах, чем дверной косяк, а его лицо — или то, что от него осталось — являло собой жутковатый симбиоз плоти и металла. Нижняя челюсть была полностью заменена на титановый протез, который холодно поблёскивал в утреннем свете. Но Кай почти не смотрел на него. Его внимание приковала та, что шла впереди. Девушка выглядела так, будто её привели сюда против её воли. Чёрные, как смоль, волосы были жёстко стянуты в низкий тугой хвост, что лишь сильнее подчёркивало строгие, почти чертёжные линии её лица — высокие скулы, прямой нос, тонкие брови. Но всё это меркло перед её глазами. Они были не просто красными. Это был алый, глубокий и живой цвет тлеющих углей, вспыхивающий внутренним светом. Этот пронзительный, нечеловеческий взгляд нервно, с подозрительной быстротой метался по площади, сканируя лица, здания, агентов, выдавая панику и глухое, почти животное нежелание находиться в этой толпе. Агент ГОКА: Вот твои одногруппники, — прозвучал низкий, механически-скрипящий голос мужчины с металлической челюстью. Он говорил, почти не шевеля ртом. — Постарайся не создать себе лишних проблем. — после этих слов он бросил взгляд на Лихо, чья папироса была уже спрятана. — На территории академии курить запрещено. — Сказав это, он развернулся и ушёл тяжёлой, размеренной походкой, абсолютно не интересуясь их реакцией. ??? : Да я и не собиралась! Ладно, чёрт с ним! — с раздражённым шипением выдохнула девушка, словно отвечая на его уже ушедшую спину. Она замерла, переводя свой горящий взгляд с Кая на Лихо и обратно. В её позе читалась готовность в любой момент сорваться с места. ??? : Вы… мои одногруппники, получается? — спросила она. Голос был низким, чётким, без тени сомнения, но пропитанным той же раздражённой усталостью, что и весь её облик. Кай: Похоже на то, — ответил Кай, стараясь звучать нейтрально и не делать резких движений, будто перед ним была дикая, пугливая лань. Тюхе: Тюхе, — коротко представилась она, резко кивнув, и, не дожидаясь ответа, тут же отвернулась и отошла в сторону, к одинокому мощному дубу, растущему у края площади. Она прислонилась спиной к шершавой коре, скрестила руки на груди и устремила взгляд куда-то вдаль, за ограду академии, явно стараясь дистанцироваться не только от них, но и от всей этой шумной, давящей процедуры посвящения. Она образовала свой собственный, маленький и очень замкнутый мирок, обнесённый невидимой, но прочной стеной. В этот момент Лихо заметил, что к нему уже направляется ещё один агент ГОКА — не тот массивный, с металлической челюстью, а другой, но от этого не менее внушительный. Движение было стремительным и несуетливым. Тегмен: Опа, — тихо выдохнул Тегмен и, не теряя ни секунды, придавил папиросу о прочную подошву своего ботинка. Затем, не глядя, метнул окурок коротким, чётким движением запястья. Тот описал аккуратную дугу и с глухим стуком исчез в горловине ближайшей урны, стоявшей в трёх метрах. Перед ними замер паренёк в серой форме. Он был невысоким, довольно худощавым, но в его позе читалась пружинистая, готовая к мгновенному действию сила. Но в первую очередь бросались в глаза его шрамы. Они расходились лучами от уголков его глаз, глубокие, неровные, будто стекло разбитого витража, и ползли дальше по скулам и вискам, придавая молодому лицу жутковатый, закалённый страданием вид. Ему вряд ли было больше двадцати пяти. Тегмен: Виноват, товарищ агент! Совсем забылся, волнуюсь, — Лихо мгновенно расплылся в самой обаятельной, чуть виноватой улыбке, полной наигранного, но убедительного раскаяния. — Первый и последний раз, честное пионерское! Сам не свой от торжественности момента. Кай стоял рядом, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он уже начал бормотать что-то вроде «Мы больше не будем, он просто занервничал…», пока Тегмену, судя по всему, было совершенно всё равно, хоть он и активно оправдывался. Агент секунду молча смотрел на