Пролог

Из дневника Габриэля-Луи Эдмона де Вильнёв-Монжерона Калькутта, 1844 год, Декабрь 25 Aujourd’hui, я завёл дневник. Да, именно так. Решил, что раз уж моя жизнь достойна романа, то кто, как не я, станет её писателем? Пора, как говорится, immortaliser всё это великолепие на бумаге, прежде чем оно утонет в пряном мареве Калькутты, в дыме папирос и пыли бенгальских дорог. Mon Dieu, если бы эти проклятые мухи не жужжали, как осажденные гусары Наполеона под Ватерлоо, я бы, пожалуй, начал вести сей дневник с изяществом, достойным Шатобриана... Но что поделать — Индия не Франция, и даже чернила здесь пахнут карри. Новый год уже на носу. В Калькутте это, конечно, не Париж — снега нет, вместо ёлок пальмы, а вместо рождественских глинтвейнов — запах пряностей и жареного нута на улицах. Но всё равно витает в воздухе что-то особенное. Даже Самар нацепил какие-то блестящие побрякушки на свой ситар, утверждая, что это "для настроения". Говорит, что праздники — отличный повод проворачивать махинации: у всех голова в облаках, а у него — в чужих карманах. Charmant, не правда ли? И вот я здесь. Сижу у окна с видом на жасминовый сад, в левой руке — блокнот, в правой — папироса. И так, mes chers lecteurs (воображаемые, ибо кто, кроме Самара, рискнет читать сии заметки?), я решил: пора зафиксировать сию жизнь, пока она не растеклась между строками чужих писем и чужих ожиданий. Меня зовут Габриэль-Луи Эдмон де Вильнёв-Монжерон, и если имя мое звучит как стихи Гюго, то лишь потому, что я рожден для величия. Впрочем, попробуй произнеси моё имя без ошибки — если ты, конечно, не француженка с каштановыми глазами и голосом, как мёд на багете. Отец — француз, мать — англичанка, дом — дворец посреди джунглей, где папаша усердно целует сапоги британской короны, словно забыв, что наши предки пустили кровь королям ради liberté. А я? Я — совершенство в камзоле. Иногда, танцую на балах в Калькутте, пока Самар ворчит, что «эти англичане пляшут, как слоны на углях». Как вы уже, господа, поняли родился я здесь, в Индии. Сколько себя помню — всю жизнь тут и провёл. Французом считаюсь по отцу (le père), англичанином — по матери (elle est trop sérieuse), индийцем — по погоде, еде и языку. На хинди я шпарю не хуже, чем на французском, хотя английский язык, признаться, немного раздражает. Отец работает на британцев. Oui, oui. Настоящий француз, работающий на англичан, как я кажется уже писал, совсем — как герцог в изгнании. Смешно? Мне — нет. К счастью, он меня не порет (отметка для потомков), и в целом ведёт себя прилично, если не считать его страсть к нотациям и намёки на "депортацию" за мою "любовь к незаботе". Ha! Простите, мсье, я не создан для бумажной суеты и скучных обязанностей. Я создан для утончённости, золота и винограда в хрустальных бокалах. Но перейдём к главному — Самар Арин Сингх. Mon fidèle ami. Мой лучший друг, мой вечный спутник и, как гласит бумага, мой слуга. Бессмысленная формальность. Самар — часть моего мира, как вино к сыру. Мы одного возраста, одной глупости и одного безумия. Он босоногий носится по улицам, часто со своим ситаром под мышкой, будто у него десятки дел. Хотя чаще всего всё заканчивается просто обжорством у уличных лавок с едой или участием в сомнительных схемами, которые он называет не преступлениями, а просто напросто возможности. Его ситар к слову, звучит как вой собак, но он уверяет, что это «музыка богов». Его боги, видимо, глухи. Я — красота, утончённость, стиль. Он — шум, грязь под ногами и вечно увязающий в проблемах. Но черт возьми, без него скучно. Нас в городе знают как inseparables — неразлучных. Если видят меня — значит, я ищу Самара. Если Самар где-то без меня — все спрашивают, не умер ли я случайно. Часто мы сидим на крыше, я болтаю о Париже, о Франции, о том, как в следующей жизни я непременно стану поэтом на Монмартре, а Самар ковыряет в замке очередного склада и поддакивает: — О, Франция, конечно, брат. Всё у вас там из золота, не? – И сыра. Он смеётся, я хмурюсь, и всё как будто бы встаёт на свои места. Мы с ним — два лица одной рупии. Он ворует сладости у лавочников, я отвлекаю их разговорами о великом Байроне. Он прыгает с крыш, я подсчитываю, сколько костей сломаем. Вчера, например, я философствовал о тщете бытия, а он, ce crétin опять дурачился. Вот, как сложился наш разговор: — Самар, я или бабки? — спрашиваю я, философски вглядываясь в горизонт, как подобает романтику. — Бабки, — отвечает он не моргнув глазом и ржёт, пока я пинаю его ногой с перил. — Я тебя когда-нибудь задушу, — говорю я, глядя сверху. — А я тебя выкуплю. За бабки. Из плена. Представь: Самар — герой. Я даже слезу пущу. И мы оба смеёмся до икоты, пока закат не окрасит наш дом в цвет огня. Я не знаю, куда нас занесёт. Я не знаю, останемся ли мы в Индии или сбежим в Париж, станем богатыми или сгинем на какой-то крыше в Бомбее. Но я знаю одно — с ним не скучно. А это уже кое-что. Отец грозится отправить меня в Лондон «для образования», но я-то знаю — он просто боится, что я пересплю со всей Индией. А зачем? Местные красавицы и так улыбаются мне, как солнцу, а Самар флиртует так неумело, что девушки смеются, а не краснеют. Впрочем, мы оба согласны: любовь — это мимолетно, а деньги — вечны. Индия... Oh, la la! Красиво, но скучно. Британцы строчат бумаги, отец строчит доклады британцам, а я строчу планы побега. В Марсель! В Париж! Где нет ни змей в постели, ни скучных обедов с губернатором. Самар говорит, что последует за мной, но только если во Франции можно будет воровать булки так же легко, как здесь манго. P.S. Только что Самар влетел в комнату с криком: «Габриэль, старый друг! В порту говорят, прибыл корабль с зеркалами из Венеции! Давай «посмотрим» на них до того, как их купят эти англичане-крохоборы!» Eh bien... Дневник подождет. Приключения — никогда.»