Часть 1

Когда Самуре говорят две вещи: что Рокухира Кунисигэ и Мисака мертвы, и что мечи похищены, он понимает, что план Юры пришел в действие. Они встречались той же ночью, когда произошло убийство; к тому времени Самура теряет всякое желание продолжать подобное ничтожное существование в фальшивом свете «героя», но слова Юры вносят в его душу смятение. Теперь есть шанс что-то исправить, есть шанс что-то изменить. Уничтожить источник зла, искупить все грехи, наконец-то раскрыть людям глаза на правду. Он соглашается на предложение в обмен на некоторые данные, а потом, спустя всего пару часов, его дом посещают агенты «Камунаби», которые говорят ему — теперь мы будем защищать твою жизнь ценой всего, что имеем, потому что ты — важнейший ассет страны. Чушь, думает Самура. На моих руках столько крови, что ее никогда не отмыть. Мне никогда не забыть того зрелища, после которого я вырезал себе глаза. Но он не может возразить. Это не вежливое приглашение, которое он, как и многие предыдущие, может просто вышвырнуть в мусорный бак. Его отвозят в храм, что становится его клеткой. В этом месте спокойно. Слишком спокойно, а еще тут множество статуй Будды, что бдят за ним, слепцом, своими невидящими глазами. В такой клетке проще всего соблюдать собственные обещания, и Самура думает — да, это место было создано для меня. Отличная гробница для грешника. Он не знает, сколько лет займет у Юры его план, но он надеется, что к тому времени он не превратится в дряхлого старика, чтобы у него еще был шанс убить Святого Мастера. Так Самура и живет — в основном догадками, надеждами на будущее, в котором не видит ничего — лишь мрак. Ну не иронично ли это? Единственное, о чем он жалеет — сын Рокухиры. Ну, нельзя сказать, что это настоящая жалость. Юра просто ставит его перед фактом о том, что Рокухира убит. Ничего уже не исправить. Самура догадывается, что ребенка они тоже не пощадили. В чем смысл? Лишний свидетель — проблема. Можно использовать его для запугивания, конечно, но кто знает о существовании Тихиро? Сиба? Когда он размышляет об этом, то вспоминает их короткую встречу. Мальчика, который неохотно согласился на его стариковские жалобы о признании и уважении. У Тихиро был хороший потенциал. Да и кроме этого — он же ребенок, невинная жизнь. Жалко, что он скорее всего убит. Одна новая жертва, что будет терзать душу Самуры до самой его смерти. Когда Самура думает о том, как взвоет Сиба, когда обнаружит два трупа, ему хочется курить по-настоящему, потому что нет ничего ценнее, чем жизни невинных детей. Ему вспоминается Иори… его маленькая девочка, его сокровище… Золото, испачканное кровью. Но что уж тут говорить. Однако, спустя пару недель после начала заточения в крепости и ожидания сигнала от Юры (ничто не делается быстро, Самура, говорит он себе, будь терпелив, поспешность — это грех), все меняется; в тот день к нему подходит самый мелкий из «Масуми», Ро, и просит пройти за собой. Голос его неожиданно сух. Это не удивляет Самуру, но он все равно настораживается, молча следуя за своим стражем в этом поганом месте. Он приходит в гостиную, в которой не пахнет ничем, но он слышит голоса Суми и Моку. Эти двое мгновенно замолкают, а потом женский голос доносится над ухом Самуры ближе — значит, Суми решила подойти. Его все еще удивляет то, как тихо они передвигаются. Будто не люди, а призраки. — Господин Самура. На базу приехал важный гость из штаба, он желает встретиться с Вами. Действительно, с утра была слышна какая-то спешка, к чему-то готовились. Самура знал, что, скорее всего, этот гость посетит его, но не ожидал настолько формального приглашения. За две недели его пару раз навещали гости из главного штаба; оба раза они бесцеремонно вторгались в молельный зал, не дожидаясь приглашения. Типичные токийские штабные крысы, вечно куда-то спешат. Он просто кивает, давая понять, что услышит, а потом чувствует приближающийся запах стандартного одеколона, который раздавали всем служащим; уверенные быстрые шаги. Когда дверь в комнату открывается, Самура уже знает, кто перед ним стоит. Он растягивает губы в некрасивой улыбке, складывая руки замком. — Давно не виделись, полковник Азами. — Вижу, ты в добром здравии, — несмотря на едва заметную нотку тепла, голос Азами звучит холодно, будто сталь. — Прости за внезапное вторжение. Это дело чрезвычайной важности, и только сейчас руководство наконец-то договорилось, что мы будем делать дальше. Только сейчас? Значит, скорее всего это связано с гибелью Рокухиры. Самура не дурак. Он знает, что «Камунаби» — один огромный неповоротливый зверь, в котором так много шестерней, что вращение каждой занимает слишком долго, а ведь тут их сотня. Интересно, может, раскрыли его заговор с Юрой? Вот была бы потеха. Его бы наверняка отправили на нижние уровни токийского штаба, прямо к Святому Мастеру. Может, там бы Самуре удалось наконец добраться до него, до источника их главного греха. Но он не озвучивает ничего, потому что в этом нет нужды. Азами никогда не треплется не по делу. — Сиба передал мне информацию, что ты знаешь, что у Рокухиры есть ребенок. Они до сих пор общаются? Неудивительно. Самура вынимает незажженную сигарету изо рта. Врать тут нет нужды. — Да, мы встречались один раз. А что с Тихиро? Неужели… — Он выжил. Одной жертвой на совести меньше. Значит, Юра не стал убивать ребенка. Самура не уверен, что чувствовать. Облегчение? Удивление? Признаться, он шокирован. Он был уверен, что убьют всю семью. Выходит, лишь Рокухиру… Ах, внезапно что-то хнычет на сердце. Ты представляешь? Скорее всего ребенок видел, как убивали его родителя. Кошмар, который ты постарался запереть в своем подсознании уже как пятнадцать лет, вновь расцветает у тебя на глазах. Самура вертит сигаретой в пальцах. Азами молчит. Чего-то ждет? — Это хорошо, — наконец, произносит Самура. Это действительно хорошо. — Бедный ребенок. Но зачем ты мне рассказываешь об этом? — Потому что это дело касается тебя, — на мгновение голос Азами звучит неуверенно. Это совсем незаметная нотка, но Самура все равно отчетливо ее улавливает, будто самому полковнику не слишком приятно говорить об этом, как и о том, что они скрыли в войну. — Я пришел к выводу, что это будет лучшим решением в сложившейся ситуации… — какой? Доносится кашель. — Так получилось, что без ведома «Камунаби» Рокухира создал седьмой магический клинок, — Самуре уже не нравится, куда это ведет. — При неизвестных обстоятельствах, контракт с ним заключил Рокухира Тихиро. В ходе долгого обсуждения мне удалось убедить руководство, что не стоит убивать мальчика и передавать клинок доверенному человеку из штаба… — Они и правда о таком думали? — Азами не отвечает, и нет ответа многозначительней. — Собаки… — Однако дальше зашел разговор о том, что с ним делать и как обучать… Хорошо, что Сиба рассказал мне, что вы знакомы. Ты знаешь, какой ребенок Тихиро. И, думаю, ты прекрасно помнишь времена в армии. Самура помнит слишком хорошо. Он помнит людей, окружавших его. Улыбки, смешки, поведение. Ничего необычного для него, выросшего в нормальных условиях, но почти смертельное испытание для скромного ребенка, выращенного взаперти. Загрызут, как собаки, почувствуют слабость. Особенно после смерти отца. Ребенок не в том состоянии, чтобы окунаться в эту суровую жестокую действительность. Но Азами говорит это с умыслом. Каким же? Ему тошно от мысли, что ребенка хотят использовать, как оружие. Он уже видел подобное, в те времена, когда не вырезал свои глаза. Он помнит улыбки и тонкий голос Урухи, когда тот с восхищением заявил — я так рад отправиться на фронт! Но это не та вещь, которую он здесь решает, потому отвращение остается без внимания. — Я сослался на ваше знакомство и то, что ты — ассистент мастера и бывший мечник Рокухиры. Что рядом с тобой Тихиро научится куда большему. И что это просто безопасней для его ментального состояния. — Ты хочешь, чтобы я его обучал, — эхом откликается Самура, и Азами с усилием кивает. Шуршит ткань накрахмаленного воротничка. — Ты согласишься? — Я не вижу, чтобы ты предоставил мне выбор, — смеется он, после чего убирает сигарету в карман. — Я уже понял, что это единственная возможность, чтобы наше чудесное руководство отвязалось от него. Но не жди от меня каких-то скоростных результатов. Я не хочу обучать ребенка лишь для того, чтобы вы, твари, отправили его на убой. Он не обязан защищать ваши шкуры лишь потому, что его оставили без выбора. Я просто буду обучать его так, как считаю нужным. Голос Азами звучит