них. Его глаза, серые и спокойные, скользнули по их лицам, затем к девушке у дерева, и снова вернулись к Лихо. Он был моложе, но казался старше на десятилетия — такой в нём был груз непрожитой, но уже известной серьёзности. Он едва заметно качнул головой. Агент со шрамами: Вы же группа куратора Жукаприо? — спросил он тихо, голос у него был ровным, без эмоций. Он осмотрел их ещё раз, видимо, сверив с каким-то внутренним списком, и выдохнул, будто смирившись с неизбежным. — Понятно. Вам на первый раз прощаем. Не повторяйте. Такие нарушения здесь не просто штрафуются. Они ставят под угрозу репутацию куратора. Тегмен: Да вы просто мой ангел-хранитель, настоящее сокровище! — Лихо искренне, казалось, обрадовался. Он шагнул вперёд и хлопнул агента по плечу — дружески, но с такой силой, что тот слегка качнулся. И странное дело — агент даже не отстранился, не сделал предупредительного жеста. Он лишь снова посмотрел на Лихо, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное, почти узнающее. — А ты переживал, братиш, — добавил Лихо, уже обращаясь к Каю. Когда агент, кивнув в последний раз, развернулся и ушёл той же бесшумной, целенаправленной походкой, Кай на миг поймал взгляд Лихо, устремлённый ему вслед. ??? : Внимание всем группам — построиться для встречи с кураторами! — металлический голос по громкой связи разрезал гул толпы, и площадь моментально пришла в движение, словно гигантский муравейник. Началась перекличка. Сердце Кая ёкнуло, когда прозвучало: «Группа куратора Леонардо Жукаприо — к четвёртому входу!». Он обменялся взглядом с Лихо, который только пожал плечами, а Тюхе, вздохнув, оттолкнулась от ствола дуба и неохотно присоединилась к ним, держась на почтительном расстоянии. У указанного входа, в тени громадной арки, их ждало зрелище, от которого Кай на мгновение застыл на месте. Перед ними стоял невысокий, сухонький старичок, одетый в безупречный, но немодный костюм тёмно-зелёного цвета. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, осанка — прямая, как у часового, а жилистые руки, сложенные за спиной, казались вырезанными из старого дуба. Но лицо… Лицо было обращено к ним, а глаза — закрыты. Сквозь слегка приоткрытые веки угадывались зрачки, затянутые плотной, молочно-белой пеленой. Он был слеп. А рядом, вытянувшись в безупречную, почти церемониальную стойку, стояло существо, заставившее Кая невольно замереть в полушаге. Высокий, стройный… кролик? Нет, определённо заяц. Антропоморфный заяц в потрясающе сшитом костюме-тройке цвета бургундского вина, с золотой часовой цепочкой на атласном жилете и одним сверкающим моноклем в правом глазу. Его длинные, шелковистые на вид уши были изящно отведены назад, розовый нос чуть подрагивал, улавливая запахи, а лапы в безукоризненно белых перчатках были сложены перед собой. Он выглядел так, будто сошёл с гравюры очень странного художника-сюрреалиста XIX века. Жукаприо: Позвольте представиться, — сказал старичок, и его «взгляд», пустой и в то же время невероятно цепкий, будто нащупал каждого из них по звуку дыхания, по теплоте тела. — Я — Леонардо Жукаприо, ваш куратор на ближайшие пять лет. А это — Гаскон, мой помощник, джентльмен и обладатель [Камня Зайца]. Он любезно согласился помогать мне в работе с вами. Тюхе лишь едва заметно приподняла тонкую бровь, её алое око холодно скользнуло по старику и застыло на Гасконе, но на её замкнутом лице не дрогнул ни мускул. Кай заставил себя кивнуть и сглотнул, стараясь не пялиться на человекоподобное нечто. Лихо же, недолго думая, осмотрев ушастого с ног до головы, наклонился к Каю так, что его губы почти коснулись уха. Тегмен: Слушай, а он чё, из этих… как их там модно называют… фурри? — прошептал он с неподдельным, ребяческим интересом, но с явными иронией и сарказмом в голосе. Он, конечно, слышал о людях, чья внешность безвозвратно менялась под воздействием [Камней], но видеть