Игра в семью.

Было 5:03 утра. Ад дышал медленно. Или уже не дышал вовсе. Фонарь над лавочкой моргал, как пульс умирающего. Два силуэта под ним — один неподвижный, другой будто застрял между песней и кашлем. Вэгги молчала. Уже много часов. Ребёнок — босой, с грязными ногтями, впившимися в её руку. Как будто знал её лучше, чем она сама. — Ты тогда не съела меня, — прошептал он с каким-то благоговением. — Когда у тебя сгорели крылья. Когда глаз выпал, как гнилое яблоко. Ты просто смотрела. Все кричали. А ты — нет. Она не ответила. За неё дул ветер — горячий, тухлый, как выдох умирающего. Он потянулся к её пальцам — медленно, почти нежно. — Говорили, ты была ангелом… Но, думаю, ты хуже. Ангелы не ошибаются. Пауза. Улыбка — кривая, будто сломанная. — А ты… создала меня. Она двинулась — не чтобы оттолкнуть, а чтобы приложить ладонь ко лбу. Резко. Как черту под прошлым. — Ты должен был сдохнуть, — спокойно сказала она. — Но я поверила, что милосердие — еще что-то значит. Он засмеялся. Не по-детски — как будто сам ад смеялся сквозь него. — Значило, — прошептал он. — Значило меня. *** Фонарь над ними давно перегорел. Теперь их освещало только небо — тусклое, красное, как мёртвый глаз. Ребёнок качался на лавке, будто ждал колыбельную. Потом замер. — А ты знаешь, что мясо поёт? — прошептал он. — Когда оно совсем свежее. Я тогда слушал… как умирал мой брат. У него внутри пели кости. Я вытащил их. Не из злобы. Просто… чтобы тишина не была одна. Вэгги сжала кулак. Она даже не смотрела — просто слушала, как один голос пытается перекричать тысячи в её голове. — Мне было пять, — продолжил он, шепча. — А тебе было сколько, когда ты стала падшей? Семьсот? Ты ведь тоже ела. Только по приказу. А я — по любви. Мы оба грешные. Только ты стесняешься. Он резко подался вперёд, нос к носу, почти шепча в её дыхание. — Я видел, как лейтенант воткнула острие в глаз. Она кричала. А ты молчала. Знаешь, что я тогда подумал? «Вот это мама». Она ударила. Ладонь — как гнев всей армии. Но он засмеялся, упал с лавки и всё равно не замолк. — Ты моя семья, Вэгги. Единственная. Остальные — просто мясо без песен. Вэгги села. Смотрела вперёд, будто за пределами Ада. — Мне нужно было добить тебя, — прошептала она. — И себя тоже. — Но ты не добила. А значит — мы остались. Значит, Бог тоже ест. *** Он забился в конвульсиях, как будто воздух стал гвоздями, а неон света разлился чумной чернотой. — Ave mors… pestis… ego fui pueri… (Да здравствует смерть… чума… я был ребёнком…) — Carnem matris… ossa sororis… Deus non venit. (Плоть матери… кости брата… Бог не пришёл.) Вэгги вздрогнула. Слова эхом вгрызались в череп. Она не понимала язык, но понимала суть — суть, которая воняла гниющим хлебом и церковной кровью. — Я жевал их пальцы, — прохрипел он, уже вернувшись к своему голосу. — Маленькие. Как у тебя. Только они были мёртвые. Это важнее. Они не кричали. Мне тогда было шесть. Я не знал молитв — я знал мясо. Оно было живее Бога. Он расцарапал себе щёку до крови, будто проверяя, останется ли жив. — Я умер не от чумы. Я умер от ужаса. Мне было страшно… что я больше не буду голоден. И ты — ты пришла с неба, как гвоздь. И не добила. Ты оставила меня. Ты забыла… что еда не прощает. Вэгги не могла больше дышать — только хрип. Ужас был не в нём. Он был в ней. Годы истреблений, трупы, послушание, кровь… и это лицо ребёнка, которого она пощадила. — Я не твой демон, — выдохнул он. — Я твой сын. Ты родила меня, когда не убила. И я жил, пока ты гнила. Мы семья. Семья — это когда боль обнимает сильнее любви. Он подполз ближе. Глаза горели тем, что сжигало души. — Назови меня. Признай. Или я забуду, что ты — человек. Вэгги закрыла глаза. — Ты — ошибка. И я её мать. Пусть Ад простит нас обеих. *** Он хохотал. Уже не как ребёнок. Не как грешник. Как пустой сосуд, поломанный голосами, которые никогда не замолкают. — Я слышал, как ты молилась… — прохрипел он, царапая ногтями дерево. — «Господи, прости мне грех»… Он засмеялся, захлёбываясь — Господь сдох! Я съел Его вместе с матерью. В подвале. С крысиным жиром на зубах. А твой глаз… — Он резко повернулся к ней. Глаза бешеные, стеклянные. — Я его СЖЁГ, слышишь?! Как солнце! Он лопнул у меня в пальцах! Твоя слеза и кровь вскипели, как жир и золото! Ха-ха-ха! Какой он был хрустящий… Он начал рвать на себе волосы, визжа, катаясь по земле — Я БОГ! Я НИЧТО! Я ОСТАТОК ТВОЕГО СНА! МЫ — ЭТО ОШИБКА! Он схватил её за лицо, нос к носу, дышал ей в глаз — Скажи, ты скучаешь по нему? По свету? По небу? Я оставил тебе небо… в глазнице. Ха-ха-ха! Он резко отпустил её, отбежал и встал, вытянув руки. Кровь текла по пальцам. — БЕРИ МЕНЯ ОБРАТНО, ВЭГГИ! КРИЧИ! УМОЛЯЙ! УМРИ! УМРИ! УМРИ, КАК Я! Вэгги медленно опустила голову. Руки на коленях. Плечи вперёд. Молчит. Он ждал. Он дёргался. Он скатился. Но она не ответила. Она просто начала плакать. Мелко. Беззвучно. И всё стихло. Даже он. Сначала он смотрел на неё. Потом опустился рядом. Потом молча обнял её. Всё. Тишина. И день так и не начался.