вымученно. — Спасибо, Сеити. — Когда? — Завтра. Будь с ним нежнее, хорошо? Рана еще не зажила. Рана… Самура размышляет об этом — о ране, об очередном шраме войны, которая должна была закончиться пятнадцать лет назад, но почему-то еще длится — до следующего утра. Он рад, что Тихиро жив. Нет ничего более ценного, чем жизнь ребенка. Но ему мерзко думать, что руководство так легко соглашается отправить ребенка обучаться искусству убийства, и все потому, что они остались без средства давления на врага. Тихиро — их единственная надежда на то, что застывшая в хрупком равновесии чаша весов наконец-то накренится в их сторону. Но просто так брать и использовать ребенка, травмированного душевно и физически, как свое оружие… Чем быстрее Юра разберется со своим планом, тем лучше. Самура не хочет быть свидетелем моменту, когда Тихиро — мальчика, который точно этого дерьма не заслужил — заберут и сделают машиной убийства. Он уже видел такое. Он хорошо помнит, как точно так же наблюдал за тем, как менялся Уруха. Как из ученика был сотворен убийца. Эти мысли гнетут его всю ночь, он не может сомкнуть глаз (бесполезное действие для него, если честно). Следующим утром Азами снова прибывает, но в этот раз — не один. С ним довольно много охраны для простого визита, но потом Самура напоминает себе — это все из-за магического меча. Скорее всего эту игрушку дьявола привезли вместе с ребенком. Он сразу узнает его запах — единственный отличающийся в этом нелепом подобии стражей справедливости, но и тот смешивается с вонью больницы и крови. Прошло лишь несколько недель. Рана, видимо, серьезная, если все еще пахнет кровью. Он не знает, как подойти лучше, но вспоминает Иори — то, как действовал с ней, когда она грустила. Если уж из него вышел никудышный отец и отвратительный учитель в первый раз, то стоит попытаться быть получше сейчас. Не ради него, но ради невинной жизни. Потому Самура спешит к процессии, выскакивает перед ними с дурной улыбкой, а потом гаркает нелепым радостным тоном: — Давно не виделись, Тихиро! Это все попытка поднять настроение. Достаточно с Тихиро этих унылых рож вокруг. Он слышит шорох ткани и чувствует, как Азами отходит в сторону, пропуская нового гостя этой темницы вперед. У Тихиро другие шаги, чем у остальных людей тут. Очень легкие, робкие. Прошел год с того, как они виделись. Ну, меньше, на самом деле. То было зимой, а сейчас — позднее лето. Тихиро встает перед ним… Голос у него звучит охрипше. — Здравствуйте, Самура-сан. Самура поднимает руки. Он касается лица осторожно, чувствуя, что главный источник мерзкого запаха идет откуда-то отсюда. Рана на лице? Обхватывает ладонями лицо Тихиро, проводит большими пальцами по нему. Мгновенно ощущает высохшие дорожки слез под глазами, под одним, точнее — правым, потому что левый скрыт под бинтами. Он касается места раны совсем аккуратно, просто нащупывая ее очертания, но сложно что-либо сказать — голова перебинтована, и глаз с левым виском тоже. Рана где-то там. Цело ли само глазное яблоко? Невозможно сказать. Улыбка спадает с уст Самуры, когда под пальцами он чувствует скатившуюся слезинку. Затем прижимает ребенка к себе, гладя его по коротким волосам. Ничего, Тихиро. Плачь сколько тебе нужно. Я не стану осуждать. Ты — очередная жертва нашей ошибки, нашего греха. Ты всего этого не заслужил. Тебе всего пятнадцать лет. Я уже ошибся два раза. Как отец и как мастер. В этот раз такого допустить нельзя. — Я рад, что ты выжил, — произносит он, и, наверное, это первая искренняя вещь, которую он говорит в этом храме. Наконец-то вездесущее внимание «Масуми» переключается с Самуры, и новым объектом их работы становится Тихиро. Самура только рад; он и сам со всем справится, а вот ребенку сейчас нужна помощь. Они мгновенно окружают Тихиро, когда заканчиваются все официальные церемонии, спрашивают о разном, настойчиво, но, наверное, так сейчас даже лучше. Когда Азами и его шайка прихвостней из токийского штаба наконец-то уезжают, Самура первым делом осматривает врученный ему седьмой магический клинок. Шедевр Рокухиры видно сразу. Новое оружие конца света… Но зачем? Почему был скован этот меч? Могла ли это быть страховка на случай, его смерти? Ведь именно так и произошло. Может, Рокухира чувствовал, что кто-то вроде Юры когда-нибудь до него доберется. Но почему он сам не использовал меч, почему он у Тихиро? Или все же воспользовался клинком, да вот только погиб? И Юра не отдал приказ забрать оружие?.. Слишком много вопросов. Самура вешает клинок себе на пояс, зная, что подле себя — самое безопасное место. Когда он сообщает об этом Тихиро, тот не сразу отвечает, будто собираясь с мыслями. Самура гадает, как он сейчас выглядит. Насколько плохо. Ему не нужно знать точно, чтобы понимать это, но все же хочется осознать. Наконец, мальчик отвечает — его голос все еще сух и хрипит. — Хорошо. Не чувствуется натужного ответа. Наверное, он просто устал после долгой дороги. Рана на лице кажется паршивой, ему бы еще в больничке полежать, но разве же их верное руководство может хоть немного помедлить? Самура чувствует в голосе едва заметное напряжение. Все же, «Масуми» он не знает, вот и нервничает. Для ребенка из крайне ограниченной среды последние недели были явно слишком переполнены знакомствами. Ниндзя это понимают. Они расступаются, когда Самура подходит ближе и берет его за руку. — Чтобы не потерялся, — говорит он. Настоящая цель — просто дать хоть какую-то крупицу комфорта. — Здесь такой лабиринт, если все не изучишь… Суми, комната уже готова? — Да. — Тебе стоит отдохнуть, — он снова поворачивается к Тихиро, и тот, видимо, кивает. Идут они не очень быстро. По пути Самура решает трепаться о чем попало: про храм, про монахов, про декоративный пруд с карпами. Он говорит вещи, которые кажутся ему безопасными и не касаются больных тем, что-то, что мог бы сказать Сиба. И где же этот Сиба, когда он так нужен? Наверное, не успел. Юра постарался его отвлечь, вот верная цепная псина Рокухиры и проморгала опасность. Окажись Сиба первым на месте убийства, наверняка забрал бы Тихиро с собой, не дал бы «Камунаби» до него добраться. Получается, то, что он доверил Азами информацию об их предыдущей встрече — попытка хоть как-то выкрутиться из клещей руководства. Комната, которую выделяют Тихиро — одна из множества пустых, но хотя бы чистая — находится не так далеко от той, где спит сам Самура. Такая же пустая, в ней лишь футон на полу, да есть тумба, от которой несет горьким запахом — Суми заранее подготовила медикаменты. На нее можно положиться. Самура отпускает ладонь Тихиро, а потом едва слышно произносит: — Поспи немного. Потом поужинаем. Ты знаешь, зачем тебя сюда прислали? — Для тренировки, — механически отвечает мальчик. Помедлив, Самура кивает. — Но для полноценной тренировки сначала нужно выздороветь. С такой раной, — он не касается раны, но проводит рукой по волосам, и Тихиро под его ладонью вздрагивает, — я тебя к тренировочному полю не подпущу. Хорошо, малыш? Тишина в ответ. Но Тихиро кивает. Суми говорит ему, что они принесли в комнату все вещи (там этих вещей — кот наплакал, сетует про себя Самура, все сгинуло вместе с домом и Рокухирой), протягивает сменную одежду. Предлагает помощь, но Тихиро вежливо отказывается. Он стесняется. Эмоциональная перегрузка — это всегда тяжело. Самура кивает ниндзя, и те бесшумно исчезают из комнаты, а сам он склоняется к мальчику. У того дрожит дыхание. Сейчас Самура уйдет — и он заплачет, просто держится, пока рядом есть кто-то. — Тихиро. Слышен запах слез. Самура стирает их большим пальцем. Вот она, еще одна жертва вашего эгоизма. Ты убьешь Юру не только для того, чтобы восторжествовала справедливость, но, и чтобы отомстить за чувства ребенка, у которого украли его маленький мир. Если уж Сиба не смог ничего сделать, значит, ты — последнее, что осталось у этого мальчика. Нельзя допустить, чтобы он дорвался до мести. Теперь это твоя обязанность, Самура Сеити. Будь наконец ответственным родителем и учителем. Выбора у тебя нет. — Не стесняйся. Мы все понимаем. И поможем, — ему кажется, Тихиро ему не верит. — Зови меня, если что. Даже если это что-то незначительное. Мы все же не чужие люди друг другу. Хорошо? Вновь нет ответа, и вновь — кивок. Запах слез становится интенсивней, и Самура припоминает, как успокаивал Иори, когда ее мучили кошмары. Разные ситуации, но цель все равно одна. Он кладет руки на костлявые детские плечи, сжимает немного, а потом позволяет прильнуть к себе, поглаживает по спине, когда плотину эмоций все же прорывает. Когда они встретились зимой, то Самуре показалось, что Тихиро — не из тех детей, что вообще плачут. Но кто не свихнется от горя, когда лишился всего мира за одну ночь? Родители — это столп стабильности для ребенка. Нормальный родитель. Самура — не такой, но он знает, что Иори все равно его любит. И что он — любит Иори. Его маленькой девочке сейчас тоже наверняка тяжело… Прости, Иори, что занимаюсь сейчас чужим сыном. Но это очень важно. — Поплачь. Плакать — полезно. Дети… не должны страдать из-за эгоизма взрослых. Самура остается с Тихиро; не уходит, когда тот в уличной одежде забирается в постель (кто осудит?), сидит рядом, пока тот не засыпает. И все держит его руку с тонкими пальцами, гадая, как скоро мозоли от молота сменятся на те, что появились из-за меча. Как скоро сын Рокухиры перестанет быть юным учеником в деле отца и станет одним из них, семи живых мертвецов, которых славит народ за гнилые поступки. Когда Тихиро засыпает, крепко, он разжимает его руку. На входе в комнату сталкивается с Суми, в руках которой — поднос с едой. Пахнет как салат. Самура чувствует запах тыквы. — Он пока спит, — шепчет он, зная, что его услышат. Суми говорит еще тише — а ему в самый раз. — Я оставлю на случай, если он проснется и проголодается, чтобы не бродить в потемках, — затем смотрит на Самуру, пристально, и он чувствует это, настолько интенсивный у нее взор. — Все в порядке? Ни черта не в порядке, думает он, но все же кивает. Проблемы начинаются спустя пару дней. Точнее, на первый же, но тогда Самура не придает этому особого внимания. Он слишком поглощен тем, что размышляет о дальнейших шагах. На войне благодаря «Сове» он всегда далеко смотрел — так далеко, что ни одна душа не могла понять его, когда он видел события за километры от их положения. Но такие зрение — не знак дальновидности. Лучше всех обо всем знает Суми: она не такая шумная или наглая, как Ро или Моку, рядом с ней Тихиро чувствует себя спокойней. Она единственная, кому он позволяет мыть себе волосы, потому что никто не позволит ему делать это самостоятельно с такой раной на лице. Самура осознает свою ошибку около недели спустя, когда к нему подходит Суми и говорит весьма строго: — Наш гость отказывается есть. — В смысле? — удивляется он, едва не роняя сигарету изо рта. — Да вот же завтракали. — Вы вряд ли это почувствовали, — это такой вежливый способ Суми сказать, что Самура слепой дурак, но он не против, это правда, — но Тихиро-кун съел совсем немного. Он всегда ест самую малость, а потом сбегает из-за стола по всяким предлогам. И обедаете вы раздельно, точнее он совсем не обедает. Сначала я думала, что ему не нравится, но потом проследила. Его… гм… В общем говоря, Суми говорит, что мальчика выворачивает наизнанку. Последствия неправильного лечения? Но Самура уверен, что «Масуми» стараются на все сто. От раны Тихиро перестает пахнуть кровью, остается лишь яркий запах мазей. От Суми он и выясняет, что левый глаз цел, даже не поврежден, и, хотя никакой нерв задет не был, она подозревает, что такая рана может в будущем обернуться сильными мигренями. Но она не может выяснить — Тихиро таится, словно напуганный зверек. Он не доверяет «Масуми», а перед Самурой будто стесняется признаться. Они все же не так близки, и, пусть Самура — это лучше, чем военная академия «Камунаби», все равно тяжело так резко довериться практически незнакомому человеку. Но что ему остается? Тут он единственный, с чем Тихиро еще говорит. Остальным он отвечает крайне односложно, избегая. А что он может еще? Они загоняют ребенка в неизвестную ему среду. Говорят — живи, выздоравливай, только вот сердце у него не на месте. Намек ясен ему сразу. Не со всем ниндзя могут что-то сделать, просят помощи у того, кто способен. Потому он кивает Суми. — Я поговорю. «Масуми» следят за ними, обитателями этого места, словно тени, но этот разговор точно окажется без внимания, потому что они знают, когда оставить им немного места для себя. Найти Тихиро очень легко; он сидит около того искусственного пруда, о котором Самура мельком упоминал. Иногда монахи проводят тут медитации. Может, предложить Тихиро присоединиться. Хоть что-то же должно помочь его раненной душе. Самура не может помочь себе. Как он может помогать другому? Он садится на траву рядом. Судя по шороху одежды, Тихиро поворачивается в его сторону. — Как ты, малыш? Молчание длится недолго. — Нормально. — Врешь ведь. Почему скрываешь? — Вы пришли меня наругать? — Если бы я тебя ругал, тут бы стоял страшный ор, — Самура смеется, вспоминая, как они лаялись с Урухой. Из того сложно было воспитать что-то дельное, но получилось. А потом Самура своими руками превратил ограненный собою же алмаз в дерьмо. Свое маленькое сокровище, такое же, воспитанное с юности. Маленькое чудовище, вот кем он стал на войне. — Я просто волнуюсь. Совсем не ешь, — перевести все в шутку? — Настолько плохо готовят? Когда он протягивает руку и берет Тихиро за запястье, то чувствует, как то истончилось. Не рука, но сплошная кость. Сын у Рокухиры и так был довольно дрыщеват, а теперь вообще. Если так пойдет дальше, то он совсем истончится, растворится, как тень на солнце. Может, мелькает злая мысль, он этого и хочет. Ты ведь знаешь это чувство, Самура. Знаешь так хорошо. Не дай мальчику стать твоей копией. Он этого не заслужил. (в отличие от тебя) — Нет… Очень вкусно. — Тогда что не так? — Тихиро медлит, и Самура снова достает незажженную сигарету. — Если ты не подскажешь, то мы не поможем. А я не хочу, чтобы тебе было плохо. Не стесняйся. Если нужно время — я помолчу. Просто мы все тут очень переживаем. — Переживаете? Правда? — Почему ты не веришь? — Я не ваш сын. Голос Тихиро звучит разозлено. Он устает, его все злит. Самура уверен, что он и по ночам плохо спит, потому что когда-то давно прошел эту стадию, но он был взрослым человеком, что прошел войну, не подростком, которого лишили всего в одночасье, которого сунули к малознакомым людям неизвестно куда. Конечно он нервничает. Но лучше я, думает Самура, чем академия. Меня Тихиро хотя бы знает, со мной ему будет немного, но проще. Рокухира обо мне явно рассказывал. Может, не все, но достаточно. Он коротко смеется, а потом жует сигарету. Вкус отвратный. — Да, но ты сын моего друга. И у меня самого есть дочка. — Дочь? Уловка работает; Тихиро отвлекается. Наверное, ему странно это вообразить. Все люди вроде Самуры всегда видятся фигурами-одиночками. А если Тихиро знал до этого лишь Сибу и Азами — то тем более у него не было причин думать о других друзьях отца иначе. Самура чувствует, как подрагивают у него уголки губ. Хорошо, это даже забавно. — Да. Она примерно твоя ровесница. — Но ее тогда не было в доме. — Мы с женой развелись, — он фыркает. — Потому Иори со мной не жила. Но мы виделись. Так что я знаю, каково это — переживать за детей. Вон, Сиба как был бобылем, так и остался. Но поверь, он наверняка на себе все волосы повыдергивал от стресса из-за всей твоей ситуации… Так кажется, что никому нет дела. Что если тут полно незнакомцев, то они просто злятся, а не волнуются. Я знаю, это тяжело признать. Это не формальное беспокойство. Ну же, Тихиро. Скажи честно. Заставлять его Самура не хочет, но если тот продолжит молчать, то придется. А если откажется есть, то «Масуми» будут только рады использовать капельницу. Никто здесь не даст Тихиро умереть. Он — не реликт войны, он ребенок новой эры. Те, ради кого они когда-то давно воевали. Те, ради кого совершили этот грех. Самура кладет руку ему на плечо, костлявое, гладит по нему. Рокухира никогда не знал личных границ, потому он делает ставку на то, что он постоянно лез к сыну с тактильным контактом. Не прогадал, потому что Тихиро не возражает и позволяет ему это делать. Потом и вовсе прижимается к его боку. Самура чувствует легкую дрожь в теле. Он не только не ест, но и наверняка плохо спит. Горе — это трудно. Самура хотя бы сам виноват в своем грехе. Ему некого винить, кроме себя и руководства. Тихиро же этого не заслужил. За это Юра будет умирать долго и мучительно. За пострадавших невинных детей. — Когда это произошло… — он говорит «это» с особым придыханием, и Самура понимает, что речь о моменте убийства. — … мы с папой сидели на кухне и ужинали. Потому, когда тут мы сидим в столовой… Я все это снова вижу, и… Мне страшно. И плохо становится. Простите, Самура-сан, — голос у него дрожит, но слезами пока не пахнет. Пока. — Плохой из меня выйдет ученик. — Ничего страшного, Тихиро-кун. Это солидный повод для слез. Самура всегда был строг к ученикам. Спросите Уруху — тот часто хныкал, за что получал нагоняй (но даже Самура иногда смягчался, все равно порой его баловал). Но то было годы назад, до войны. Уруха плакал, потому что его расстраивали неудачи. Тихиро плачет, потому что у него вместо сердца — дыра. Совершенно разные причины. Как Самура может его осуждать? Он никогда не отчитывал Иори, когда та лила слезы, даже если повод был глупейший. Постарел и понял, что дети не заслуживают, чтобы на них кричали. Травмы, особенно моральные — это всегда проблема, особенно полученные в столь юном возрасте. Самура пошел на войну уже взрослым человеком. Уруха — наоборот, юнцом, и она отразилась на нем страшнее. И хотя он улыбался, радовался победе, Самура знает, что где-то глубоко внутри него дремлет раненый монстр, который покажет себя, когда наступит время. И теперь внутри Тихиро — такой же, и он воет, не позволяя ему отдыхать. Но этот монстр не виноват в том, что он был рожден. Это люди вокруг стали причиной. Он прижимает мальчика к себе крепче, зная, как иногда нужен близкий контакт. Утыкается носом ему в мягкие волосы. Шампунь у них одинаковый, ну еще бы. — А если мы попробуем пообедать в другом месте? Хочешь, организуем? Тебе надо поесть. Иначе рана никогда не заживет. В воздухе снова слышен солоноватый запах слез. — Это никому не помешает? — Ну что ты, Тихиро. Я тут все равно просто гнию, ничего не делая, думает он. А так хотя бы отвлекусь. Совру руководству, что тренирую тебя, а на деле будут ждать, пока Юра начнет действовать. Не допущу, чтобы из тебя сделали чудовище, чтобы монстр в твоем сердце распахнул глаза. Он поднимается и помогает Тихиро встать. Тот даже звучит уставше. Ему нужно отдохнуть, пока рана не заживет. Не гадать о том, почему судьба к нему так несправедлива. Тихиро во всем этом не виноват. Лишь люди, подобные Самуры. Вестники смерти. Сначала они пробуют не на кухне, но в комнате. Небольшая порция, чтобы вновь постепенно привыкнуть. Беднягу хватает лишь на половину тарелки, а потом снова становится плохо. Помнишь, Самура? Когда-то давно ты тоже так себя чувствовал, когда впервые убил человека. Когда увидел искалеченное тело перед собой, которое еще мгновение назад говорило с тобой и улыбалось. Помнишь, как тебя стошнило? А вот Урухе плохо не было. Он сломался раньше, и потому убийство его не удивило. Может, он всегда был твоим маленьким чудовищем, а не учеником, а война просто раскрыла в нем эти качества. Да, он добрый. Но любая собака кусается, даже если будет играться. В итоге Суми предлагает способ проще: пикник. На улице пока тепло, можно расположиться на траве. Подальше от помещения, навевающего неприятные воспоминания. «Масуми» делают все как в тех фильмах, что когда-то давно Самура видел еще своими глазами — расстилают покрывало на траве, готовят корзинку с едой. Самура чувствует себя лишним в этой идиллии, ему бы сбежать, но как он может? Он — родитель, потому знает, как это важно. Сиба, ему кажется, чувствовал бы себя еще скованней. А может, стал бы питаться с Тихиро в ресторанах, надеясь, что уловка сработает. Но из этой крепости не выйти, пусть даже Самуру никто не убьет. Если уж он был плохим родителем для Иори, то должен постараться сейчас. Потерпеть. — Вы слишком ради меня стараетесь, — устало произносит Тихиро, которому, кажется, тоже не хочется здесь быть. Самура знает, что этой ночью он опять не спал, слышал его шаги. Но у Тихиро нет сил возражать. Ниндзя смотрят на него. Самура догадывается, что кто-то переглядывается. — Мы всегда готовы помочь нашему господину, — замечает Суми. — Ваш господин — Самура-сан. — Не-не-не, — тот машет рукой, — меня сюда не втягивай. Сейчас задача «Масуми» — ты. Верно же? — Вы оба, — цокает Ро. — Ну-ка цыц. — Но сейчас — приоритетно ты, — встревает Моку. — Не переживай. Садись. Мы постарались сделать разнообразное меню. И не такое жирное, как в прошлые разы. Тихиро явно все еще опасается отряда, потому садится поближе к Самуре. Тот не голоден. Раньше, в войну, он мог продержаться на одной талой воде около дня. Сейчас в этом нужды нет, но он все равно позднее почувствует голод. Но ради Тихиро можно и подавиться каким-нибудь бутербродом. Он такой и берет, сэндвич с рыбой. Жаль, не посмотреть на Тихиро. Он слышит рядом плеск воды, по запаху понимает — Суми наливает чай, но только Тихиро. Наконец, Тихиро что-то ест. Самуре сложно сказать. Да и нет нужды. — Вы сами это готовите? — Да, — отзывается Суми. — У нас раздельная кухня с монахами на случай, если тут окажется предатель. — Что, впрочем, маловероятно, — дополняет Ро. — Очень вкусно… Чуткий слух Самуры улавливает, как Моку довольно хмыкает. Едва слышно, но все же достаточно, чтобы Самура заметил. Он и сам усмехается. Ну да, конечно. Зная Рокухиру, сразу понятно, кто в доме готовил. Хотя он и сам не лучше, но Самура хотя бы на что-то способен. А у Рокухиры все старания только в ковку и уходили, а на остальное не хватало сил. — Это какое-то особое мясо? — Вагю. — Она же дорогая. — У нас большой бюджет, — не сдерживает смешка Ро. — Это же храм. Здесь все должно быть аскетично. — Ага, Самура-сан обожает говорить про отказ от мирских удовольствий. — Продолжай дальше говорить про мясо, а не про меня, — фыркает он, откусывая еще от рыбы. — Я не против хорошей говядины, если потребуется, но не каждый день. — Да… Бюджет у нас большой, но не настолько, — Ро, кажется, приближается к Тихиро. — Мы ее для тебя заказали. — Не стоило… — Да ладно. Иногда можно. С Самурой «Масуми» ведут себя строже, официальней; видимо, они и правда стараются для Тихиро, пытаюсь быть дружелюбней. Почему нет? Лишь бы ребенку было проще. Мало того, что его сюда насильно пригнали, так еще и горе… И куча незнакомцев. Слишком много для тепличного ребенка. Он вслушивается. Тихиро пока просто ест, никуда не сбегает. Вроде бы все хорошо. Ниндзя неловко о чем-то говорят — вряд ли они привыкли вот так болтать, и Самура тоже встревает в их диалог. Говоришь чушь, они ему такую же отвечают. Но ничего, что могло бы напомнить о травме. В основном говорят про вагю. Самура вспоминает, как ел такую после окончания войны на церемонии, и как рядом с ним подавился Уруха. Глупость, но лишь бы Тихиро не думал о плохом. Все проходит спокойно. Он доедает обед. Никуда не бежит. Уловка с пикником работает достаточно хорошо, чтобы Тихиро выпил весь чай до конца. Самура не удивляется, когда тот внезапно покачивается, просто вынимает сигарету изо рта, когда ребенок рядом с ним просто падает на простыню. Наверное, со стороны это выглядит мирно — он просто спит, не видит кошмаров, сладкая пустая дрема. Дыхание глубокое, тихое. Но Самура знает, что скрывается за столь внезапной усталостью. Суми передвигается тихо, но он угадывает верно, когда делает ставку на то, что именно она сейчас рядом с Тихиро. — Снотворное? Судя по голосу Суми, она удивляется. — Вы почувствовали? — но не отрицает, и за это Самура благодарен. Отряд ниндзя хотя бы с ним честен, а в этом гадюшнике добиться такого сложно. — Да, травяное. Подействовало быстрее, чем я рассчитывала… Но мы высчитывали норму исходя из информации, которую нам дали ранее, на прошлый вес… Стоило изменить дозировку. Простите. — Да нет, — Самура с кряхтением поднимается на ноги. Приятно было тут посидеть, но пора бы и честь знать. — Все в порядке. Ничего страшного, я понимаю. Ему будет полезно. Да и от такого снотворного вред вряд ли будет… Вы только оттащите его в комнату, не надо ему на улице спать. Мало ли, простынет еще. И в следующий раз меня предупреждайте. Я догадаюсь, но мне будет спокойно. — Просим прощения, Самура-сан. Кажется, за дело берется Моку. Вдвоем с Суми они исчезают, но Самура чувствует, что не один. Не потому, что маскировка Ро плоха — тот позволяет ему это почувствовать. Значит, хочет о чем-то поговорить. Он вздыхает, давая понять, что ждет, а потом Ро намеренно наступает на осеннюю траву, что шуршит под его ногой — символ вежливости с его стороны. — Мы могли бы договориться с руководством, чтобы Вашу семью привезли сюда. — Не надо, — тут же отрезает он. — В этом нет нужды. Им лучше без меня. — Вы сильно заботитесь о мальчике. — А что мне еще остается? — почему-то Самура начинает злиться, хотя вины «Масуми» в этом нет. — У Иори хотя бы есть мать, а у Тихиро — никого. Сраное руководство решило, что будет здорово сделать из ребенка убийцу! Кровопийцы!... Я просто хочу сделать хоть что-то верно в этой сраной жизни. У Иори еще есть надежда получить нормальную жизнь. Тихиро такого лишили. Азами сделал верный выбор. Сейчас Самура — последнее, что удерживает «Камунаби» от того, чтобы сломать сына Рокухиры и выстроить из него нужного им солдата, бесстрастного и не заботящегося о себе, лишь о благе нации. Он не может допустить одну и ту же ошибку во второй раз. С Урухой он уже ошибся. Тихиро… У сына Рокухиры еще есть шанс. И Самура должен сделать все, чтобы предотвратить огромную ошибку. Вдвоем они убирают этот нелепый пикник, относят все принадлежности обратно внутрь храма. Спустя пару часов размышлений Самура все же заходит в выделенную мальчику комнату. Здесь все так же пусто, как и до этого. Слышно по эху. Лишь одна постель. Это место для него — чужое. Тихиро не должен тут находиться. Он не должен думать о мести, об убийствах, он должен быть нормальным ребенком. Но ничего, думает Самура. Я убью Юру и отомщу за разрушенное счастье Тихиро тоже. Ему нет нужды вступать в эту битву. Он опускается на край постели, поворачивает голову в сторону мальчика. Легко вообразить его — копию Рокухиры, лишь со взглядом немного серьезней и намного моложе, чем Самура его помнит. Увидеть бы его. Он кладет руку Тихиро на голову, ведет по мягким волосам. Отрасли, длиннее, чем в их первый день тут. Бинтов нет, ранка подживает, и Суми решает, что надо дать ей немного подышать. Правильно, правильно. Кожа зажившей раны кажется слишком нежной, неровной. Такая точно не заживет без шрама, с его лица будто содрали кусок мяса. Наверное, было болезненно. Под его рукой Тихиро даже не шевелиться, спит глубоко, и Самура думает — хорошо. Так даже лучше. Ему нужно отдохнуть. События последнего времени оставили его без сна и покоя, а так хотя бы сможет набраться сил. Сам он никогда не прибегал к таким методам, но Суми предлагала. Потому Самура знает, что вырубит Тихиро на полдня как минимум. Но ему полезно. Сейчас ему нужно набираться сил, выздоравливать. И только потом они смогут приступить к тренировкам. Прости меня, Рокухира. За что — не знаю, но прости. Самура склоняется ниже, касается губами шрама, совсем неощутимо, надеясь, что в своем сне Тихиро почувствует прикосновение отца и хотя бы сейчас обретет столь необходимый для его сердца покой. Он поправляет одеяло, поднимается, а потом возводит невидящий взор к небесам, моля богов прекратить мучить невинных и дать им покой. Но боги, как и всегда, глухи к его молитвам. Шрам заживает достаточно спустя месяц, Тихиро перестает напоминать голодный скелет примерно в то же время. Значит, пора. Но сердце Самуры еще неспокойно. Он не против учить мальчика своему стилю, это всегда полезно (теоретически, для самозащиты), но сама цель… В тот день — когда они впервые об этом заговаривают — он сидит на ступенях у храмовой площадки, где просит Тихиро продемонстрировать, как тот умеет махать мечом. Нужно немного больше, чем небольшое знакомство тогда, в последний спокойный год. Мальчик — хороший актер. Он делает вид, что с ним полный порядок, но Самура знает, что ночами он все еще плохо спит. Что порой просто сидит на постели, смотря в пустоту. Ему нечего сказать. Он мог бы войти в комнату, поговорить о Важном, о том, что говорят любые ответственные взрослые, но разве Самура таковой? Ему достаточно своего слуха и эхолокации, чтобы увидеть, как движется Тихиро. Да, основные принципы он знает, но все еще машет мечом, будто молотом. Это по-своему забавно. Ну конечно. Тихиро — не мечник. Он и говорил, что не хочет им быть. Но у судьбы всегда свои решения. Самура снова жует сигарету, пока Тихиро просто машет деревянным мечом, потом поднимается и подходит к нему сзади. Тихиро — мелкий подросток, сейчас ниже его плеча. Вряд ли он станет сильно выше в будущем, Рокухира (по рассказам Сибы), был гигантом. А Тихиро, наверное, в мать. Мальчик послушно замирает, позволяя Самуре положить руки ему на ладони, чуть изменить позицию. Из Тихиро будет легко слепить бойца. Он очень послушен и внимателен. Прямо как Уруха, с горечью вспоминает Самура. Он вспоминает, как точно также стоял позади него, исправляя позу. Двадцать лет назад… Словно совсем другая жизнь. Когда Тихиро запрокидывает голову, Самура моргает. Ему кажется, что на него смотрит Уруха. Снова моргает — и темнота. Это так, иногда случается. По привычке. Ему нет нужды моргать. — Они тебя заставили? — Что именно? — удивляется Тихиро. Руки Самуры сжимают пальцы мальчика крепче. Если он и должен держать этот меч, то только для учебы. Не потому, что его вынудили стать на путь убийцы. Зачем ты согласился? Надо было дать понять Азами — ты не станешь его обучать. Приютишь, позволишь выздороветь рядом с собой, но не более. Тихиро — спокойный мирный ребенок. Он не должен становиться такими, как все они, шестеро грешников войны. Мисака уже искупил свою вину кровью. Осталось пятеро. Включая его. Прости меня, Иори. Я плохой взрослый. — Выбрать этот путь. Насилия. Тихиро немного молчит. Наверное, отводит взгляд, но потом снова смотрит в глаза Самуре. В темные стекла очков. Легко это вообразить. — Я сам хочу мести. Простейшее решение. Они должны были отговорить его, вся эта свора в руководстве. Особенно Азами. Сказать ему, что он еще ребенок, ему нельзя о таком думать. Месть — это путь саморазрушения, крови. Они не могут больше вынуждать детей убивать. На войне много таких было — и большинство закончило в братской могиле. Тихиро — он как Иори. Ребенок новой спокойной эры. Он этого не заслужил. Это все их вина, все их… Тихиро совсем не заслужил быть сиротой… В нормальном мире, где Самуру бы не пожирала изнутри вина, он бы уговорил Сибу, чтобы тот позволил ему встретиться с Рокухирой. Чтобы они познакомили детей, и, пока не неловко бы разговаривали друг с другом, они бы вдвоем сидели на веранде и вспоминали старые деньки. Но, к сожалению, счастье — это весьма несерьезный концепт. Его не существует. Потому Самура вынужден обучать сына Рокухиры, который добровольно идет на плаху, потому что он не видит для себя иного конца — только смерть. Только месть, бесполезную и глупую. И ведь руководство ему потакает. Они хватаются за спасительную ниточку, потому что иного мечника у них нет, но зато есть сломанный ребенок, который хочет отомстить. Они намеренно культивируют из него свое маленькое ручное чудовище, чтобы потом, когда «Хисяку» будут уничтожены, запереть его где-то в глубине своих катакомб. — Ты себя погубишь, Тихиро, наверное, просто моргает. — Мне все равно. Прекрати это, хочется крикнуть Самуре. Ты себя убьешь! Он хочет наорать на него, сказать — я отказываюсь тебя обучать, я не дам тебе броситься в бой, ты себя убьешь. Он не хочет вновь смотреть на умирающих детей. Но у него два пути: либо Тихиро умрет, потому что ринется в бой без должного опыта, либо он вырастит из него маленькое чудовище. Когда-то он точно также сомневался насчет Урухи. Но для Урухи он выбрал жизнь, пусть и в позоре. Может, стоило выбрать смерть. Дрожащие пальцы Самуры касаются лица Тихиро, и тот позволяет. Терпит, когда Самура вырисовывает силуэт шрама, когда гладит мягкие черты лица. Смерть и месть исказят его. Сделают из доброго ребенка очередную мессию смерти. И ты, Самура, этому посодействуешь. — Почему ты хочешь мести? — А что у меня остается? Нормальная жизнь. Да, без папы будет тяжело. Но есть же Сиба. Сиба, верная псина семьи Рокухира, с радостью возьмет к себе Тихиро. Или Азами, с его стабильной работой. Кто-то из них. Можно было бы пойти в школу. Тихиро привыкнет. Станет обычным человеком, только шрам будет напоминать о случившемся. Но Самура знает, как порой сердце не дает сделать правильный выбор. Как он может осуждать? Да, он может отказаться. Может сказать, что ни за что в жизни не позволит Тихиро прикоснуться к искусству фехтования. Это будет правильно. Но если откажется он, то «Камунаби» используют свои методы. А так Самура сможет быть уверен, что Тихиро будет в безопасности. Сможет уговорить Юру не убивать ребенка. И так уже убили его душу. Я тебя понимаю, хочет сказать он. Мое нутро уже сгнило, и я знаю первые симптомы. Больше всего я желаю спасти тебя, потому что я — грешник, а ты — невинный ребенок. — Я буду молить богов, чтобы тебе никогда не потребовались эти знания, — Тихиро ничего не говорит, просто сжимает рукоять боккэна крепче, и Самура строго произносит: — Подними его выше. Да, вот так. Теперь бей. Он решает быть жестоким учителем. Если Тихиро решил, что хочет мести, то Самура покажет ему ад. Не будет мягок, не позволит себе ни капли жалости. Когда-то так он тренировал Уруху. Но Уруха был строптив. Уруха любит идти против правил, он был свободолюбив, и за это Самура жестоко его наказывал. То были, впрочем, совсем иные времена. С Тихиро он поступает слишком жестоко, пожалуй. У него еще нет толковой базы. Он лишь ковал. Да, руки сильны, но остального не знает. Может, надо было начать с основной, но тренировать его дольше. Может, стоит делать перерывы почаще. Но когда Тихиро взмахивает боккэном, в этом свисте Самура слышит их старое додзе. Слышит Уруху. И это вынуждает его быть жестче, не проявлять жалости. Если уж Уруха гордился их победой, если уж проигнорировал простые истины морали, то, видимо, Самура учил его тогда отвратительно. Нужно исправляться. Они тренируются до порванных мышц, до болей в конечностях, когда нет сил встать. Только тогда он позволяет мальчику делать перерывы. Да, так нельзя. Нужен не столь резкий подход. Даже Уруху он тренировал не так жестоко. Но что он может сделать? Выбора нет. Самура не видит, но он может понять, что такие бешеные тренировки доводят Тихиро до состояния, когда тот будто на грани срыва. Он может ощутить это по тому, как выпирают скулы на его лице, как суше становится кожа. Тихиро дает ему касаться себя. Для него Самура — последняя связь с прошлым, потому что Сибу сюда не допускают (он теперь — чужак для «Камунаби»), а Азами вечно занят. Приходится вспомнить прошлое. Каково это было быть учителем (но вырастил ли ты хорошего ученика из Урухи?). Каково это было быть отцом (но был ли ты достойным отцом для Иори?). Становится холоднее, и пикники приходится медленно перенести внутрь. Постепенно, день за днем, они приучают Тихиро вновь есть в столовой. В какой-то момент его даже не тошнит. Ночами он начинает спать, реже видя кошмары… Но что-то внутри него умирает навсегда, Самура чувствует это в движении, в голосе. Он — замечательный ученик (наверняка Рокухира был доволен иметь такого под боком), но он погружается в дело слишком глубоко. Забывает про все и тренируется так, что даже жестокому учителю Самуре хочется сказать — прекрати, ты себя погубишь в первый же год, хотя еще не вышел в поле. Когда он говорит Тихиро сделать перерыв, тот, конечно же, слушается, но ночью все равно выбирается на тренировочную площадку, где до кровавых мозолей тренируется, и Самура, слыша это, не делает ничего. Один раз он хватает Тихиро за руку, исправляя стойку, строго говорит ему: — Будь внимательней, Йодзи. А потом осознает. Тихиро поднимает голову на него, но не говорит ничего. Как он смотрит? Удивленно? Понимающе? Тихиро — не глупый мальчик. Грустно? Он наверняка знает, что Уруха был его учеником. Самура сглатывает, а потом сжимает пальцами его руки, лежащие на рукояти боккэна. Наклонятся вперед. Ты станешь палачом своего ученика. Единственного наследника вашего стиля. Передай же наследие тому, кто не обагрит руки кровью, кто не станет грешником. — Выпрями спину. Да, вот так. Молодец. Но даже самый усердный трудяга когда-нибудь будет вынужден взять перерыв. Это происходит не из-за того, что Тихиро переусердствует, хотя к этому все и ведет. Может, это и спасает его от длительного вынужденного отдыха. Самуре не угадать. Просто одним утром на тренировку перед завтраком никто не приходит; он удивляется, а потом, ведомый интуицией, следует в комнату Тихиро. Это единственное место, в которое в храме провели нормальное отопление. «Масуми» настояли на том, что здесь слишком холодно для не привыкшего человека. Закалка — это, несомненно, хорошо, но все постепенно, окей? Стресс отражается на организме негативно. Самура знает это. Когда он вырезал себе глаза, то и сам хворал неделями. Но он был взрослым мужчиной, а Тихиро — еще мальчик. Да, пятнадцать — не прямо уж ребенок, подросток, но для Самуры все они вокруг, начиная от «Масуми» и заканчивая Тихиро, всего лишь дети. Вместо вездесущей Суми в этот раз около комнаты Самура обнаруживает Моку. Тот выглядит задумчиво. Наверное, не сталкивался с подобным. Ну еще бы. Ниндзя живут иначе, чем простые обыватели, каким Тихиро было до недавних пор. — Даже не знаю, что делать… — Не уходи. Пропусти меня, — вдвоем они заходят в комнату. Вот и Суми, сидит у постели. Они сразу почуяли, что что-то тут не так. Всегда чуют. Самура только рад, что их внимание переключилось на человека, которому такая забота и правда нужна. — Что случилось? — Мигрень. Как они и предполагали; из-за близости раны к глазу и ее глубины, скорее всего оказались повреждены нервы. Самура — не медик, он лишь предполагает это со слов Суми. До этого боли были редкими, но сейчас из-за резкой смены погоды и выпавшего снега все обострилось. Он кивает «Масуми». Те понимают немую команду без слов и покидают комнату, но Моку обещает занести лекарства. Самуре ничего не остается делать — он просто садится на постель рядом, берет тонкую руку. Чувствует бинты на ладони. Опять слишком интенсивно тренировался. Гладит большим пальцем ладонь, и слышит сдавленный вздох. — Простите за сорванную тренировку. — Это не твоя вина, — медленно произносит Самура. Когда-то возле школы их стиля, ныне опустевшей, было общежитие, где все они, ученики и мастера, и ночевали. Уруха тоже был частью того места. Самура хорошо помнит те времена. И зимы тоже. Сын актрисы, он всегда был нежнее, чем остальные мальчишки из их выводка (иронично, что выжил из всех учеников на войне только он). Помнит и то, как сидел точно так же рядом с ним, когда Уруха после долгих зимних тренировок простужался, становился похожим на призрака — тень самого себя. Но он всегда улыбался Самуре и говорил: — Спасибо, что не забываешь про меня. Самура всегда гадал, про кого это было: про ровесников, про мать или про кого-то еще. Иногда достаточно просто побыть рядом, чтобы человек вспомнил — он не одинок. — Надо уметь преодолевать трудности… — голос Тихиро звучит едва громче шелеста травы на ветру. — Разве это не то, чему я должен обучиться?.. — Нет, — губы у Самуры подрагивают в улыбке. — Лишь пути меча. В преодолении слабостей ты и так хорош. Я чувствую по мозолям на твоих руках. — Вы просто очень добрый. — Я? Да я самый ужасный в мире старик, — он коротко смеется, сжимая горячую ладонь пальцами. — Но я ничего не могу сделать с твоей раной. Тебе повезло, что ты не лишился глаза. Хотя так мне было бы легче тебя обучать. Но я рад, что ты не лишился большего, — его пальцы проводят по волосам, по краю шрама. Кожа липкая от пота. Тихиро не шевелится, позволяет ему это делать. Вот так он скучает по отцу. Проецирует на Самуру образ Рокухиры, а Самура на него — Уруху и Иори. — Давай возьмем перерыв. — Дайте мне пару часов. Я соберусь. Не надо, хочет сказать Самура. Но он думает о пути, который предстоит Тихиро, если Юра будет тянуть время. Думает и о Юре, которого тот наверняка захочет убить. Но куда там Тихиро до такого человека? Как пешком до луны. Потому они должны использовать каждую минуту. Каждую секунду, не терять их зазря. Вот так легко ты обрекаешь сына Рокухиры на верную смерть. Как обрек когда-то Уруху на грех. И какой ты после этого родитель? Иори должно быть стыдно за то, что у нее такой отец. — Хочешь? Побуду рядом, пока не станет полегче. — А у Вас есть время? — Конечно, Тихиро. Пока я заперт в этой клетке, у меня есть время всего мира. Но головная больше не проходит ни спустя час, ни спустя пару. Моку приносит обезболивающее, а Самура продолжает сидеть рядом с мальчиком, то и дело проваливающимся в лихорадочные кошмары. Иногда забываешь, что пятнадцать — это такой пустяковый возраст. Вроде бы полторы декады, но что ты успеваешь понять за столько лет? Да в целом сущее ничего. За свои почти сорок Самура не особо много осознал, а тут — пятнадцать. Он кивает Моку, когда тот входит опять с обедом. Однако в этот раз на подносе шуршит что-то еще, что-то чужеродное… Письма. О нет. — Я же просил тебя их не принимать. Моку лишь шумно фыркает, намекая, где он видел такие просьбы, и это непозволительная наглость для ниндзя — но нормальное поведение для человека, и потому Самура решает не возмущаться. Бумаги оставляют с ним не в качестве издевательства, ведь он не может их прочесть — они написаны особым шрифтом, чтобы он, слепец, сумел понять. Иори очень старается, когда пытается до него докричаться, но его заточение тут должно стать поводом для нее вздохнуть свободней. Да, «Камунаби» следят за ней и ее матерью. Но теперь они не встретятся. Как только Юра начнет свой план, Самура покинет это место, убьет всех, кого нужно, а потом — себя. Больше с дочерью они не увидятся, потому нет смысла отвечать ей. Пусть не расстраивается в будущем. Так ей будет проще. Тихиро явно любопытно. Он поднимается с подушки впервые за день, чуть пошатывается, но придвигается ближе. С удивлением смотрит на письмо, а потом — на Самуру. Молча принимает миску с рисом. — Что это? — Неважно. Просто глупость, — Самура сминает бумагу и швыряет ее под ноги. — Лучше поешь немного. Сегодня уж давай без тренировки. Все равно уже поздно. Отдохни. Заодно руки подживут, — он слышит, как Тихиро смущенно вздыхает, явно не желавший признаваться, что он ранен. — Иногда полезно делать перерывы. — Но у меня нет времени. Я должен скорее научиться. Отомстить. Жаль, думает Самура, что не Сиба нашел Тихиро первым. Наверное, Сиба сумел бы его отговорить. Хотя нет — он такой же дурак, тоже повелся бы на разговоры о мести, а все потому, что он и сам наверняка ее жаждет. И по ним видно было, что Сиба заботится о Тихиро… вряд ли бы он ему отказал. Но у Самуры нет выбора. Либо он, либо «Камунаби». И он не хочет отдавать ребенка на растерзание голодным волкам. Он сидит молча, пока Тихиро ест. Совсем немного, как птичка. Мальчика явно гложет интерес. — У Вас правда есть дочь? — Да, — он вспоминает улыбки Иори. Не вид их, но звучание ее голоса. — Вы бы друг другу понравились… Помнишь, я говорил? Она чуть младше. Ты родился в самый конец войны, а она — после. — А я думал, Вы против мирских удовольствий. От неожиданности Самура начинает смеяться. — Ты бы хоть постеснялся! — он улыбается, потому что такой Тихиро ему по душе больше, чем умирающая тень. — Это уже потом я принял все эти обеты… Но в чистой любви нет ничего плохого. Все зависит от точки зрения. Надо быть… как бы это сказать… открытым к другому мировоззрению. В некоторых религиях позволяется заводить семью, даже поощряется. Хотя я, конечно, буддист. И следуешь ли ты догматам, Самура, или же просто называешь себя так, скрывая убийцу за маской святого? С другой стороны, даже самый смиренный монах может отличаться от собрата. Ода Нобунага воевал с вполне конкретными монахами, и те были крайне жестоки. Надо быть открытым к чужим точкам зрения, но одну он никогда не примет — что тот кошмар был оправдан хоть чем-то. — Моя жена… моя бывшая жена, она была медсестрой в госпитале. Хочешь верь или нет, но я никогда ее не видел. Тихиро склоняет голову набок. Слышно по шороху волос. — Вы уже тогда ослепли? — Я попал в госпиталь, потому что вырезал себе глаза. Потому он никогда не видел дочку. Может, так даже лучше — что и жены не видел, потому что цеплялся бы потом за ее красоту, а так у них была быстрая и несчастная, но вполне искренняя любовь. Жалко, что из него не вышел муж и отец. Но теперь жене и дочери будет лучше. Незачем им жить под одной крышей с убийцей. Он сказал ей тогда на прощание — прости, ты прекрасная женщина. Просто я не человек, а демон. Она разозлилась, но не из-за прощания, а потому, что он все еще винит себя. Жена, Рокухира, Сиба… Уруха… Вокруг слишком много людей, способных простить так много. Но так нельзя. — Вы любите Иори? Самура молчит немного. — Конечно. Только дурной родитель не будет любить свою кровиночку. Потом забирает пустую миску. — Поспи немного. Тебе будет полезно. Завтра, если почувствуешь себя лучше, снова вернемся к тренировке. Он поднимается на ноги и покидает комнату, слыша позади шорох. Кажется, Тихиро тянется к письму. Но Самуре все равно. Здравствуй, Самура Иори-сан. Меня зовут Тихиро. Так уж получилось, что я невольно стал учеником твоего отца в крепости, где его содержат. Я пишу тебе это письмо, потому что узнал, что он не отвечает на твои послания, хотя ты усердно присылаешь их раз за разом. Прости, пожалуйста, за то, что я невольно прочитал несколько из них, это вышло ненамеренно. Точнее я намеренно его прочел, но без злого умысла. Это письмо мне помогают доставить «Масуми», но я пишу его в тайне от твоего отца, потому что, думаю, Самура-сан разозлится на то, что я не только прочитал несколько твоих писем, но и делаю это без его позволения. И снова извини. Пожалуйста, не думай, что твой отец тебя позабыл или игнорирует намеренно. Я думаю, его гложет чувство вины, и, отдалившись от тебя, он решил таким образом оградить тебя от своего «дурного», по его мнению, влияния. Думаю, тут мы с тобой согласимся — Самура-сан не злодей. Он сильно винит себя, но я не вижу, что он — плохой человек, как бы не утверждал обратного. Он не хочет, чтобы ты думала о нем или вообще вспоминала, потому игнорирует твои письма, но он просит отряд его охраны зачитывать их, потому что он тоже по тебе скучает. Потому я тебе и пишу. Он не пишет в ответ, но очень хочет. не злись на него, пожалуйста. Он делает это потому, что плохо себя чувствует. Я хорошо его понимаю… Но он ни в коем случае не игнорирует тебя потому, что больше не любит. Думаю, Самура-сан любит тебя больше всей своей жизни. Я считаю, что он поступает глупо, отдаляясь от тебя. Именно поэтому ты читаешь это письмо. Надеюсь, ты не обидишься на него. И еще раз прости за то, что случайно прочитал твои письма. У тебя очень красивый почерк. С уважением, Рокухира Тихиро. Привет, Тихиро-кун! Меня зовут Самура Иори. Спасибо большое за твое письмо! Я не знала, что папа взял себе нового ученика, он рассказывал только про Уруху-сана. Я рада, что он сейчас не один! И ничего страшного, что ты прочел мои письма! Надеюсь, они не показались тебе слишком нудным или сопливыми, потому что я писала первое, что придет в голову. Но я очень рада услышать, что папа меня не забыл! Он и раньше часто винил себя, но я не была уверена, в этом ли проблема в этот раз… Надеюсь, папа прекратит обвинять себя в том, что тогда сделал. Я нисколечко не считаю его плохим человеком. Разве что иногда его привычка держать сигарету в зубах меня раздражала. Но разве это плохо? Нет, конечно, это плохо — курить. А он не курит! И это не делает его плохим человеком. Надеюсь, папа не очень строг к тебе! Он довольно жестокий учитель. Но я верю, что с учеником под боком ему будет получше. Ты из храма, где его держат? Ты можешь не говорить, если это запрещено. Если ты мне не ответишь — я пойму, что больше тебе не разрешают писать. Не кори себя! Но спасибо большое за то, что написал мне! Теперь мне немного спокойней. И передавай папе привет, если тебе не сложно! Хотя тогда он сразу поймет, что ты мне писал… Но все равно не будь к нему строг! Сколько тебе лет, если это не секрет? Спасибо! С уважением, Самура Иори P.S. У тебя фамилия, прямо как у папиного друга-кузнеца. Как любопытно! Здравствуй, Самура-сан. Это последнее письмо, которое мне разрешили тебе отправить. «Масуми» говорят, что доставлять их тайком очень сложно. Я очень рад, что ты не злишься на то, что я прочел твои письма. К сожалению, Самура-сан все еще ходит с незажженной сигаретой, и я не думаю, что я сумею его отучить. Я уже пытался отговорить одного курильщика в детстве бросить, и ничем это не обернулось. Сейчас мне пятнадцать лет. Насколько я понял, мы почти ровесники. Да, моя фамилия Рокухира, и Рокухира Кунисигэ, друг Самуры-сана, был моим отцом. К сожалению, его убили, и потому меня тренирует Самура-сан. Не переживай. Все уже в порядке. «Масуми» сказали, что это опасная информация, потому, если не сложно, сожги письмо после прочтения. Ты права о том, что он суровый учитель. Но, думаю, так даже лучше. Если бы он был мягче на тренировках, я бы совсем расклеился. Но благодаря Самуре-сану я наконец-то начинаю постигать путь меча. Прости, если это письмо звучит немного скованно. Я никогда не писал писем кому-то. Честно говоря, у меня никогда не было знакомых моего возраста. Надеюсь, я пишу не слишком ужасно. Еще раз спасибо за то, что не разозлилась на меня за прочтение твоих писем. Я рад, что вы с Самурой-саном друг друга любите. Мне даже немного завидно. Желаю тебе удачи. И поменьше переживаний. С уважением, Рокухира Тихиро. P.S. я украл его сигарету и вкладываю ее в письмо. Надеюсь, ее ужасный запах немного напомнит тебе о Самуре-сане. (_)______________________)__)____) Азами сообщает, что, наконец-то, они договариваются с руководством о возможности допуска Сибы внутрь. Проходит полгода, и на дворе все еще стоит зима. Удивительно, что не тянут дольше, но в то же время поразительно, что им требуется столько времени на столь простое согласование, ведь Сиба — их бывший коллега, проверенное лицо, уж кому, а ему доверять можно. Они не виделись с момента той короткой встречи на фестивале. Самому Самуре все равно, но он знает, что для Тихиро это будет важно, и, чтобы не мучить мальчика томительным ожиданием, он просит никого не говорить ему. Пуст будет сюрприз, если Сиба все же сюда прибудет, а если нет — то разочарования не случится. «Масуми» явно не понимают, зачем нужны такие трудности, но подчиняются, и, вот, в назначенный день, он наконец слышит, как Моку вместе с Сибой телепортируется на площадку рядом с храмом. Они с Тихиро тренируются во дворе. Пока что сессии не очень долгие; головная боль была предвестником болезни, неожиданной и для самого Тихиро, который, по своим словам, болел лишь в детстве. Настолько стресс разъел его нутро, настолько крепкий ранее организм оказался ослаблен. Иори, в отличие от него, болела часто, потому Самура знал, что делать. Он сидел рядом с Тихиро, держа его руку, рассказывал вещи из прошлого, что не вызовут кошмаров. Жизни таких детей вы должны были защищать в войну, но, в итоге… Тихиро стал сиротой только по его, Самуры, вине. И он же делает из него монстра, как случилось с Урухой… Где проходит та тонкая грань между «защитой» и «рождением нового монстра»? Самура не может отказаться тренировать Тихиро, потому что тогда до него доберется руководство. Но если он не откажется, то натренирует нового грешника, ослепленного своей утратой. Прошло всего полгода, и пока что они не перешли опасную грань — убийство любого живого существа — но все к этому и ведет. Отступать некуда. Самура оказался на перекрестке, где оба выбора приведут к проблемам. Но пока Тихиро рядом с ним, он сможет его контролировать. Сможет оградить от собственных ошибок, от руководства, от Юры. А если Сиба будет рядом тоже, то, может, появится больше шансов сохранить наследие Рокухиры чистым. В храме Сибе запрещают использовать свое чародейство, потому что вокруг наложен барьер. Он несется по коридорам, и Самура слышит его издалека, но не Тихиро. Тот сейчас отбивает его простейшие атаки с повязкой на глазах — Самура учит его ориентироваться на слух, это может пригодиться в дальнейшем, он сосредоточен на тренировке, и потому, когда Сиба все же вылетает на площадку, весь взъерошенный и потный, сначала Тихиро не понимает, кто это, даже не реагирует, его вынуждает стянуть повязку с глаз лишь то, что Самура останавливается. Он удивленно смотрит назад, туда, где стоит Сиба, замерший с выражением паники и радости на лице (так Самура себе представляет, хотя он знает Сибу, и потому может вообразить, как тот выглядит), а потом ошеломленно бормочет: — Сиба-сан. — Тихиро! Даже без телепортации Сиба достигает Тихиро за считаные секунды. Он сгребает его в объятия, отчего Тихиро от неожиданности роняет боккэн на землю, утыкается мальчику в плечо носом, всхлипывает, и Самура думает — вот такой ты на самом деле, никакой ты не жестокий убийца. Ему снова хочется курить. Он отворачивается прочь, давая Тихиро и Сибе столь нужное единение, хотя уж кого, а его стесняться они не будут. Во-первых, оба его хорошо знают, во-вторых — чего он там увидит-то? Но услышит. Сиба падает на колени, забывая про снег. Он продолжает стискивать Тихиро в объятиях, а тот вцепляется ему в одежду. Хорошо, что Сиба тут. С Сибой Тихиро почувствует себя лучше. Они пусть и знакомы, но кроме Самуры все люди для него тут — чужаки, пусть и «Масуми» завоевали его доверие. Самуры слышит шорох одежды. Ему легко представить, как Сиба гладит мальчика по волосам, как продолжает прижимать к себе, как сокровище, за которым он не уследил. Сейчас он, обычно страшный боец, готов показать искренние эмоции. — Боже мой… Я так волновался… Прости меня, Тихиро… Я так виноват. Тихиро ничего ему не отвечает. Его дыхание спокойно. Наверное, он просто счастлив. — Если бы я только успел раньше… Если бы только… Я так рад, что ты жив. Что эти чертовы старики тебе не навредили, — видимо, он смотрит на Самуру. — Он хорошо с тобой обращался? Этот вопрос задан шепотом, но Сиба наверняка знает, что Самура его слышит. Он кривит губы в ухмылке, качает головой, потому что знает ответ. Тихиро так же осторожно произносит: — Самура-сан мне очень помог. — Правда? Слепой пенек на что-то сгодился? — Сиба, постыдился бы при ребенке. Наши склоки на потом можем оставить. Сиба тихо фыркает, а затем снова прижимает к себе Тихиро, будто тому не пятнадцать вовсе, а лет пять, потому что для них, взрослых, дети навсегда останутся крошечными беззащитными созданиями, как много лет бы не прошло. Но почему нет? Хоть кто-то близкий у него остался. Приятно знать, что у Сибы еще не высохло сердце, что он пусть и остался псиной семьи Рокухира, но делает это искренне. Что готов ради мальчика, сына своего друга, на все, будто тот его ребенок. Он все продолжает шептать извинения, а Тихиро — говорить ему, что все в порядке, и Самура решает покинуть их, оставив наедине. Он машет рукой, и с крыши, ранее невидимый, за ним спрыгивает Ро, явно не желающий оставлять спонтанного гостя без внимания. Но эта сцена не для них. Они в ней чужаки. Самура воображает себе, что было бы, прибудь сюда Иори. Наверное, он тоже бы обнял ее, поцеловал бы в лоб, не захотел бы отпускать, хотя ей лучше подальше от него — убийцы, мясника. Он вспоминает Уруху. Первые бои в войну. Первые раны. Как сидел рядом с его постелью, когда тому чуть не рассекло плечо, как тяжело Уруха дышал. Помнит его разметавшиеся по подушке волосы, бледную и липкую от пота кожу, как Уруха смотрел на него с благодарностью, ведь он доверяет Самура и поныне, и, наверное, лишь смерть Рокухиры не дает ему взять себя в руки и написать ему очередное дурацкое письмо, в котором он пытается его поддержать. Будет ли так с ним и Тихиро? Будет ли так с Сибой и Тихиро? Нет, думает Самура. Сиба готов принять Тихиро любым. Он готов спуститься за ним в самый ад. Самура же не обладает такой возможностью. Уруха был взращен им, выточен из камня, сделан убийцей и богом войны, какими были все они шестеро, и настало время этим богам умереть. Он с усилием стирает из мыслей образ Урухи, который говорит ему — спасибо, Самура-сан, потому что в какой-то момент этот облик начинает сливаться с голосом Тихиро. Прости, Йодзи. Я тебя породил — я же лишу тебя жизни. Он отменяет тренировки до конца дня. Сиба возится с Тихиро; не хочется их подслушивать, но Сиба никогда не умел говорить тихо. Он спрашивает, как у того дела в храме (не уточняя про вообще, потому что ответ очевиден), интересуется про самочувствие. Он не отходит от мальчика ни на шаг, словно псина, которая наконец-то нашла своего хозяина, и Самура думает — лучше бы Сиба нашел Тихиро раньше, а не руководство, лучше бы… Но поздно размышлять о несбывшемся. Он лишь представляет себе, как Сиба становится на одно колено, чтобы быть ниже Тихиро, смотрит ему в глаза, а потом извиняется дрожащим голосом, и у Тихиро глаза тоже на мокром месте, пусть он и старался сдерживать эмоции в себе. В одиночестве он сидит на тренировочной площадке. Давно он не надевал тренировочные одежды. Почти позабылось. Когда сзади раздаются шаги, он достает пачку сигарет и протягивает ее в сторону, и Сиба (конечно же это Сиба) садится рядом с ним и хватает ее, потом закуривает. Самуре хочется присоединиться, но он просто сжимает зубами сигарету. Вдвоем они смотрят вперед. Ну, как смотрят. Самура может лишь воображать. Окружение, лежащий на земле снег. Как ветер развивает волосы Сибы. — Спасибо, — говорит он, и Самура просто пожимает плечами. — За что? Я ничего не сделал. — Ты за ним присмотрел. Не дал ему… совершить глупость. В больнице у него пару раз случались… ситуации. Но сейчас он выглядит хорошо. Я боялся, что он совсем захиреет. Или что чокнется. Один, в незнакомом месте… — Сиба, у меня есть дочь. Я умею обращаться с детьми. — Я знаю. Я просто благодарен… Прости, мысли путаются. Неприятно сосет под ложечкой. Хорошо было бы встретить Иори. Обнять ее, сказать, как сильно он любит ее, свою кровиночку. Чистую светлую девочку, несущую в себе его проклятую кровь. Но Иори не стоит его видеть. Она должна забыть своего отца, чтобы потом ей жилось лучше. Но как же ему хочется… хочется очутиться рядом с ней, упасть на колени, поцеловать в висок. Услышать мелодию ее голоса еще раз. Как Сиба с Тихиро. Но Тихиро уже затянут в этот ядовитый водоворот. Ему вспоминаются часы, проведенные рядом с ним. Ощущение шрама под пальцами. Запах слез. Если бы Самура мог, если бы не был заперт в этой сраной крепости и не ощущал довлеющего чувства вины, он бы забрал Тихиро к себе. Да даже если бы жил один. Сиба всю жизнь прожил бобылем, куда ему доверят ребенка? А Самура умеет даже пеленки менять. С подростком как-нибудь бы да справился. Было бы хорошо. