1. Эйгон I

Золотые лучи солнца проникали сквозь высокие витражные окна Малого совета, отбрасывая пунцовые, золотые и изумрудные оттенки на длинный дубовый стол, стоявший в центре комнаты. На каждом стекле был изображен древний триумф или знак дома, так что утренний свет становился частью истории. В лучах танцевали пылинки, их ленивые спирали были единственным признаком движения в торжественном пространстве. Хотя час был ранний, в Красный замок уже ожил. По длинным каменным коридорам за дверями покоев разносились слабые звуки жизни: стук сапог по плитке, лязг бронированных доспехов стражников, сменяющих друг друга на посту, шепот слуг, готовящих зал к началу нового дня. Где-то в септе звенел колокол, возвещая о начале утренней молитвы. А здесь, за толстыми дверями из черного дуба, окованными железом, собрались те люди, что участвуют в обсуждении государственных дел и приводят в жизнь королевские решения.  Сегодня совет собрался рано утром, что стало обычным делом за последние несколько лун. И что любопытно, даже зловеще, именно тихие ночи часто рождали самые громкие дни. В последнее время самые значительные события в королевстве разворачивались под холодным, немигающим взглядом луны. Ее бледный свет скрывал заговорщиков и тех, кто шептался за дверьми спальных покоев. Свет луны обличал отблески стали там, где меньше всего их ожидаешь. Луна, говорили они, освещала не то, что было благородным, а то, что было сокрыто. «Темные крылья, темные слова», бормотало царство, но эти крылья так же несли вести, слишком срочные или слишком страшные, чтобы дожидаться утра. И все же, какая бы тьма ни предшествовала этому, день всегда наступал. А вместе с ним приходили монеты, законы и слухи, которые нужно было отсортировать и отсеять, как зерно от плевел. Принц Эйгон беспокойно заерзал в своем кресле с высокой спинкой, на искусно вырезанных подлокотниках которого были изображены извивающиеся драконы, охваченные пламенем. Мастерство было изысканным, но кресло не выглядело удобным. Его красота должна была внушать благоговение, а не комфорт. В палате было прохладно, несмотря на солнце снаружи, толстые каменные стены хранили прохладу. Свечи горели в подсвечниках, имеющих форму свернувшихся виверн. Их пламя отбрасывало дрожащие тени на пол из черного мрамора со светлыми прожилками. Свет был мягким и золотистым, но он проникал не дальше края стола, за которым комната погружалась в непроглядный мрак. За длинным столом из темного дерева звучали голоса самых могущественных мужчин и женщин королевства, которые размеренным, тоном говорили о налогах, волнениях где-то на востоке и истощающихся запасах в королевских амбарах. Эйгону все это казалось одной и той же песней, исполняемой по нескончаемому кругу, возможно, с разными куплетами, но с одной и той же утомительной мелодией. Он старался не закрывать глаза, не говоря уже о том, чтобы изображать интерес, но мысли его блуждали, как бы он ни старался привязать их к словам, эхом разносящимся по залу. Он прекрасно понимал, что эти встречи важны крайне важны, как сказал его отец, когда впервые призвал его на совет в шестнадцать лет. — Король должен быть выкован, а не просто рожден. — Заявил Рейегар, положив тяжелую руку на плечо Эйгона. — Ты будешь сидеть здесь, пока не поймешь, какое бремя приносит корона. И вот он сидел. Утро за утром, луна за луной. Слушал. Учился. Или хотя бы делал вид. Эйгону нравилось верить, что у него есть способности к государственному управлению. Мейстеры хвалили его память, наставники восхищались его остроумием, а мать не уставала напоминать ему, что он рожден, чтобы править. Но ни один урок, ни один свиток, ни одна проповедь о долге не могли заставить эти бесконечные дискуссии не казаться скучными. Здесь не было ни огня, ни славы - только пергамент, чернила и медленная бюрократическая волокита. Он не мог представить, как его отец выдерживал эту нудную работу на протяжении почти двадцати лет. Седьмое пекло, он заслуживает короны только за это. Его рука рассеянно переместилась на переднюю часть туники - богатый черный бархат, украшенный багровым трехглавым драконом дома Таргариенов. Вышивка была безупречной, ткань - без пыли и пятен. Даже ни одной свободной нитки, за которую можно было бы зацепиться. Вздохнув, он откинулся на спинку кресла и принялся блуждать глазами по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы привлечь его внимание. Его отец, король Рейгар, высокий и худой, облаченный в черный бархатный дублет, расшитый трехглавыми драконами, вытканными пунцовыми нитями, изящный, но царственный, свидетельствующий об элегантности и сдержанности. Высокий воротник цвета валирийского серебра обрамлял его длинную шею, словно корона в миниатюре, а на пальце поблескивал тяжелый перстень из рубина и золота, ловя свет свечи, когда он рассеянно обводил рукой ободок своего кубка. С его плеч свисала мантия из темно-красной шерсти, застегнутая драконом, выкованным из темной стали, - когда-то богатая, но теперь потускневшая от времени, словно отягощенная не возрастом, а памятью. Хотя он оставался яркой фигурой, время наложило на него свой отпечаток. Его лицо, когда-то молодое и полное надежд, с годами стало впалым, высокие скулы заострились, стали более суровыми. Под фиалковыми глазами, кажущимися более старыми, чем есть на самом деле, залегли тени и хотя серебристо-светлые волосы остались нетронутыми сединой, выражение его лица стало отстраненным, как у человека, который идет по жизни, устремив взгляд на горизонт, которого никто не видит. Было время, когда Рейгар Таргариен был не просто принцем - он был символом, песней, воплощенной в плоть. Принц Драконьего Камня. Воин-поэт. Арфа в одной руке, меч в другой. Его любили, почитали, даже поклонялись ему. И когда королевство стояло на краю гибели, именно он сразил Роберта Баратеона в кровавых водах Трезубца, именно Рейегар обратил меч против безумия, свергнув отца и выковав хрупкий мир из огня и скорби. Волей и клинком он покорил Железные острова, и на какое-то время королевство назвало его спасителем. Теперь, он был более тихой легендой. Король долгих молчаний и мечтаний, звездочет, который чаще сидел в своей обсерватории, чем на троне. Человек, который правил мыслями, а не словом; чей голос звучал редко, только когда этого требовал вес