Грешник.

Тяжёлые двери церкви скрипнули, впуская в себя  еще одну заблудшую душу. Внутри было тихо, воздух был пропитан ладаном и воском множества свечей. Сводчатые потолки терялись во мраке, сквозь цветное стекло витражей падал приглушённый свет, от которого мраморный пол казался жемчужным. Запах старых книг и дерева смешивались с чем-то едва уловимо холодным, как дыхание самого Господа, наблюдающего за каждым, кто входил сюда. Он шёл тяжело, будто ноги утопали в невидимой трясине, сапоги гулко стучали по плитам, нарушая умиротворённый покой святыни. Он не знал, зачем пришёл сюда, может из-за отчаяния, может из-за гнева или просто потому что больше не знал, куда идти. — Чем я могу помочь вам? — раздался тихий голос. Моран вздрогнул. Девушка стояла у алтаря, в лучах свечей её фигура казалась нереальной, почти призрачной. Белое монашеское одеяние спадало мягкими складками, а длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Глаза были светло-карими, почти как огонь свечей горящих позади; внимательными, но слишком серьёзными для юного лица. — Мне не нужна помощь, — резко ответил он. Она не дрогнула, только слегка склонила голову, будто читая его насквозь. — Тогда зачем вы здесь? Он усмехнулся, но в этой усмешке была только тяжесть и боль. — Разве церковь не принимает грешников? Она не ответила. Вместо этого сделала приглашающий жест к одной из скамей. — Здесь можно помолиться. Или просто побыть в тишине. Он не сел. Стоял, сунув руки в карманы, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — А что, если мне не нужны ваши молитвы? — Это неважно. Бог слышит даже тех, кто в него не верит. Он посмотрел на неё с раздражением. Что-то в её спокойствии выводило его из себя. Себастьян медленно подошел ближе, угрожающе нависая сверху, но та даже не дрогнула, лишь подняла на него свой пронзительный взгляд.  — Это удобно, — сквозь зубы процедил он. — Говорить, что Бог слышит, но при этом он ничего не делает и не помогает. — Бог не обязан делать и помогать, — тихо ответила она. — Он лишь направляет. Он скривился, но всё же сел, слишком устал, чтобы спорить. Она наблюдала за ним: он сидел, сгорбившись, глядя на каменный пол. Свет свечей играл на его лице, подчёркивая резкие скулы, тёмные круги под глазами. — Вы страдаете, — произнесла она. — А вам-то что? — резко спросил он не поднимая глаз от пола.   Она не обиделась, просто подошла ближе и тихо села рядом. — Расскажите мне. — Думаете, это поможет? — Может быть. Он долго молчал, в церкви было слышно только потрескивание свечей. Он не знал сколько уже так сидит, минуту, две,а может и вовсе час? — У меня была дочь. — неожиданно начал Себастьян, голос его был хриплым. — Её забрала бывшая жена. Суд решил, что я не могу её воспитывать. Она ждала, не перебивая. — Я бился за неё, как мог, но… — Он стиснул зубы. — Видимо, я недостаточно хороший отец. Она посмотрела на него, и в её взгляде было не осуждение, а печальное понимание. — Вы её любите? — Конечно, люблю. Разве это что-то меняет? — Он поднял на неё глаза — злые, наполненные болью. — Любовь всегда что-то меняет. — Она накрыла его сжатую в кулак руку своей ладонью. Он вздрогнул, её ладонь была тёплой. — И что мне делать? — хрипло спросил он. — Ждать. Молиться. Надеяться. — Надежда — для дураков. — Иногда. Но и для тех, кто не сдается. Он стал приходить в церковь чаще. Не за молитвами, а за тишиной, за её голосом, за её прикосновениями, едва заметными, но странно утешающими. Они часто спорили, о Боге, о вере, о жизни. — Разве ты никогда не сомневаешься? — спросил он однажды. — В вере или в себе? — она взглянула на него, закрыв праведную книгу. — Во всем. На секунду она задумалась. — В себе — да. В Боге — нет. — Почему? — Потому что даже в самые тёмные моменты я чувствую, что не одна. — она посмотрела на него и впервые за все время их знакомства, улыбнулась искренне и тепло.  Он смотрел на неё, изучая. — Завидую. — Можете тоже попробовать. — Молиться? — Верить.