Самая прекрасная во всём Хлебоземье дочь.

(Следующий текст курсивом является воспоминанием, а не основной сюжетной линией.) У Ваниллы появилась дочь, он сам испёк её, под надзором уже опытных Холлиберри и Дарк Какао. Он так старался, вложил в неё всю душу и даже больше, ни на секунду не отошёл от печи, всё "поглядывал", наклоняя поближе свой глазастый посох: не случилось ли чего? Не ожила ли уже? "Ванилла-Ванилла, умерь свой пыл," - твердила Холлиберри, ненавязчиво похлопывая товарища по плечу. - "Не сгорит! Не с таким крепким папашей!" - и рассмеялась. Сама, как ребёнок, а ведь уже мать взрослой наследницы. Видимо, Ванилла и правда с этим делом затянул. Хотя... Он должен был быть уверенным в том, что обеспечит своему сыну, или своей дочери, самую лучшую бессмертную жизнь, прежде, чем добровольно уйдёт на покой. "Цыц." - огрызнулся Какао и посмотрел на Ваниллу. Тот выглядел... Неважно. Нервный и бледный. - "Ты в порядке, друг мой? Ты потратил много сил и магии на своё дитя." - он не спросил, он констатировал факт. В его глазах - строгость вперемешку с переживанием за здоровье слепого целителя. - "Ты выглядишь, ну... Истощённым. Это нормально, в каком-то смысле, у меня тоже так было, когда я испёк своего сына Чоко. Тебе нужен отдых. Отправляйся в свои покои, мы останемся тут и проследим за печью." Строгие аметистовые глаза не давали места для споров и возражений, смотрели прямо в душу, туда же вливая суровые факты и холодные, острые, как скалы, но рациональные советы. "Да, Вы правы, Дарк Какао. Мне действительно не помешает отдых..." - Ванилла в последний раз устремил свой слепой жёлто-голубой взгляд на печь, в которой тихо потрескивал огонь, и творилась своя магия, и, с тяжестью на сердце, покинул помещение. В чистых, просторных палатах было светло: над небесным королевством солнце никогда не заходит. Он отставил посох в угол, так, чтобы взгляд охватывал максимум помещения, аккуратно снял накидку, повесил, чтобы не помялась, вафельный колпак был также бережно отложен на столик с зеркалом, которым он никогда не пользовался - не видел. Тонкая рука протянулась вперёд, пальцы из мягкого, хрупкого теста ощупывали поверхность, пока не уткнулись в мягкое - шёлковые ткани простыней. Смотреть поссохом от третьего лица было не всегда так уж удобно, уж легче на ощупь. Он лёг, медленно, словно боясь промахнуться и упасть на сахарную плитку. Он ждал, правда ждал, когда придут его друзья, боролся со сном, как мог, но в этой схватке Ванилла, к сожалению, потерпел поражение. Мужчина сладко задремал, сложив ладони на своём соул-джеме: камень был приятно прохладным на сухих, словно после долгой летней прогулки с друзьями, руках. Очнулся от дрёмы он из-за тяжёлого ощущения на груди. Посох медленно открыл глаз, обнаруживая себя не там, где он был оставлен, а близко-близко к кровати, в руках Холлиберри. А на груди Ваниллы был... Маленький кулёчек с младенцем. Дитя спокойно лежало, оглядывая всё вокруг своим любопытным взглядом. "Она у тебя тихая такая, даже не плакала." - улыбнулась Холлиберри. "Она?" - удивлённо переспросил Ванилла, поднимаясь на кровати, прижимая ребёнка к груди. Она была такой очаровательной и так похожа на собственного отца, что тот не сдержал одинокой хрустальной слезы счастья. Он держал кулёк очень осторожно, почти со страхом, что сломает малышку в крошки. "Она." - подтвердил Какао, сдержано улыбаясь. - "У тебя дочь, Ванилла." "Самая прекрасная во всём Хлебоземье дочь." - добавил Ванилла. Он держал в руках настоящее чудо, надежду Ванильного Королевства, своё бессмертное чудо. *** Последняя неделя для Ваниллы казалось каким-то бредовым лихорадочным сном: он почти не спал, ведь его дочь была сильно больна. Сначала он ошибочно решил - простуда, потом - ангина, но всё оказалось гораздо проще и гораздо хуже. Диагноз её естественен и неизлечим - старость. Уже взрослая леди тянула к отцу свои