такое вживую — дело другое. Гаскон медленно, с невозмутимым достоинством, повернул к нему голову. Монокль блеснул холодным стеклянным огнём. Он не издал ни звука, лишь чуть шевельнул розовым носом, и в этом движении было столько ледяного, аристократического презрения, что стало ясно — он уловил каждое слово. Затем он так же плавно вернулся к наблюдению за площадью, его длинные уши поворачивались независимо друг от друга, точно радары, улавливая малейший шорох. Он прекрасно всё слышал, но демонстративно сохранял профессиональную дистанцию. Жукаприо: Не обращайте внимания, Гаскон немного стеснителен при первом знакомстве, — улыбнулся Жукаприо, и эта улыбка была тёплой, почти отеческой. Его слепое лицо повернулось к Лихо, будто он видел его насквозь. — А теперь, если любопытство удовлетворено, пройдёмте, пожалуйста. Сначала я покажу вам ваш новый дом и проведу небольшую вступительную лекцию, затем вы вместе с Гасконом будете заниматься документами. И он пошёл. Без трости, без колебаний. Его шаги были уверенными и размеренными. Он обходил выступ плитки, мелкую трещину в асфальте, будто видя их кожей ступней, или улавливая эхо шагов, или воспринимая мир каким-то иным, недоступным им чувством. Остальные, заворожённые и немного ошеломлённые, потянулись за ним, образуя маленький караван. Гаскон бесшумно занял место в конце колонны. Его безупречные шаги не издавали ни звука, а постоянно вращающиеся уши и бдительный взгляд из-под монокля создавали стойкое ощущение, что за их спинами движется не помощник, а живой, высокотехнологичный и крайне бдительный перископ, сканирующий пространство на триста шестьдесят градусов. Они вошли в здание, и мир снаружи остался за тяжелыми бронзовыми дверями. Величественные коридоры с высокими, словно в соборе, потолками уходили вдаль. Стены были не просто стенами — это был пантеон славы. На них, в резных рамах и со скромными табличками, смотрели портреты мужчин и женщин в самой разной форме: от походной экипировки до парадных мундиров с орденами. Выдающиеся выпускники, герои академии, те, чьи имена знала вся страна, а иногда — и весь мир. Их глаза, запечатлённые маслом или фотографией, казалось, провожали новичков, оценивая, достойны ли они этой галереи. Мимо них, словно отдельным, более уверенным потоком, проходили другие группы, ведомые своими кураторами. Старшекурсники, уже познавшие первые тяготы учёбы, бросали на «салаг» беглые, изучающие взгляды — где-то с любопытством, где-то с лёгким снисхождением, а где-то и с холодной оценкой потенциальных соперников. Жукаприо, не замедляя своего уверенного шага, начал рассказ. Его голос, тихий, но отчётливый, звучал в каменном коридоре с особой весомостью. В нём не было официоза деклараций — только мудрость и глубокая, личная причастность к каждому слову. Жукаприо: Наша академия была заложена в фундамент в первые, самые тёмные годы после создания ГОКА, когда мир, наконец, осознал, что старые армии, танки и ракеты бессильны против новой, иррациональной угрозы. Здесь вас не будут учить просто выживать, — он сделал паузу, будто давая словам осесть. — Здесь будут учить понимать хаос. Анализировать непознаваемое. И контролировать неконтролируемое. Вы станете либо щитом человечества на службе у государства, либо… его острым, тонким мечом у частных гильдий, корпораций или в рядах ГОКА. Выбор, — он снова повернул к ним своё слепое лицо, — всегда остаётся за вами. И платить за него приходится тоже вам. Кай слушал, заворожённо оглядываясь по сторонам. Его сердце билось чаще, но теперь это был не страх, а жаркое, почти болезненное предвкушение. Он был здесь. В самом эпицентре будущего, о котором мечтал. Его окружала живая, дышащая история и абсурдная, невероятная реальность: слепой, но зрячий куратор, таинственный заяц-аристократ, циничный сорокалетний «одноклассник», ледяная девушка с пылающими глазами и пропавший