короны. Рядом с отцом сидел Мейс Тирелл, лорд Хайгардена, и каким-то чудом, или манипуляцией - нынешний Десница короля. Как ему удалось занять этот высокий пост, Эйгону еще предстояло понять. Однако, он подозревал, что это связано не столько с его заслугами, сколько с политикой. Возможно, таким образом корона посылала знак лорду Тайвину Ланнистеру, который большую часть восстания Роберта наблюдал за происходящим из тени, ожидая, как стервятник, когда покажется явный победитель. Установка неуклюжей розы на место, где когда-то стоял лев, ясно дала понять: преданность имеет большее значение, чем холодный прагматизм. Мейс Тирелл был крупным мужчиной, с этим не поспоришь - он был толстым, с мягким животом и волей. Его прозвище - Толстый Цветок - давно прижилось при дворе, и оно слишком хорошо подходило ему, чтобы быть жестоким. Возраст тоже не пощадил его. Хотя, на самом деле он был не намного старше самого короля, годы ему не шли. Его некогда коричневая борода была седой. Некоторые пожилые придворные шептались, что в молодости он был красив, галантный рыцарь, круживший головы девицам на турнирах. Эйгон видел слабые следы того человека, погребенные под годами и тяжестью, как статуя, наполовину заросшая плющом. Но чего Мейсу не хватало в изысканности, то он восполнял гордостью. Он сидел, выпятив широкую грудь, облаченный в свою обычную одежду - зеленую тунику Тиреллов, такую яркую, что она, казалось, не поддавалась свету свечей, расшитую золотыми розами, такими замысловатыми, что казалось, они распускаются из ткани. На груди у него поблескивала булавка Десницы, гордо выставленная напоказ, словно она была выкована исключительно для него. Вид ее не переставал раздражать Эйгона. Это была эмблема, предназначенная для тех, кто обладал мудростью и силой. На Мейсе Тирелле она выглядела как детская игрушка, приколотая к костюму дурака. И все же он не был дураком - не полностью. Все при дворе знали, что Мейс честолюбив. Он носил свои устремления так же открыто, как свою парчу, никогда не утончаясь и не строя стратегических планов. Его желания были просты: он хотел власти и хотел получить ее через своих детей. Его взор был устремлен на один приз - Железный трон, но не для себя, а для своих потомков, детей Леди Маргери Тирелл, Розы Хайгардена. И, если Мейс добьется своего, королевы Эйгона. Эйгон не мог отрицать красоту девушки. Маргери сияла, как и подобает высокородным девам, которых с рождения приучают к обольщению. Ее улыбки были практичными, но чарующими, а смех всегда был на одну ноту прекраснее. Она двигалась по двору, как цветок, склонившийся к солнцу, - всегда достаточно тепла, чтобы казаться привлекательной, всегда достаточно тайны, чтобы оставаться таинственной. Эйгон мечтал о ней много раз, и не без оснований. И все же, под ее поверхностным очарованием, что-то в ней его настораживало. В ее глазах, кроме медовой сладости, был расчет. Эйгон вырос при дворе, в окружении масок, и научился распознавать когда собеседник её носит. Некоторые шептались, что ее обучала бабушка, Оленна Тирелл, в девичестве Редвин - Королева Шипов . Если это правда, то каждая милая улыбка Маргери была замаскированным клинком. Считалось, что слова Оленны острее любого меча в Королевской гвардии. Мейс мог быть грубым и прямолинейным молотом, но его мать? Она была скальпелем. Рядом с ним сидел лорд Варис, и если и был кто-то в Семи Королевствах или за их пределами, кто мог заставить принца Эйгона чувствовать себя неспокойно, не произнося ни слова, так это евнух. Паук, как его называли многие, был при дворе столько, сколько Эйгон себя помнил, и прошёл сквозь правление Эйериса с той же тихой эффективностью, которая делала его бесценным и ужасающим в равной степени. Конечно, были и другие, кто жаждал его положения, но никто не мог делать то, что делал он, так же хорошо, как он, и королевство, по-своему нехотя, смирилось с этим. Варис был загадкой, завернутой в шелк, и именно эта непостижимость больше всего беспокоила Эйгона. При дворе, полном масок, его маска была самой убедительной. В отличие от лорда Тирелла, чей обхват и щеки стали еще объемнее с возрастом, евнух казался невосприимчивым к течению времени. Он выглядел точно так же, как и в детстве, когда Эйгон наблюдал за ним из-за юбки матери, - лысый, с мягким лицом, и выражение его лица застыло в той же спокойной, доброжелательной улыбке. Его объемные одежды цвета лаванды шелестели, словно шепот, и от него пахло всегда одинаковыми духами, которые имели такой тошнотворно сладкий аромат, что Эйгону становилось дурно, когда он подходил слишком близко. Аромат секретов, так всегда думал он. Эта улыбка - боги, эта улыбка - всегда такая аккуратная на его губах, никогда не гармонировала с его бледными, внимательными глазами. В них не было тепла, лишь иллюзия вежливости. Если смотреть на лорда Вариса слишком долго, начинаешь думать, начинает казаться что ты начал его понимать, понимать ход его мыслей, но кроме мнительности, подобные мысли больше ничего не приносили. Половину своей жизни Эйгон провел, пытаясь понять этого человека, а вторую половину - желая, чтобы у него этого никогда не получилось. Лучше держать эту загадку на расстоянии вытянутой руки. Некоторые истины, как он полагал, лучше не понимать. Рядом с евнухом сидел сам Старый Лев. Лорд Тайвин Ланнистер, глава самого могущественного дома в Западных землях, излучал спокойный, бескомпромиссный авторитет. Даже без короны он носил власть как вторую кожу. Эйгон предполагал, что назначение Мейса Тирелла Десницей короля было тонким порицанием со стороны отца, направленным против взвешенного нейтралитета Тайвина во время восстания Роберта, но правда оказалась сложнее. Несмотря на бездействие Тайвина в самые критические моменты войны, Рейегар все же выделил для него место в малом совете, назначив его Мастером над монетой. Продуманный ход, если не сказать примирительный, ведь если королевство и нуждалось в чем-то в хрупкие годы после восстания, так это в золоте, а в Вестеросе было мало тех, кто разбирался в монетах лучше, чем лорд Утёса Кастерли. На Тайвине была туника с высоким воротником насыщенного красного цвета, на груди богатой нитью был вышит золотой лев его дома, переливающийся в свете факелов. На его лице застыла известная всем бесстрастная маска, высеченная из