тонкие очерствевшие руки. "Отец, мне так плохо... Ну когда же я поправлюсь?" - шептал бархатный голос. Ванилла перехватывал её ладони, сжимал в своих и говорил тихим, придыхательным тоном. - "Скоро, Шурочка , скоро... Я сделаю всё возможное для тебя, свет мой..." - а сам с ужасом чувствовал её муку на своих руках, видел, как она увядает. Всё закончилось одним утром, всё встало на места. В это утро Ваниллу никто не будил, дворец погряз в похоронной тишине. Лишь когда король покинул свои покои, изъявив желание проверить дочь, его остановили. "Ваша Светлость... Элдер Шугар Куки скончалась этой ночью. Это ужасная потеря для всех нас..." - низкорослая служанка сама чуть не плакала и не стала останавливать Ваниллу когда тот направился, нет, ломанулся в покои дочери, словно он ещё мог что-то сделать. На постели лежало бездыханное печенье, которое он просто не мог назвать дочерью. Худое, бледное, словно те жуткие марионетки, которых Ванилла когда-то видел в детстве в чьём-то доме. Он упал на колени, с опорой на посох, и залился слезами, самыми горькими в своей жизни. Посох вскоре слёг на землю, Ванилла больше не желал видеть. Ни тело, что когда-то было самым родным существом в его жизни, ни большие окна, за которыми кипела беззаботная жизнь и ярко светило солнце, ни стены и полки, что были уставлены и увешаны их портретами и её картинами, грамотами и наградами: "За культурный взнос" - участие в театре и написание собственных пьес, кубки за первые места в художественной гимнастике, грамоты победителя в направлении изобразительного искусства, и самая важная, стоящая в рамке, подписанная лично всеми пятью правителями: "Самой доброй девочке на всём белом свете". Быстрое написание писем, организация похорон, всё происходило, как в бреду, от которого Ванилла никогда не очнётся. Смертная. Его дочь была смертной. Он должен был заметить, постараться лучше, но не сейчас. Сейчас - поздно. Шурочки больше нет и никогда не будет. В один день королевство лишилось надежды, а Ванилла - единственной дочери. Всё в его слепых глазах погрузилось в траур, лишь жизнь вокруг кипела, солнце освещало золотистые локоны и подсушивало взмокшее от слёз тесто. В день похорон пришли все его друзья, но после остался лишь Какао. Лилия тоже хотела, но у неё были дела с Серебряным Древом и... Ванилла всё понял, не винил подругу. *** — Ванилла. — почти нежно прошептал Какао, прижимая к себе тело товарища, уже изведённого до сахарной нити мигренью из-за частых слёз. — Я здесь, слышишь? Я здесь... Это реально. — он не оставлял попыток привести в чувство отца погибшей принцессы. — Нужно двигаться дальше, Ванилла, даже если света больше не видно. Ты должен оставаться сильным. Ради неё, ради Элдер Шугар. — Не могу... — прошептал Ванилла, но даже шёпот его надорвался. Он прижался ближе обхватив сильное горькое тело всеми конечностями. — Её больше нет... Моей дочери, моей Шуры. — слова гремели в его голове, как удар молота. Нет. Её нет. Любимой дочери больше нет. Это было хуже смерти, хуже лжи, хуже тьмы. Новый уровень страданий, которого не должна достигать ни одна печенька. Он положил голову на грудь Какао, из пустых стеклянных глаз потекли слёзы. — Её нет. Но ты - есть. И я есть. И Лили, и Холлиберри, и Чиз, и твои подданные - мы здесь. — он наклонил голову, поцеловал щёку Ваниллы, чувствуя на губах его сладкие слёзы, но сейчас они были самым горьким, что ему доводилось испробовать. Потом еще раз - белёсую макушку, волосы на которой были чисты и уложены даже сейчас, в такой момент. Какао положил на его макушку свой подбородок, где-то в районе пробора волос, и сам пролил слёзы скорби. — Ты был прав. Элдер Шугар Куки была воистину Самой прекрасной во всём Хлебоземье дочерью. *** Время шло быстро, всё менялось, но Пьюр Ванилла на два столетия остался там - в бережных объятьях, в скорбящих поцелуях, в горьких слезах, в муке на руках - В Скорби.