куда-то наследник легендарного клана. Это был его странный, нелепый и идеальный экипаж для плавания в неизведанное. Его начало. Оно было прямо здесь, в этих каменных стенах. Но внутри всё ещё бушевало море вопросов, которые он стеснялся задать, боясь нарушить торжественность момента. Волнение нарастало с каждым шагом вглубь академии. Они свернули в менее людный коридор, остановившись перед массивной дубовой дверью с выгравированным номером «2112». Жукаприо: А вот и наша с вами аудитория, — произнёс Жукаприо, делая широкий жест рукой… в сторону чистого участка стены слева от двери. Гаскон: Чуть правее, господин Жукаприо, — поправил его бархатный, вежливый голос Гаскона. Заяц даже не пошевелился, лишь одно ухо слегка повернулось в сторону двери. Жукаприо: Да, точно, спасибо, Гаскон, — старик мягко улыбнулся и без тени смущения скорректировал жест. Он подошёл к тяжёлой двери и толкнул её. Она распахнулась в небольшой, но удивительно светлый кабинет. Огромное панорамное окно, занимавшее почти всю дальнюю стену, заливало комнату потоками сентябрьского солнца. Пылинки танцевали в золотых лучах. Вся аудитория состояла всего из двух рядов по четыре старомодных, но добротных деревянных парты с откидными крышками и углублениями для чернильниц. В воздухе витал запах старого дерева, мела и свежего воска для пола. Жукаприо пригласил всех жестом пройти внутрь, а сам неспешно направился к своему скромному столу, стоящему рядом с классической зелёной доской. Тюхе вошла последней. По её лицу было видно, как с каждой секундой пребывания в этом замкнутом пространстве натягивается невидимая струна. Её алые глаза метались от окна к двери, пальцы судорожно сжимали ремень рюкзака. Она держалась, но казалось, ещё немного — и эта внутренняя оборона рухнет. Кай ловил её состояние краем глаза, но не решался проявить участие — её аура отталкивала любое вмешательство. Лихо Тегмен, напротив, будто сбросил все тормоза. Он мгновенно просочился между партами, ловко пробрался к последнему месту у окна, упал на стул и, положив ноги на соседний, с удовлетворением выдохнул: Тегмен: Вот это вид! И солнышко греет. Почти как… Дома. Гаскон бесшумно встал у двери, сложив перчатки за спиной, превратившись в живую, очень элегантную статую стража. Его монокль холодно сверкнул в солнечном луче. Жукаприо: На каждого ученика по одной парте, но разберётесь с местами позже, — голос Жукаприо прозвучал спокойно, но властно. — Сейчас прошу сесть и послушать небольшую вступительную лекцию. Она важна. Они рассаживались. Кай выбрал место в первом ряду, рядом с проходом. Лихо остался у окна, ловя солнце, как кот. Тюхе села у дальней стены, в самой тени, отгородившись от всех спиной и опущенными ресницами. Гаскон остался у двери, его монокль блестел тускло в солнечных лучах. Жукаприо: Все мы знаем, что живём в мире, который когда-то перестал быть безопасным, — начал Жукаприо, его слепые глаза будто смотрели в глубь каждого из них. — В любой момент, в любом, даже самом, казалось бы, защищённом месте, могут открыться [Врата] — спонтанная, неконтролируемая трещина в реальности, портал в… иную топологию пространства. Он же служит мостом. Мостом для существ, которых мы, по невежеству, зовём чудовищами. Все слушали. Кай знал это, как знают таблицу умножения — со школы, с новостей, с дрожи в голосе дикторов. Но слышать это здесь, от этого человека, было иначе. Это была не абстрактная угроза, а их будущая работа. Лихо перестал смотреть в окно, его лицо стало серьёзнее. Тюхе не шевелилась, но её плечи напряглись. Она опустила голову и прикрыла лицо рукой. Жукаприо: Единственный способ противостоять угрозе — не обороняться у входа, а переступить порог. Попасть на ту сторону. Именно этим и занимаются авантюристы. Они идут в полностью иной мир, который мы для простоты зовём [подземельем]. И там, среди сотен, а иногда и тысяч враждебных чудовищ, им