камня под тяжестью десятилетий правления вассалами и противостоянию соперникам. Его изумрудные глаза ничего не упускали из виду, хотя над бровями пролегла легкая борозда. Они двигались по залу, как охотничьи ястребы, зоркие и наблюдательные, с одинаковой эффективностью определяя союзников, угрозы и глупцов. В придворных кругах поговаривали, что Тайвин приложил клинок к собственному скальпу, как только появилась первая седая прядь. Лев, шутили они, скорее облысеет, чем будет замечен стареющим. Однако, Эйгон с трудом мог представить его с волосами. Каким-то образом лысина лишь усиливала суровость его присутствия, словно даже само время не имело права претендовать на Тайвина Ланнистера. Он сидел со стоицизмом человека, которому больше нечего доказывать, положив руки на подлокотники богато украшенного деревянного кресла. В отличие от надутых лордов, наполнявших двор самодовольными речами, Тайвин говорил только тогда, когда было что сказать, а когда он говорил, люди слушали. Даже король. А перед старым львом сидел Красный Змей. Оберин Мартелл откинулся на спинку кресла с той же непринужденной элегантностью, которая, казалось, следовала за ним как тень. Одна его нога была лениво закинута на другую, алая мантия, цвета крови, стекала по стопам, а руки покоились на подлокотнике богато украшенного кресла, пальцы отстукивали одному ему понятный ритм. В маленьком зале совета царило напряжение, каждый сидящий за столом был облачен в жесткие доспехи долга, но Оберин казался нетронутым всем этим - как змея, свернувшаяся под солнцем, теплая, опасная и совершенно не беспокоящаяся. Эйгон перевел взгляд на дядю, его фиалковые глаза слегка сузились. Как всегда, лицо Оберина выражало все то же отрешённое безразличие, а в темных глазах мерцала не озабоченность, а спокойный расчет. Другие могли бы принять это за скуку, но Эйгон знал принца Дорна достаточно долго, чтобы распознать настороженность, скрывавшуюся под поверхностью. Оберин Мартелл ничего не делал без умысла. С тех пор, как Оберин получил место Мастера над законами, он стал проводить в Королевской Гавани больше времени, чем когда-либо ещё. Его присутствие вызывало перешептывания в коридорах и беспокойство среди более благочестивых лордов двора, которые находили его язык слишком острым, нравы слишком свободными, а аппетиты слишком открытыми. Однако Эйгон, как бы ни был он молод, находил это освежающим. При дворе, где царили притворство и лесть, Оберин не пытался скрыть, кто он такой. Конечно, Эйгон прекрасно знал, что его дядя проводит больше времени в борделях, чем в палатах Красного замка. Город привык к его присутствию, и увеселительные заведения стали от этого богаче. Но молодой дракон никогда не видел повода для осуждения. То, чем человек занимался в свободное время, имело меньшее значение, чем то, чего он добивался, когда к нему обращалось королевство, а когда речь шла о законе, Красная Змей не жалел яда. Другие члены малого совета интересовали Эйгона гораздо меньше, хотя он и уделял им внимание. Некоторые занимали свои места дольше, чем это казалось естественным, цепляясь за власть, как плющ цепляется за древний камень. Главным среди них был великий мейстер Пицель, чье постоянное присутствие само по себе было почти диковинкой. Старик служил трем королям - возможно, и больше, в зависимости от того, как считать, - и все еще сидел, сгорбившись, в своем кресле, затянутый в тяжелую мейстерскую цепь, как человек, которого медленно пожирает тяжесть его собственной службы. Белая борода Пицеля достигала его груди, скрывая дрожание его слабых рук. Его голос, некогда властный - так утверждали истории, - теперь дрожал и расплывался по краям, а слова слипались, как тающий воск. Он давал свои советы с той же напыщенной уверенностью, что и всегда, цитируя пыльные тома и давно умерших ученых, словно те властвовали над живым миром. Эйгон часто задавался вопросом, сколько же ему на самом деле лет. Восемьдесят? Девяносто? А может, еще старше? Пицель ощущался реликтом, но реликтом, который каким-то образом все еще функционировал. Больший интерес Эйгон питал к Джону Коннингтону, лорду Грифоньего Гнезда и Мастеру над войной. С момента окончания восстания Грейджоев, прошло уже более десяти лет, этот титул был скорее церемониальным, но Коннингтон носил его с непоколебимой серьезностью. Он был гордым человеком, с суровым лицом и сильной волей, хотя возраст уже успел посеребрить рыжину в его волосах и придать выражению лица вечную мрачность. Его туника, выкрашенная в красно-серый цвет дома Коннингтон, была простой и строгой, без каких-либо украшений, кроме знака грифона, вышитого под сердцем. Солдатская одежда, которую носил человек, все еще считающий себя командиром на поле боя. Но в том, как он смотрел на Рейегара, было что-то холодное, сдержанное и нечитаемое. Эйгон не раз замечал это: затягивающийся взгляд, сжатые челюсти, то, как губы слегка раздвигаются, словно для того, чтобы заговорить, а затем снова смыкаются. Была ли это преданность? Сожаление? Какая-то затаенная боль? Эйгон не мог сказать, а Коннингтон никогда не говорил об этом. И все же молчание между двумя мужчинами было громче любого разговора. Лорд Грифоньего Гнезда служил верно и дисциплинированно, но казалось, его глаза рассказывали историю - ту, которую Эйгону еще предстояло расшифровать. За спиной короля стоял сир Герольд Хайтауэр, сам Белый Бык, лорд-командующий Королевской гвардии. Он был внушителен, высок, широк и закован в сияющие белые доспехи. Его волосы посеребрились, а годы службы прочертили жесткие морщины на обветренном лице, но в его осанке по-прежнему чувствовалась сила, непоколебимое спокойствие, которое, казалось, оседало в зале, как тихий ветер перед бурей. Сир Герольд редко говорил на заседаниях совета, предпочитая слушать и наблюдать, как и положено настоящему защитнику. Его бледные глаза перебегали с одного оратора на другого, всегда настороженные, всегда оценивающие. Он был рыцарем старого кодекса, связанным честью, непоколебимым и абсолютно преданным короне. Эйгон глубоко уважал его, хотя и не всегда понимал. Белый Бык казался человеком из другой эпохи, словно ожившая статуя из Септы Бейлора. А при дворе, где амбиции, тайны и секретные соглашения пронизывали каждый коридор, такое поведение казалась редкостью. Человек, который