...

«Влюблённый волк уже не хищник.» Эта фраза крутилась в голове заевшей пластинкой, разъедая извилины и мешая бурлящие остатки в однородную чёрную массу. Но отчасти это была правда. Правда, отчасти принадлежавшая Шедоу Милку. Он старался скрыть, забыть, разорвать на клочья и закинуть в самые дальние углы подсознания, не вспоминая об этом никогда. Но каждый раз натыкался на одни и те же грабли. Будь у него опухоль, он бы назвал её Пур Ванилла. Крохотная язвочка на нёбе, что заросла бы, если бы её не трогали языком. Но ведь не удержаться. И не забыть. Никогда не забыть. Скорее умереть в муках от разъеденного серной кислотой сердца, чем забыть такое. Или разлюбить. Как известно, отказаться от своих слов невозможно – и с чувствами работает точно также. Вылетело однажды, обратно больше не залетит. И не даст про себя забыть, до изнеможения крутясь в голове и сжигая все от осознания. Чувство не воробей. Вылетит - не поймаешь. Смыкая чувства у себя в грудине сделаешь только хуже. Влюблённость – вещь огненная, что накапливает конденсат с каждым часом, проведённым в компании секрета. Жжётся сильнее, чем в первый день. Жжётся сильнее, чем когда либо, разжигаясь всё больше и больше. Достаточно лишь одного мимолётного взгляда, и тот уже будет приравниваться к зажигалке, брошенной в радужный развод бензина на асфальте у едкой заправки, о который отравились десятки животных. От которого иссохли десятки растений. А теперь сгорит все живое в кратных размерах. Он словно та самая страшная собака со двора, что пугала в детстве, когда катался с горок. Огромная безобразная псина с широким кожаным ошейником на мощной шее. На толстой кожаной ленте висят обрывки громоздких цепей, оставшихся от прошлых хозяев. Он доверился первый раз, и его предали. А сейчас он сам прибегает вновь, гремя ржавой цепью, насильно впихивая её в бледную ладонь. Но тянуть нельзя, иначе останешься без руки. Шедоу Милк постоянно ошивался рядом с Ваниллой, будто и вправду крутясь на цепи вокруг самопровозглашённого хозяина. Он сновал вокруг да около, с каждым разворотом обматывая ржавую цепь всё туже вокруг своей шеи. Но отказаться от этого не мог. Не прожил бы и дня. Ваниль замечал, что Шедоу снуёт волчком, кусает губы до едких кровоподтёков, расковыривает заусенцы на пальцах. С какой целью и с какими побуждениями он никогда не задумывался. Но он также глубинно ощущал то, что синий шут будто прикреплен к нему на цепь, от которой отвязаться по невидимым причинам не сможет никогда. Шедоу Милк и правда похож на отчаянно преданную своему хозяину псину. Страшное безобразие. Открой оно пасть, между окровавленных зловонных дёсен точно нашлось бы пару-тройку чужих пальцев. Может, пару-тройку и своих же. Шедоу криво улыбается, вновь и вновь ошиваясь у Ваниллы. Настойчиво. Навязчиво. Ни на секунду не отходя. Ванилла подозрительно косит глаза, замечая потерянного шута. Каждый день проходит как вчерашний, отличаясь лишь нарастающей болью и жжением. Дышать в моменте становится тяжелее. Лёгкие больше не пропускают достаточно воздуха, чтобы не позорно посипывать рядом с Ваниллой. Он выкашливает первые лепестки. Синий лепесток георгина. Шут заходится в кашле, сгинаясь пополам до хрустов в спине. Не оставляя в задымленных легких воздуха. С каждым днём стабильно всё хуже и хуже, но теперь хуже в кратные разы. Он перестаёт носиться за Ваниллой по пятам. Иногда лишь невесомо смотрит на него из тени. Он знает, что хорошего конца не будет. И давно знал, что хорошего конца для него не предзнаменуется. Ванилла замечает резкую пропажу синего шута. Ванилле тысячекратно не нравится. Шедоу Милку не нравится в десять раз больше. Кашель с каждым днём все заливистее. Забитые прекрасным, но убийственным цветком легкие еле как пропускают небольшую струйку кислорода. Шедоу просыпается десять раз на дню, чтобы откашлять новые лепестки. Весь пол тёмно-синих покоев устелен