предстоит найти одно — то, в чьём теле заточён [Камень], ядро этой аномалии. Это существо для удобства в народе стали называть [Боссом]. Существо, представляющее собой самую большую концентрацию воли и мощи этого искажённого мира. Оно разумнее своих собратьев. И оттого — куда более изощрённо и кровожадно в своей жестокости. Лишь убив его и забрав [Камень], иной мир начнёт коллапсировать, разрушаться. Жукаприо сделал паузу, давая этим жутким образам осесть в сознании. Жукаприо: Неизвестно точное количество времени, которое у вас будет на то, чтобы выбраться, прежде чем реальность схлопнется вместе с вами. Но практика показывает: всегда больше двадцати минут. Это ваш священный лимит. Ваше окно в жизнь. Вы должны запомнить эту цифру раз и навсегда. В классе повисла тишина, нарушаемая лишь далёким гулом академии. И тут её разорвал голос, резкий и напряжённый: Тюхе: Так почему государство не может просто отправить туда военных? Армию? — спросила Тюхе, перебив куратора. В её алом взгляде читался не столько интерес, сколько вызов, скрытая ярость к чему-то. Жукаприо не смутился. Он повернулся в её сторону, и на его лице появилось выражение… печального понимания. Жукаприо: Это хороший, страшный вопрос, моя дорогая, — ответил он, мягко, и Тюхе чуть сжала кулаки. — Первые годы после Второй мировой войны, когда мир только постигал феномен [Врат], человечество несло большие потери. Посылались регулярные войска, которые уже были ослаблены годами войны. Это были тёмные времена, которые по масштабу ужаса и бессмысленности жертв не уступает ни одной войне. Обычное оружие оказывалось малоэффективным и дорогостоящим оружием против многих существ. Тактика и дисциплина разбивались о первобытный хаос и непознаваемые законы тех мест. Погибали целые роты, батальоны просто исчезая в этих разломах. Пока не появились они… Первые носители [Камней]. Первые, кто смог не просто выжить после контакта с ними, но и обратить силу иного мира против него самого. Он показал едва уловимый, но странно точный жест пальцами — движение, напоминающее поворот ключа. Гаскон, словно будучи с ним на одной нервной волне, молча подошёл к тумбочке у стены. Его белые и пушистые лапы мягко открыли дверцу. Оттуда он извлёк предмет, заставивший всех затаить дыхание. Это была шкатулка. Небольшая, из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска. По её углам были укреплены матовые, тускло поблёскивающие металлические накладки, похожие на башенки. Она выглядела одновременно древней и невероятно технологичной, будто реликвия, хранящая в себе нечто большее, чем просто украшения. Гаскон поставил её на стол Жукаприо с таким благоговейным трепетом, будто это было сердце мира. Все взгляды, даже отстранённый взор Тюхе, прилипли к этой шкатулке. Лихо перестал покачиваться на стуле. В комнате воцарилась полная, звенящая тишина, в которой слышалось лишь собственное сердцебиение. Жукаприо положил ладонь на крышку, но не открывал её. Жукаприо: И поэтому, — тихо продолжил он, — теперь есть Академия. Есть вы. Леонардо Жукаприо медленно открыл крышку шкатулки. Не было ни щелчка, ни скрипа — лишь едва уловимое шипение, будто выпускали воздух, запертый веками. Изнутри повалил морозный воздух, стелящийся по столу и пахнущий озоном, сталью и чем-то невыразимо древним — запахом пустоты между звёзд. В бархатном ложементе лежал [Камень]. Он сверкал. Это был хрустальный сгусток света, неправильной, угловатой формы, будто осколок звезды. В его глубине пульсировал тусклый, багровый отсвет — медленный, как удары загробного сердца. Холод, что он излучал, не морозил кожу, а пробирал до костей, до самой души. Жукаприо: Главная особенность нашего нового мира, — голос Жукаприо прозвучал тише, суше. — И главная чума — [Камни]. Как я и сказал, их добывают из тела [Босса]. Но они — не просто драгоценности, не просто трофеи. Они как ядро. Они даруют