больше всего привлекал внимание Эйгона, сидел в дальнем конце длинного стола из темного дерева - прямо напротив короля. Это был Эймон Таргариен, его младший брат, что родился на два года позже него, хотя сейчас трудно было поверить, что когда-то они были детьми. Время и Север превратили Эймона в кого-то совершенно иного. Прошло почти девять лет с тех пор, как Эйемон был отправлен на север, на воспитание в Винтерфелл, решение, обусловленное дипломатией и кровью. Его мать, Лианна Старк, перед смертью взяла с Рейегара обещание, что их сын познает пути Севера, земли где она родилась, ее честь и холодную, спокойную силу. Эйгон, как первенец и наследник, остался в Королевской Гавани, формируясь под влиянием политики и придворной пышности. Эйемон был отправлен к своим северным сородичам, чтобы жить среди волков и снега. Он должен был вернуться когда ему наступит шестнадцать, так было запланировано всегда. Однако судьба приготовила для него более жестокий и любопытный путь. На юг медленно и неуверенно приходили сообщения: новый Король За Стеной, более организованный, чем все предыдущие; стычки у Клыков Мороза; дикие слухи о колдовстве, о забытых вещах, будоражащих призрачный лес. И среди всего этого Эймон оставался. Он не просто остался - он ушел за Стену. Теперь он вернулся, и мальчика, уехавшего в Винтерфелл, больше не было. Эйгон внимательно изучал его с другого конца освещенной свечами комнаты. Эймон сидел спокойно, спина прямая, руки с нарочитой точностью сложены на дубовом столе - переплетенные, спокойные, как будто он сидел в спокойном лесу, а не в тронном зале Красного замка. На нем была простая черная туника из северной шерсти - та самая, в которой он приехал два дня назад, и от неё все еще чувствовался слабый запах хвои и снега. Таргариен по крови, но он больше походил на ворона, а не дракона. Эйгон обратил внимание на перчатку - толстую кожаную перчатку на правой руке Эймона, которую он носил даже сейчас, в помещении, в присутствии лордов. Левая рука была обнажена, пальцы бледные и длинные, ногти аккуратно подстрижены. А вот правая рука оставалась скрытой, затянутой в поношенную черную кожу, которая тихонько поскрипывала при движении. Не было никаких явных признаков боли, ни вздрагивания, ни скованности. И все же Эйгон задумался. Травма? Уродство? Или что-то другое? Его брат не подавал никаких признаков, по которым можно было сделать хоть какие-то выводы. Перчатка просто была. Его лицо тоже изменилось, повзрослело. Мягкие, округлые черты юности исчезли, сменившись высокими скулами и челюстью, словно выточенной изо льда. Но больше всего внимания привлекал шрам. Он проходил по левой щеке и дугой поднимался через бровь, рассекая ее надвое. Это была не та рана, которую оставляет сталь. Нет, она была зазубренной и неровной, словно оставленной когтем - или чем-то похуже. Шрам придавал ему вид человека, закаленного в диких землях и крови, а не воспитанного в каменных залах. А его глаза... Это были глаза Таргариенов, фиолетовые, такие глубокие, что, казалось, мерцали в свете свечей, но в них не было ни капли той теплоты, которую помнил Эйгон. Они были настороженными, острыми и далекими, словно то, что Эймон видел за Стеной, все ещё стояло перед его лицом. Эйгон знал Эймона не как мрачного человека, сидящего сейчас за столом совета, а как своего младшего брата - мальчика, который когда-то был его ближайшим товарищем, его тенью в освещенных солнцем коридорах, его соперником в фехтовании и его партнером в играх. Они вместе росли под сводчатыми потолками Красного замка, их смех эхом разносился по древним залам, пропитанными кровью и историей. Эти воспоминания, хоть и притупленные временем и подзабытыми под бременем долга, все еще цеплялись за Эйгона, как пыль за старые доспехи. Он помнил, как они босиком бежали по извилистым коридорам замка, не обращая внимания на ругань септы и ворчание слуг. Он помнил безрассудные тренировки во дворе под строгим взглядом сира Артура Дэйна - как они тайком брали деревянные мечи из оружейной и дуэлировали до тех пор, пока у них не появлялись мозоли на ладонях и не болели руки. А кухни, боги, кухни - сколько раз они воровали медовый инжир или сладкие лимонные пироги, убегая от разгневанных поваров с испачканными сахаром пальцами и широкими победными улыбками? Того мальчика - с темно-каштановыми волосами и озорным блеском в фиалковых глазах - больше нет. Человек, сидевший сейчас напротив него, был незнакомцем, высеченным из тени и стали. Эймон носил властность как вторую кожу. Его взгляд был острее, чем клинок у бедра, а молчание резало сильнее любого слова. Там, где раньше он был открыт и полон смеха, теперь царила задумчивость. Он тщательно подбирал слова, говорил редко и никогда не вспоминал о прошлом. Словно он похоронил свое детство под тяжестью долга, который теперь нес на себе. Меч у него под рукой - Длинный Коготь - никогда не покидал его. Валирийская сталь, темная, дымчатая, и смертоносная, как драконий огонь, покоилась в черных кожаных ножнах, на которых был выгравирован знак дома Мормонт, хотя навершие было изменено: медведя заменил трехглавый дракон Таргариенов. История о том, как Эймон заполучил этот клинок, распространялась далеко. Шептались, что он был подарен ему Лордом-Командующим Ночного Дозора в благодарность за жизнь, спасенную за Стеной, во время отчаянной битвы в морозных лесах. Эйгон спросил об этом как-то мимоходом, получив в ответ лишь спокойный взгляд. Он успел понять, что нынешний Эймон больше говорит глазами, чем языком. В его взгляде была тяжесть, понимаение и осведомленность, как будто он смотрел в темноту и видел вещи, превосходящие человеческое понимание. В нем чувствовался человек, сделавший трудный выбор и носящий его как свою тень, как часть своей истории. Тем не менее Эйгон оплакивал брата, которого когда-то знал. Он гадал, жив ли еще тот мальчик, похороненный глубоко под безразличием и тишиной. Или же Север забрал его целиком, переделал из снега и печали и отправил обратно чужака с лицом брата. Под длинным дубовым столом, наполовину скрытый в тени, отбрасываемой мерцающими факелами, выстроившимися вдоль стен зала совета, лежал вечный спутник его брата, огромный белый лютоволк по кличке Призрак. Его багровые глаза были полуприкрыты, дыхание медленное и ровное - картина полнейшего спокойствия. Однако мысли Эйгона были далеки от удушливой палаты и ее интриг. Они были на севере - далеко на севере, где снег застилал поля бесконечной простынью, а тишина властвовала над камнем и льдом. Истинная история о том, что произошло на Стене и за ней, по-прежнему была окутана тайнами и обрывочными рассказами, передававшимися от ворона к ворону, каждый рассказ искажался расстоянием и количеством пересказов. Лишь немногие могли говорить с уверенностью. Шепчущиеся утверждали, что Эймон первым отправился на Стену, чтобы навестить своего двоюродного деда, мейстера Эймона, чье имя он носил. Он был не один. Вместе с ним в Винтерфелл отправился его дядя Бенджен, брат Ночного Дозора, который позже исчез во время разведки. Одни говорили, что на Земли за Стеной его позвал долг. Другие говорили, что пророчество. Эйгон так и не узнал, истинную причину. Но он знал, что Эймон отправился за Стену в сопровождении своего заклятого щита, легендарного сира Барристана Селми, и трехсот братьев Ночного Дозора. Триста человек ушли на Земли за Стеной. Затем долгое время ничего. Проходили недели. Молчание, холодное и жестокое, тянулось по всему королевству. Когда наконец пришло известие, оно ударило как молот. Из экспедиции вернулось менее шестидесяти человек. И Эймона среди них не было. Он исчез, затерявшись в лесах и ледяных долинах Земель за Стеной. Королевство скорбело. Элия Мартелл, его мать, открыто плакала в садах Красного замка. Хотя Эймон не принадлежал ее роду, она вырастила его, сына их отца и Лианны Старк. Элия приняла его как родного, и его отсутствие опустошило ее душу. Однажды мрачным утром из Черного замка прилетел ворон. Эймон вернулся - раненый, обмороженный, исхудавший от голода, но живой. Его появление принесло одновременно облегчение и ужас, ведь он вернулся не один. По пятам за ним следовала армия Одичалых, почти стотысячное войско, у стремившаяся к Стене. Именно тогда страх охватил столицу. Эйгон помнил этот момент так отчетливо, словно он был высечен на камне. Совет впал в хаос, доклады, присланные воронами, лежали на столе, как пролитое вино. Его мать умоляла отца вызвать Эймона домой. - Пусть Север сам разбирается со своей проблемой, - дрожа, говорила она. - Эймон слишком молод, слишком невинен для этого. Но в тот момент ни одно письмо не могло ничего сделать. Одичалые направлялись к Стене, и Эймон ждал их там. В последующие дни Элия и их старшая сестра Рейнис отправились в Дорн. Им было невыносимо ждать в Королевской Гавани, пока Эймон сражался в снегах. Рейнис проплакала две недели, прижимая к себе маленького деревянного дракончика, которого Эймон вырезал для нее перед отъездом. Их тетя, Дейенерис, была безутешна. Она выросла рядом с Эймоном, своим любимым племянником, больше похожим на брата. Одна только мысль о том, что она может потерять его, что упрямый блеск в его фиалковых глазах погаснет из-за какого-нибудь дикаря за Стеной, - опустошала ее изнутри. Никто не мог достучаться до нее, даже Рейгар. Визерис, некогда человек яркого характера, за эти дни ожесточился. Он молча стоял в покоях совета, прислонившись к длинным окнам, выходящим на Красный замок, и его лицо было нечитаемо. Но когда он наконец заговорил, в его голосе прозвучала суровая правда. — Шансы не в его пользу. — Сказал он прямо. Это не было жестокостью. Это была не злость, а подобие беспокойства. Его глаза выдали это. Но никаких вестей не приходило. Вороны не приносили писем. Последнее сообщение с Севера гласило, что лорд Старк собирает своих знаменосцев и готовится к походу от Винтерфелла к Стене. Правильный курс действий, но даже галопом по снегу и ветру, путь займет большую часть недели. Долго. Слишком долго. А затем - тишина. Тишина, которая когтями впивалась в душу. Полая, ноющая тишина, затянувшаяся почти на луну. Каждый рассвет приносил беспокойство, каждый закат - еще более глубокое чувство нервозности. Лишь много позже, когда худшее было уже принято, а траурные плащи уже начали шить, правда наконец пробилась наружу, как солнечный свет, пронзающий тьму. С менее чем шестьюдесятью братьями и горсткой опытных рейнджеров Эймон отстоял позиции в Черном замке. Одичалые наступали волнами в течение нескольких дней, но Эймон и братья Дозора удерживали Стену: сталь сверкала на крепостных стенах, масло и огонь лились сверху. А потом на горизонте показались знамена дома Старков - серый лютоволк на белом поле, скользящие по замерзшим равнинам, словно призраки мести. Одичалые разбежались, рассеявшись в Зачарованном лесу, но война еще не была закончена. То, что последовало за этим, стало легендой. Вместе со своими дядей и кузеном Эймон возглавил вылазку за Стену, в ледяное сердце диких земель, где не ступала нога Таргариена. Они нашли остатки орды одичалых, расположившихся в тени огромных древних зарослей - полуголодные, обмороженные, но все еще опасные. Именно там, в сердце леса, где, как говорят, обитают Старые Боги, произошла последняя битва. И именно там, под скрюченными ветвями и бледно-красными листьями, Эймон столкнулся с Мансом Налетчиком - так называемым Королем - за - Стеной. Поединок был ожесточенным, и, как и ожидалось, лишь один из них ушел. Манс пал под острием меча Эймона, а остальные одичалые отступили и скрылись в глубине леса. Но не только эти вести будоражили залы Красного замка. Эймон покинул Север почти сразу после окончания конфликта. Едва успели высохнуть чернила на отчетах о стычках у Стены, как пришло известие, что он сел на корабль из Белой Гавани в сопровождении сира Барристана Селми. Судно поспешно проплыло Пасть, направляясь на юг, в Королевскую Гавань. Эйгон вспомнил, как его охватило волнение, когда вороны только прилетели. Мысль о том, что он увидит брата, наполнила его волнением, которого он не испытывал уже много лет. Он представлял себе объятия, смех, рассказы о холодных ветрах и сражениях. Но когда Эймон наконец прибыл в столицу, все эти теплые иллюзии разбились вдребезги, как стекло о мраморный пол. Мальчика, который уехал на Север, уже не было. Вместо него стоял человек, которого он с трудом узнал. Эймон изменился. Дело было не только в ширине его плеч или мозолях на руках. Он двигался по-другому - грациозно, но осторожно, как человек, научившийся следить за каждым свои движением. В его фиалковых глазах, прежде