синими лепестками вперемешку с черничным джемом, сливаясь в одно терпкое пятно. Как бы досадно это не звучало. Ванилле сложно не заподозрить. Он приходит сам. Стучится в дверь. Дверь открывается, и перед ним вновь появляется нахальное лицо – но на этот раз его выражение выглядит измученнее. В мутных глазах почти не отражаются блики. Шут рвано лыбится, пытаясь вернуть себе прошлый здоровый вид. Получается плохо. Даже слишком. Он загораживает проход в комнату, дабы глупый Ванилька не разглядел ту вакханалию, что происходит внутри. Комната – отражение её хозяева. Но шут никогда не думал, что настолько. Шедоу тихо откашливается, чтобы убрать сиплоту из голоса. – «Кто же это здесь? Сам Чистая Ваниль собственной персоной! Что тебя беспокоит, друг мой, раз ты решил наведаться в мои покои?» – На одном дыхании проговаривает Шедоу Милк, пытаясь проморгать пелену перед глазами. Тщетные попытки. Перед глазами все также белесо. Ванилла хмурится. Он слишком хорошо знает шута, чтобы не понять что с ним что-то не так. – «Пропусти.» – Требовательно произносит Ванилла, уверенно подходя ближе и отпихивая в сторону от двери Шедоу Милка, освобождая проход. Шут растерянно вздыхает, откачиваясь. Не успел и моргнуть, как ванильный уже стоит посреди комнаты. В его глазах явно мелькает ужас. Шедоу Милк пытается свинтить в голове хоть одно оправдание. Но ничего не клеится. Он лишь ошеломлённо смотрит на Ваниллу, что, кажется, потихоньку впадает в панику. Как тут синий шут вновь чувствует резкий спазм в горле, и заходится кашлем, вновь сгибаясь пополам и надрывно кашляя, орошая пол новыми сапфировыми лепестками. Шедоу замученно откашливается. На пол летят лепестки – невесомые и нежные, словно остатки того живого, что когда-то в нём оставалось. Кашель отступает. Но он знает, что ненадолго. Шут всё ещё, согнувшись в три погибели, пытается отдышаться. Но в голове не избавиться от роя тревожных мыслей. Он не должен был видеть. Не должен был слышать. Не должен был. Нет... Он знал Ваниллу. И он знал о том, что тот накрутит себя хлеще, чем запущенный со всей дури волчок. Будет винить себя во всем до скончания дней, в страшных кошмарах вспоминая пол, засыпанный лазурными лепестками. Он знал, что Ванилла попытается заставить себя влюбиться, но чувствам не прикажешь. Надоедливые цветы учуют любую ложь, что сокрыто звучит в самовнушении "я люблю тебя", и подпитываясь сладким соком начнут распускаться сильнее, царапая ребра и тонкую оболочку лёгких. Было плохо. Несомненно плохо. Ещё хуже было думать о последствиях. Шедоу Милк выпрямился, от нервов перед Ваниллой начиная вновь кусать губу. А ванильный не знает что и думать. Он уже догадался о том, что Шедоу понимает о его следующих планах. Он знает о том, что ничего не получится. Но горло и грудную клетку жжёт изнутри острым кинжалом, сваренным из вины и отчаяния. – «Ты не должен был это видеть. Уходи отсюда.» – Сипло рычит шут. В черепной коробке рвёт, царапая глаза изнутри, понимание того что он сам – самолично – прогоняет ВАНИЛЛУ. Когда тот пришёл сам. Но он понимал, что если тот задержится, все станет ещё хуже. Или лучше помереть пораньше? Шедоу не знал. Не знал, что и думать сейчас. Как он докатился до такого? Почему стоит здесь, пока в лёгких саднит, а под ногами сминается слой зловредных синих лепестков? Почему подходит к Ванилле и резким движением направляет его к выходу? Он не знал. Но задумываться было поздно. Процесс необратим. К сожалению. А может, и к счастью. Затем пошли целиком бутоны. Распустившиеся сапфировые цветки вылетали на распахнутые ладони, обрызгивая всё вокруг попутно выходящим джемом. Больше похоже на комедию. Сложную, чёрную и злостную комедию. Так он думает, когда в глазах темнеет. А затем и вовсе все пропадает, сливаясь в один единственный парад цветов, и последнее, что он видит – злополучный синий бутон, глядящий на него сверкающими лепестками.