своим носителям сверхъестественные [Способности], именно этой причине [Босс] — самое страшное существо в ином мире. Он позволил им несколько секунд смотреть, а затем его рука легла на край шкатулки и захлопнула крышку. Жукаприо: Большинству людей даже простое прикосновение к [Камню] смертельно. Потому что [Камень] — не бездушен. В нём заключено сознание. Примитивное, всепоглощающее, как сила природного катаклизма. Его цель едина: уничтожать. Нести хаос. Заставлять всё живое страдать. Коснувшись его, человек вступает в контакт с этой волей. Он чувствует ненависть, бесконечную и бесцельную, ко всему сущему. И почти всегда, не способный выдержать гнёт первобытного гнева, ломается. Его душа не выдерживает. А затем… [Камень] эту душу поглощает. Буквально. Жукаприо замолчал, давая им представить этот ужас. В груди у Кая сжалось ледяное кольцо. Сердце замерло, потом забилось с бешеной силой. Он побледнел, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Это… это было точное описание его кошмара. Тяжёлая, пульсирующая тьма. Всепоглощающая ненависть. Голоса, шепчущие «сгинь». Это был не сон. Это был контакт. Совпадение? Невозможно. Ледяной ужас начал сковывать его изнутри. Жукаприо: На месте коллапса реальности, который следует за этим, открываются новые [Врата]. И [Боссом] в них становится уже не чудовище, а тот, кто не смог устоять. Тот, чьё тело и разум больше не принадлежат ему. Таких существ мы называем Камнепревращёнными. И они… куда страшнее любых тварей из иных миров. Повисла напряжённая пауза. Жукаприо, заметив мрачные лица учеников, продолжил: Жукаприо: Но, — Жукаприо поднял палец, и в его слепом лице вспыхнула искра невероятной, суровой надежды. — Если человек достаточно силён духом. Если он способен вынести этот гнёт, не сломаться, не отдать свою душу… тогда происходит иное. Он не просто отстаивает себя. Он подчиняет силу [Камня] себе. Он обретает [способность] — уникальная сила, заложенная в самой сути самоцвета, не подчиняющуюся привычной логике. Прошу вас раз и навсегда запомнить: не существует двух [Камней], которые хранят одну и ту же [способность], они все уникальны. Предполагая ваши вопросы, сразу скажу, что это не магия в сказочном смысле. Это искажение реальности под давлением воли. Можно повелевать огнём, искажать пространство, призывать молнии… или изменить саму плоть, своё тело. Он плавным жестом указал на Гаскона. Тот, поймав всеобщий взгляд, изящно склонил голову, и его монокль холодно сверкнул. Жукаприо: Именно такие люди стали не хрупким щитом, а настоящим, острым мечом человечества. Мечом, который позволил нам не просто выжить, но и дать отпор. После многолетних споров и признания угрозы глобальной, ГОКА была создана под эгидой ООН как единственная реальная сила, способная бороться с этим злом. И теперь вы здесь. В этой академии. Вам дадут шанс. Стать авантюристом. Тем, кто служит либо щитом, либо мечом. А иногда, — его голос стал твёрдым, как сталь, — и тем, и другим одновременно. Он убрал шкатулку со стола, передал её Гаскону. Зловещий холодок исчез, но напряжение в воздухе достигло предела. Жукаприо: И именно для этого, — Жукаприо обвёл их своим невидящим, но замещающим всё взглядом, — прямо в этот день, каждый из вас получит свой первый [Камень], с которым вы начнёте обучение. Не пустышку. Не муляж. Настоящий, всё ещё живой осколок иного мира. Чтобы вы почувствовали его тяжесть. Чтобы вы сделали свой первый — и самый важный — выбор. Он умолк. В тишине кабинета было слышно лишь прерывистое дыхание Тюхе и далёкий гул академии. Лихо перестал улыбаться. Кай чувствовал, как его ладони стали ледяными и влажными. Он вспоминал шкатулку, вид [Камня], а в ушах снова, наяву, зазвучал тот самый бездонный шёпот: [Камень???]: «Возьми…» Их путь — только начинался. И первый шаг на нём должен был быть сделан прямо здесь. Выбор ждал. И времени на раздумья уже не было.