Глава 1.

      Над небольшим поселением, примостившимся на продуваемом всеми ветрами берегу пролива, нависло свинцовое небо, словно предвещая не просто дождь, а настоящий потоп. Тяжёлые, набухшие влагой тучи, сгущались над горизонтом, приобретая зловещие, почти чёрные оттенки. В их глубине, словно запертые в темнице духи, яростно поблескивали молнии, высвечивая на миг унылый пейзаж. Раскаты грома, словно голоса древних богов, обрушивались на землю, разрезая привычную тишину поселения, вторгаясь в неё, как разбойники врываются в беззащитный дом. Но, в отличие от грабителей, гроза не вызывала в жителях ни страха, ни паники. Здесь, в этом краю, ни шторм, ни дождь не были чем-то из ряда вон выходящим. Наоборот, местных жителей больше удивляли и даже настораживали редкие дни, когда на небе проглядывало робкое солнце, а облака приобретали нежные, пастельные оттенки. Ещё больше их удивляли дни, когда рассеивался окутавший всё вокруг туман. Не зря же и пролив, и этот город называли Туманными – плотный, густой туман покрывал и дома, и водную гладь, словно огромная серая туча, сошедшая с небес. И редкие дни, когда это облако рассеивалось, удивляли тех, кто ещё способен был на это.       Местные с рождения привыкли видеть над головой только серое небо, ведь само место их обитания было выкрашено в тысячу оттенков серого. Обветшалая пристань, покосившиеся дома, прогнившие рыночные навесы – всё здесь было пропитано унынием и безнадёжностью. Даже сами жители, казалось, выцвели под неусыпным взглядом серого неба. Одетые в тусклую, грубую одежду, они передвигались по улицам города, словно тени, призраки, неотличимые от общей монохромной картины. Их лица, изборождённые морщинами и шрамами, выражали безразличие и усталость, словно в их душах давно погас огонь надежды. Лишь изредка, в тусклом блеске глаз какого-нибудь старика, можно было уловить отблеск былой силы и несгибаемой воли, но и он быстро угасал, погребённый под грузом прожитых лет и неизбывной тоски.       Однако, это место не было совсем безызвестным. Наоборот, оно было на слуху у многих, особенно тех, кто промышлял преступной, незаконной деятельностью. Безработица, бедность, безнаказанность - всё это порождало преступность, которая, словно чума, распространилась по Туманному порту и охватила его. Город стал пристанищем для торговцев людьми и органами, контрабандистов, искавших себе помощников, извращенцев и насильников. Здесь были подпольные арены, где должников и «уродов», по субъективному мнению отдельных личностей, стравливали между собой и заставляли биться насмерть за монету, на потеху зрителям. Жестокость текла по венам каждого третьего в этом богом забытом месте, а те, кто не был ей заражён, как мог сводил концы с концами. Кто-то продавал рыбу, кто-то с трудом взращенные на неплодородной почве овощи, кто-то шил лохмотья из таких же лохмотьев. Никто из них не стремился хватать звёзд с неба, не пытался что-то сделать со своей жизнью, чтобы она стала лучше. Они просто хотели выжить.       Но даже в этом сером унынии города был маленький огонёк. И этот огонёк промчался по рыночной площади, перепрыгивая через коробки и просачиваясь между телами людей. Длинная коса то и дело хлестала кого-то из прохожих по лицу, вызывая недовольные вскрики и ругательства, что летели ему вслед, но ответом для них был лишь озорной смех.       — Гадёныш! – орал довольно крупный торговец, что безуспешно пытался нагнать мальчишку и в итоге остановился, - Я до тебя доберусь, сорванец!       Парень лишь мельком глянул на него, сверкнув серыми глазами, и в следующее мгновение скрылся за углом старого обветшалого дома. Он нёсся по улицам, хлюпая босыми ногами по грязи и лужам, брызги которых пачкали уже отжившие своё штаны. Лёгкий ветерок, от которого мурашки бежали по коже, и редкие капли, попадающие на бледную кожу и выцветшую футболку, только подгоняли мальчишку. Он ещё активнее перебирал ногами, перепрыгивал препятствия и оббегал людей, пока не запрыгнул сначала на старые мусорные баки, затем не зацепился за навес и не забрался в покосившийся от времени дом, с огромной дырой на втором этаже. Именно в неё и зашёл мальчишка. Его грудь вздымалась после пробежки, а лоб покрылся испариной, отчего белые волосы липли к коже. И всё же на губах сияла улыбка.       — Я с хорошим уловом, Комета, - голос прерывается на то, чтобы язык облизал обсохшие губы, а слюна немного смочила горло, в котором словно пустыня разверзлась после отдышки, - Три хлеба, немного овощей и, представляешь, целая груша! – фрукт подлетел в воздух и приземлился обратно в ладошку, - Я так давно их не ел. Полакомимся?       Существо, что летало в торце комнаты, томно заурчало и подлетело к хозяину. Белоснежное перистое оперение блестело в свете тусклой лампы, что стояла на коробках сбоку от них. Этот же свет отражался в единственном глазу, делая его похожим на бриллиант или даже хрусталь. Но даже в этой белизне глаза манты прослеживалась некоторая привязанность и доверие. Она, плавно перебирая крыльями, приластилась к юношеским рукам. Кончик морды, где перья были цвета жидкого золота, обтёрся о пальцы и фрукт, что они сжимали. Затем этот же кончик скользнул выше и прошелся по свежей ссадине чуть выше запястья, которая алела на бледной коже.       — Ах, это… Просто у старика была плеть, он успел меня огреть прежде, чем я удрал оттуда. Не болит совсем, ты знаешь, я и не такое терпел, - тонкие пальчики зарываются в пёрышки и ласково треплют их.       Парень отходит от зияющей дыры в своём убежище, которое располагалось на чердаке этого дома. Небольшое пространство, заставленное коробками, ящиками, большая часть которых была сдвинута влево от дыры. Они стояли горой друг на друге и прижимали люк, не позволяя кому-то извне открыть его. Слабая линия защиты, ведь если тот, кто находится по другую сторону люка, захочет ворваться сюда, никакой хлам не остановит его. Благо, он этого не хотел, не вспоминая о присутствии юноши здесь, пока тот не появится в поле его зрения. В центральной зоне, насколько это было возможно, царил порядок. Правее от «входа» рядком стояли коробки, покрытые какой-то старой шалью. На них лежали пожелтевшие, местами рваные книжки, тетрадь и несколько ломаных карандашей. Рядом стоял единственный искусственный источник света, в лице керосиновой лампы, и немного посуды. Лежащий у стены матрас был застелен старым одеялом, местами криво зашитым – работал явно не профессионал и даже не любитель. Куски ткани были хоть и ровно вырезаны, но стежки оставляли желать лучшего. Такие же заплатки были и на юношеских штанах, и на подстилке, покрывавшей лежанку возле постели. На неё как раз улеглась белоснежная хозяйка, ожидая, пока её покормят.       Добытая провизия была сложена в один из покосившихся ящиков, заляпанных грязью и пылью, где одиноко ютилась пара черствых булочек и помятая баночка консервов с подозрительными пятнами ржавчины. А вот спелую грушу парень еще разок подкинул в руке, ощущая ее приятную тяжесть и гладкую кожицу, пока садился на продавленный матрас, источавший затхлый запах. Тот отозвался тихим скрипом, словно жалуясь на свою участь, и предательским уколом ржавой пружины в бедро.       Пальцы подцепили нож с импровизированного стола и плавно погрузили лезвие в нежную, чуть шершавую плоть фрукта, осторожно отрезая сочный, янтарный кусочек. Лёгкие рефлекторно втянули воздух, пропитанный сладким, почти забытым ароматом, а сок потек по ладоням, делая их липкими. Юноша ощутил, как рот наполняется слюной – он так давно не пробовал свежих фруктов, словно целую вечность, отчего эта груша казалась настоящим лакомством, роскошью. Праздником, которым он тут же поделился со своей маленькой питомицей, позволяя ей сгрызть отрезанный кусочек фрукта целиком и даже слизать сок с руки. Затем пришла его очередь. Следующий кусок погрузился в рот, взрываясь сладостью на языке. Он жевал медленно, с наслаждением, смакуя каждую частичку, стараясь растянуть удовольствие. Сок стекал по подбородку, оставляя липкий след, но парень не обращал на это внимания, целиком погрузившись в процесс, словно медитируя под шум начавшегося дождя.       Кусочек за кусочком и груша была съедена целиком, до самой сердцевины. Её остаток был выкинут в дыру в стене, падая где-то за её пределами с хлюпающим звуком. Всё равно через день-два её смоет дождем или зальет грязью. И от юношеской трапезы не останется и следа, лишь отпечаток в памяти, который он будет вспоминать ещё многие недели.       — Эх, вот бы почаще приезжали богачи из других мест и привозили такие сладости, - рассуждал парень, падая на своё спальное место спиной и подкладывая руки под голову, - Я видел у того мужика конфеты, крендельки.. И даже жареное мясо! Не рыба, что-то другое… Оно так вкусно пахло, но меня заметили, когда я хотел взять кусочек, - он зевнул, фантазируя об аппетитном ужине, вкусных напитках и сладостях, которые, вместе с шумом дождя, убаюкивали сознание, - Вот увидишь, Комета, мы отсюда выберемся. Как только я построю лодку, мы уберёмся из этой дыры, далеко-далеко. И первое, что мы сделаем – сытно поедим! – юноша улыбнулся, слыша довольное урчание с лежанки, и прикрыл глаза. Сознание затухало, пока он смотрел на серые тучи снаружи, за тем, как дождь попадает в помещение через зияющую дыру. И за тем, как пришвартовался в порту огромный корабль, который словно плыл по воздуху и плавно приземлился на воду. И, хотя, засыпая, мальчик принял увиденное за часть сна, фантазией это не являлось. ***       Корабль, что только что пришвартовался в порту, и правда спустился на воду не так давно. Тяжело гудя и медленно перебирая каменными вёслами, судно подплыло к пристани, останавливаясь подле неё. Механизмы внутри трюмов стихли, а тяжёлый якорь был скинут на дно тёмных вод. Следом на деревянные брусья пирса с грохотом приземлились сходни, и уже по ним на сушу неторопливо сошёл единственный член команды, который до этого момента находился на корабле. Завидев его, все прохожие спешили разойтись, уступая дорогу мужчине, а со всех сторон слышался шёпот, в котором прослеживалось два одинаковых слова: капитан Балгруф.       Мужчине было около сорока, он был высоким и не особо претендовал на звание красавца. Вечно сдвинутые к носу брови породили на коже особую складочку, которая не разглаживалась даже в редкие моменты его улыбки. Серые волосы были стянуты в тугие, толстые косы, которые закрывали половину лица, скрывая собой огромный шрам, который был извечным напоминанием самому капитану о его прошлых проступках. Балгруф был известен во всевозможных местах именно благодаря этим проступкам, которые навсегда заклеймили его, отрезая путь домой, обрубая возможность вернуться к прежней жизни. Именно его прошлое привело к тому, чем он занимался теперь. Контрабанда.       Нелегальная ловля мант, ламантинов и другой «священной» по уставу столицы живности не была редким делом. Почти везде находились живодёры, отлавливающие животных и продававшие их туши на чёрном рынке или в местах, где животные не обожествлялись, а оставались тупым скотом. Однако, когда речь заходила об эдлер-мантах или ловле в особо опасных локациях, подобных Облачным расщелинам, на сцене появлялся Балгруф. Он единственный, кто решался плыть даже в такие опасные места, где мощь ветра способна разнести корабль в щепки. Его корабль, обитый материалом, похожим на камень, спокойно переносило любые штормы, любую непогоду, становясь идеальным средством передвижения почти на любой местности. Более того, только это судно, не смотря на габариты и огромный вес, имело возможность подниматься на воздух самостоятельно, благодаря хитросплетению механизмов где-то в недрах корабля, и только капитан знал, как управлять этим гигантским зверем, только он мог совладать с его дурным характером. Впрочем, вылазки в смертельно опасные зоны создавали и извечную проблему, с которой он и приплыл в эту дыру. Люди, которых он нанимал в команду, не выдерживали таких приключений и сбегали, словно крысы с корабля, либо же их выгонял сам капитан, недовольный исполнением команд или поведением матросов, которые пытались обокрасть своего же начальника.       Туманный вызывал в Балгруфе отвращение. К людям, к постройкам, к запахам. Всё вокруг сочилось бедностью, беззаконием, а в воздухе тут и там витал запах дешёвого алкоголя. Если бы не нужда, мужчина бы так и не приземлился сюда, предпочитая облететь это место и улететь подальше, куда-нибудь в солнечный Фарус или удивительный Маркарт. Однако, делать ему было нечего – на кону был весомый заказ на эдлер-манту, а без команды отловить её будет непросто. Потому он и шёл сейчас по слякоти, пачкая и без того посеревшую шкуру манты, что укрывала его плечи. Ему требовалось найти каких-нибудь головорезов, контрабандистов или что-то подобное. Пушечное мясо, которое можно будет использовать для выполнения заказа и получения круглой суммы, а ближайшим местом, где таких людей можно было найти, и был Туманный порт. Здесь уровень преступности зашкаливал, а значит отыскать себе команду не должно быть сложной задачей.       Именно с такими мыслями капитан и зашёл в один из лучших, что могли здесь быть, баров. Одно его присутствие сразу породило вокруг шум и гам, каждый третий пьяница считал своим долгом поднять бокал дешёвого пойла за здоровье контрабандиста, а девицы моментально начинали посылать мужчине неоднозначные сигналы, намекая на ночь где-нибудь на сыром матрасе в очередном обветшалом доме. Всё это Балгруф игнорировал, молчаливо проследовав к стойке. Приветствием бармену был короткий кивок, который тот принял и сразу же наполнил стакан вином, придвигая его к гостю. Но тот пить не торопился – вино, как и всё здесь, было отвратительным. Безвкусная жижа алого цвета, больше походящая на компот, но никак не на вино, в котором капитан разбирался лучше любого надушенного сомелье. Да и алкоголь не был причиной его прихода. Единственный зрячий глаз скользил по окружению, пытаясь подыскать подходящих парней, чтобы чуть позже опросить каждого. Для кого-то это будет честью, а кто-то, наслышанный о наказаниях за провинности, сразу откажется. Но Балгруфу было плевать на таких трусов – приоритетом для него было отсеять тех, кто выдержит охоту на эдлер-манту. И он не улетит из этой дыры, пока не укомплектует команду.