любопытных и ярких, теперь была глубина, которую трудно было прочесть, как в грозовых тучах, собирающихся над тихой водной гладью. Даже в его голосе чувствовалась какая-то тяжесть, словно он говорил из состояния постоянной настороженности. Рейгар почти ничего не сказал, когда приехал его сын. Отец и сын лишь молча кивнули друг другу, обменялись мимолетным взглядом, который сказал больше, чем могли бы сказать слова. А потом, без всякого пира или официального приветствия, Рейгар отвел Эймона в его комнату на вершине Твердыни Мейгора, отстранив всех остальных. Они оставались наедине в течение нескольких часов. Эйгон, обычно не любивший придворные сплетни, не мог игнорировать беспокойство, которое пронеслось по залам, словно холодный сквозняк. Что могло быть настолько срочным, что король отказался от любезностей и принял своего давно отсутствующего сына за закрытыми дверями? Шепотки ходили как среди мелкого люда, так и среди придворных. Одни говорили, что Эймон принес мрачные вести со Стены. Некоторые утверждали, что мальчик видел что-то на далеком Севере - нечто более древнее, чем люди, более древнее, чем драконы. Но никто не знал наверняка. Хотя ни Рейгар, ни Эймон не говорили открыто о том, что произошло между ними наедине, король не терял времени и объявил о грандиозном празднике по случаю возвращения Эймона. В честь юного принца в Королевских землях должны были состояться пир и турнир. Прошло более десяти лет с момента последнего большого турнира, проведенного в Ланниспорте после подавления восстания Грейджоев. Теперь же Красный замок вновь начал активную деятельность. Во все уголки Семи Королевств слетались вороны, неся запечатанные воском приглашения с изображением трехглавого дракона. Лорды и рыцари уже готовились к поездке в Королевскую Гавань, их умы занимали мысли о поединках, пирах и наградах, которые они смогут получить. — Он не должен стоить так дорого, как утверждает лорд Тирелл. — Раздался холодный, резкий голос лорда Тайвина Ланнистера. Лорд Утеса Кастерли сидел в кресле, сцепив перед собой пальцы, львиная голова изображенная на его груди поблескивала в свете камина. — По всем признакам, это можно сделать за половину той суммы, которую вы предлагаете. Мы не строим второй Харренхолл, а лишь устраиваем несколько дней поединков и зрелищ. Его слова вернули Эйгона в настоящее. Он на мгновение отвлекся, его мысли запутались в воспоминаниях и тревогах. Напротив него Великий мейстер Пицель сцепил руки в узел, а лорд Варис ничего не говорил, но наблюдал за ним бледными глазами. — Принимать у себя всё королевство задача недёшевая. — сказал лорд Мейс Тирелл, слегка надувшись от уязвленной гордости. — Праздник такого масштаба должен запомниться надолго. В комнате воцарилась тишина, лишь шелест пергамента да далекий крик чаек за окнами её нарушал. Сам Эймон, сидел в конце стола, не проявляя ни малейшего интереса к спору. — Вы не хотите, чтобы турнир состоялся, мой принц? — Спросил лорд Коннингтон. — Королевство любит праздники. — Меня мало волнуют песни и праздества. — Наконец сказал Эймон, его голос был ровным, лишенным эмоций. — Почитайте меня, если хотите, но тратьте деньги с умом. На Стене еще не восстановили урон от пожара, и золото лучше потратить на восстановление того, что отняла битва. Рейгар бросил на сына взгляд - в нем было что-то гордое, но и одновременно печальное. Он тоже когда-то произносил такие слова. И когда-то, не так давно, он стоял там же, где сейчас стоит Эймон: его славили, боялись, не понимали. — Королева и принцесса Рейнис должны вернуться из Солнечного копья в течение двух недель. — Сказал Мастер над кораблями, перелистывая свои записи. — А принцесса Дейенерис, вместе с принцем Визерисом отплывает с Драконьего камня сегодня. Мы можем отложить турнир до этого времени. Народ хотел бы видеть всю королевскую семью вместе. — Да. — Сказал наконец Эйгон, поднимаясь на ноги с тихим шелестом, исходящим от его одеяний. — Пусть будет сделано так. Но пусть это будет сделано не слишком расточительно. Король смотрел на сына, и в спокойной силе Эйгона он видел не только себя, но и нечто более древнее - нечто валирийское. Турнир состоится. Королевство будет праздновать, пировать и ликовать. Король поднялся с размеренной элегантностью, его фиолетовые глаза окинули зал, сверкнув, словно лезвие полированной стали. — Я оставлю вопрос о финансах на ваше усмотрение, лорд Тайвин и лорд Тирелл. — Объявил он, его голос звучал с тихой властностью. Он окинул взглядом обоих мужчин: лицо Тайвина было как всегда нечитаемым, а Мейс Тирелл слегка поклонился с практичной грацией. — Мы возобновим эти обсуждения после полуденной трапезы. Вы свободны. Стулья заскрипели о мрамор, придворные поднялись, тихо переговариваясь между собой. Шелестели шелка. Лорды королевства медленной процессией двинулись к позолоченным дверям, сопровождаемые королевскими гвардейцами в белом и золотом. Эйгон на мгновение задержался, его зоркие фиалковые глаза обшаривали комнату. Он заметил брата у выхода. Позади него шел огромный лютоволк, мех которого был белым, как зимний снег, а глаза красными, как свежепролитая кровь. От одного только присутствия зверя по благородным рядам пробежала волна тревоги. Слуги отводили глаза. Некоторые из младших лордов напряглись или вовсе отпрянули, когда Призрак пронесся мимо. Это было забавно - коллективная паника южного двора при первом появлении лютоволка. Эйгон ускорил шаг, проскользнув мимо пары болтающих просторцев. — Эймон — Позвал он. Брат повернулся, и глаза, похожие на холодный фиолетовый дым встретились с его взглядом. В них было что-то тихое и далекое. — Эйгон — Ровно отозвался Эймон, его северный акцент был суров, как сам заснеженный Север. — Чем могу быть полезен, брат? Странно, подумал Эйгон, как сильно изменили его эти девять лет на Севере. Эйгон тепло улыбнулся. — Пойдем, брат. Давай проведем немного времени вместе. Мы слишком давно по-настоящему не разговаривали. — Не дожидаясь ответа, он жестом позвал Эймона идти с ним и повернулся к дверному проему. Они двигались по коридорам Красного замка, их сапоги гулко стучали по полированному камню. Стражники, проходя мимо них, становились по стойке смирно, прикладывая кулаки к груди в знак приветствия. Пара благородных девиц хихикала за спинами своих подруг, их глаза задерживались на Эймоне гораздо дольше, чем на Эйгоне - новое явление, с легким весельем отметил старший принц. — Он словно из старой сказки. —Услышал он шепот одного из придворных. — Эти волосы и этот зверь... Эйгон провел их через боковой проход, поднялся по винтовой лестнице и вышел на тихий балкон, откуда открывался вид на согретые солнцем сады внизу. В воздухе витал сладкий аромат лимонных деревьев и роз, а за стенами вдалеке гудел город. Он повернулся к ожидающему слуге. — Принесите нам дорнийского красного. — Сказал он, а затем посмотрел на брата. — Эль. — Просто сказал Эймон. — Северный, если он у вас есть. Слуга моргнул. Эйгон вскинул бровь. — Эль? — Повторил он, улыбнувшись уголками рта. — Ты воистину стал северянином. — Я предпочитаю его вкус. —Сказал Эймон, выходя на солнечный свет, а Призрак шел за ним по пятам. — Вино слишком сладкое, как мне кажется. Слуга низко поклонился. — Ваша светлость. — без лишних слов исчез через высокие двери. Эхо его шагов быстро стихло, поглощенное возвышающейся каменной тишиной Твердыни Мейгора. Эйгон вздохнул и направился к балкону, где солнечный свет поступал лучше всего. Он прислонился к мраморной арке, позволяя прохладному воздуху коснуться его лица. Его взгляд остановился на младшем брате, который устроился возле жаровни и рассеянно поглаживал лежащего рядом с ним белого лютоволка волка. — Скажи мне, брат. — Наконец произнес Эйгон, его голос был низким и задумчивым. — Как выглядит Винтерфелл? Хотя Эймон вернулся в столицу два дня назад, это был первый настоящий разговор, который им удалось провести. Между заседаниями совета и постоянным присутствием людей их отца не было момента для приватности. Эймон поднял голову, и выражение его лица смягчилось. На его губах заиграла улыбка. — Он огромен. — Просто сказал он, в его голосе прозвучала тоска. Он откинулся на спинку резного деревянного стула, глядя на каменные стены так, словно видел что-то другое. — Замок старый, старее, чем все что есть в Королевской Гавани, но по-своему красивый. Винтерфелл дышит тяжестью истории. Это чувствуется в камнях, ветре, тишине залов. А богороща... боги, Эйгон, она совсем не похожа на нашу. Чардрево там древнее. Лицо его вырезано глубоко, словно сами Старые Боги прикасались к нему. Видел бы ты его в снегопад, когда все вокруг становится белым и тихим. Словно весь мир затихает. Эйгон внимательно наблюдал за ним. Эти слова всколыхнули в нем что-то, тоску, которой он не мог дать названия. Возможно, это была зависть, а может, просто облегчение. За все годы, проведенные его братом вдали от дома, в нем, казалось, все еще оставалось что-то от того мальчика, которого он помнил. — А Стена? — Мягко спросил он. Взгляд Эйемона метнулся к нему. — Это прекрасно. — Сказал он после паузы, и в его словах было что-то почти благоговейное. — Когда солнце встает, а свет падает на неё с востока, она светится, как будто плачет. — Он провел рукой по густому меху Призрака. — Холодные слезы на льду. Прежде чем Эйгон успел ответить, вернулся слуга, бесшумный, торопливый, и принес поднос. Серебряный кубок красного арборского для наследного принца и тяжелая кружка темного северного эля для младшего Таргариена. Эйгон кивнул в знак благодарности, не отрывая глаз от лица Эймона. Он подождал, пока слуга снова исчезнет, и только после этого поднял свой кубок. — За твоё возвращение. — Сказал Эйгон, поднимая серебряный кубок с вином. Эймон тихонько стукнул кружкой о кубок брата. — За возвращение. Некоторое время они пили молча. Призрак зашевелился и издал негромкий звук, после чего снова улегся. Эйгон наклонил голову, наблюдая за братом, покачивая кубком в своих руках. — А Одичалые? — Спросил он. — Какими они были? Что-то в Эймоне изменилось. Это было незаметно, но Эйгон заметил это - как его пальцы сжались вокруг ручки кружки, как напряглись его плечи. Его глаза опустились вниз, создалось ощущение, как будто они потемнели. — Не все они такие, как говорят люди. — Медленно произнес Эймон, голос его был тихим. — Некоторые - жестокие чудовища, некоторые - просто мужчины, женщины и дети. — Он сделал короткий перерыв. — Отчаявшиеся, злые, но... не без причины. Эйгон нахмурился. — Ты не выглядишь так, как будто хочешь говорить о них. Эйемон сделал глубокий вдох через нос. — Да. — Сказал Эймон, задумавшись на пару секунд. — Не хочу о них говорить. Эйгон молчал, внимательно наблюдая за ним. Он ожидал рассказов о славе, кровопролитии, ждал того, что рассказы о его приключениях будут греметь в залах Красного замка. Но вместо этого он увидел в брате что-то более тихое и тяжелое. — Ты изменился. — Сказал он наконец, не с упреком, а со странным благоговением. Эймон отвел взгляд. — Время меняет тебя. — Сказал он. — Оно заставляет тебя прислушиваться. К людям. К ветру. И к себе. Призрак приоткрыл один багровый глаз и издал низкий, почти одобрительный рык, как бы вторя его словам. Эйгон сделал еще один глоток вина и прислонился спиной к каменной арке. — Что ж. — Мягко сказал он, слегка улыбнувшись. — Я рад, что ты вернулся. — Как и я, Эгг. — Сказал Эймон, и старое детское прозвище слетело с его языка, словно давно забытая мелодия. Оно застыло в воздухе между ними, знакомое и теплое, словно бросая вызов долгим годам и расстояниям, разделивших их. Эйгон задумался на пару секунд, это прозвище погрузило его в такие далекие детские воспоминания. Затем, на его лице расцвела улыбка. Это была улыбка не принца, а брата. Даже мальчика, помнящего времена до тронов, войн и драконов. — Ты все еще называешь меня так. — С мягкой усмешкой сказал он и потянулся за кубком. Рубин его перстня на пальце заиграл в свете огня. — Я надеялся, что ты перерастешь это, как перерос все остальное. Эймон покачал головой, его темно-каштановые волосы струились по плечам, сильно потемневшие с возрастом. — Ты всегда будешь для меня Эггом. Эйгон поднял свой кубок в насмешливом приветствии. — Тогда пусть будет известно, что наследника престола дразнит его младший брат. Они разделили смех - тихий, искренний, не тронутый ни придворными ушами, ни бдительными взглядами. Эйгон откинулся в толстом дубовом кресле, изучая сидящего напротив него человека - своего младшего брата, хотя прошло уже много лет с тех пор, как он видел его в последний раз. Мальчик, который когда-то гонялся за котятами в Красном замке, теперь в его глазах был не озарной блеск, но сосредоточенный и бдительный взгляд. Он сидел стройнее, меньше говорил и больше наблюдал. Затем долгое время братья сидели в тишине. Эйгон снова отпил, а затем с тихим стуком поставил кубок на место. — Расскажи мне. — Сказал Эймон, и в голосе его зазвучали нотки искренней шутки. — Что здесь происходит, брат? Я знаю лишь то, о чем мне писали в письмах, но наверняка, многое на бумаге не передать. Что стало с Королевской Гаванью, пока я отмораживал задницу в Винтерфелле? Эйгон усмехнулся. — Для начала, Визерис начал писать стихи. Думаю, это началось, когда он пытался произвести впечатление на Арианну во время моих последних именин. Эймон поднял бровь. — Ты шутишь? — Хотел бы я, чтобы это было так. На пиру он прочитал сонет "Твои волосы подобны шелку, твои глаза подобны штормовому морю" и тут же опрокинул на себя вино, когда она посмотрела на него. — Эйгон заговорщицки наклонился к нему. — Отец сказал, что это была достойная попытка. Мама велела ему заниматься фехтованием. Эймон захихикал: образ неловкого ухаживания дяди за девушкой был слишком ярким, чтобы не рассмеяться. — А Рейнис? — Как всегда интригует. — Улыбка Эйгона стала ласковой. — Она стала прятать лимонные пирожные на кухнях и хранить их в своем комнате. Утверждает, что это дипломатический ход. Я поймал ее на том, что она обменивает их у наших кузенов Мартеллов на шелковые ткани. — Дипломатия через десерты. Похоже на нее. — Сказал Эймон улыбнувшись. — Действительно. Она также начала учиться играть на арфе. Я подозреваю, только для того, чтобы раздражать отца. Их смех снова зазвучал, на этот раз теплее. Годы словно отступили назад, хотя бы немного, и на несколько мгновений они снова стали братьями, делящимися историями в свете огня. Но пока огонь потрескивал, а тени плясали на каменных стенах, взгляд Эйгона задержался на Эймоне. На плечах брата появилась тяжесть, которой раньше не было. После их смеха воцарилась тишина, не неловкая, а приятная, семейная. — Я сохранил твой старый тренировочный меч, знаешь ли. — Внезапно сказал Эйгон. — Тот, который ты назвал "Змеиное Жало" в честь старой сказки, которую читала нам септа Мирия. Эйемон моргнул, пораженный воспоминанием. — Это был едва ли клинок. Больше ржавчины, чем стали. — Тем не менее, ты неделю плакал, когда он сломался. Я не мог его выбросить. — Эйгон посмотрел на свои руки. — Наверное, я просто пытался за что-то ухватиться. Хоть какой-то след в памяти о мальчике, который бегал по коридорам босиком, притворяясь, что летит на драконе. Эймон надолго замолчал. Затем он медленно отпил еще эля и отставил кружку в сторону. — Этот мальчик должен был повзрослеть. — Сказал он. Эйгон кивнул, выражение его лица погрустнело. — Они хорошо к тебе относились? — Они относились ко мне как к одному из своих. — Сказал Эймон. — Дядя Эддард учил меня путям севера, тетя Кейтилин - сдержанности. Робб научил меня сражаться. А маленькая Арья... — Он остановился, прерывая себя. — Боги, она - просто катастрофа. Эйгон откинулся на спинку кресла, выглядя задумчивым. — Знаешь, я скучал по тебе. — Тихо сказал он. — Все мы скучали. Отец сказал, что это сделает тебя сильнее. Говорил, что они тоже твоя семья. И, возможно, так оно и есть. Но я все равно скучал по своему младшему брату. Эймон встретил его взгляд, глаза были на тон темнее его собственных. — Я все еще здесь, Эгг. — Сказал он. — Только... старше. Эйгон снова улыбнулся, на этот раз немного грустно и немного гордо. — Хорошо. — Сказал он. — Потому что теперь мне нужен не простой мальчик. Мне нужен мужчина на моей стороне. Принц. Дракон. И, самое главное, брат. — Эйгон поднял свой кубок и отпил его содержимое. Солнце висело высоко над Красным замком, отбрасывая золотые лучи на резные каменные балюстрады балкона, выходящего на залив Черноводной. Воздух был густым от соли и запаха цветущих цветов из садов внизу, но прохладный бриз с моря смягчал дневной зной. Эйгон внимательно наблюдал за Эймоном. С каждой рассказанной историей, с каждым выпитым глотком эля юноша все больше терял ледяной покров, который он привез с севера. Глаза мальчика, которого он когда-то помнил, все еще были там, но теперь они стали острее. И все же за ними, в редкие моменты, когда его смех звучал особенно звонко, Эйгон видел младшего брата, которого когда-то знал. Север не отнял его, не полностью. — Помнишь, как ты стащил одно из старых каменных драконьих яиц из отцовской спальни? — Эйгон усмехнулся, взболтав вино в своем кубке. — Клялся, что оно звало тебя. Эймон рассмеялся и покачал головой. — Мне было пять. Подумал, что оно вылупится, если я буду держать его в тепле под плащом. Чуть не сломал себе ребра, пытаясь заснуть с ним. — Ты чуть не довел мать до припадка. — Усмехнулся Эйгон. — Отец только посмеялся. — Отец всегда смеялся. — Пробормотал Эймон, и улыбка чуть-чуть угасла. Он посмотрел в сторону залива. Эйгон ничего не ответил. Не успела тишина установиться слишком глубоко, как в коридоре позади них послышались шаги. У арочного входа на балкон появился слуга, одетый в красно-золотую ливрею дома Таргариенов. — Ваши милости. — Сказал слуга, низко поклонившись. — Король просит вас присутствовать в его покоях, принц Эймон. Наступила едва уловимая тишина. Поза Эймона мгновенно напряглась. Легкость и теплота исчезли с его лица, сменившись чем-то более жестким и холодным. Маска солдата. Маска северянина. — Полагаю, время для приятных бесед прошло. — Сказал Эймон, отставляя кружку с элем в сторону. Огромный белый лютоволк рядом с ним поднялся на лапы, молчаливый и настороженный, как всегда. Эймон повернулся к Эйгону, его голос был тихим, но отчетливым. — Мы продолжим позже, брат. Эйгон коротко кивнул, наблюдая, как тот поднимается. Эймон последовал за слугой в глубину коридоров, бледная фигура Призрака, тянулась за ним, а его глаза осматривали округу, как будто ища угрозу. Через некоторое время их фигуры скрылись за поворотом. И вот Эйгон остался один. Он вернулся на балкон. Где-то внизу тихонько позвякивали колокола Великой септы. Ветер трепал его серебристые волосы, донося до него слабые звуки придворной жизни - лязг стали на тренировочном дворе, шелест шелка в садах, шепот амбиций в залах власти. Красный замок был полон тайн, и одна из них носила лицо его брата.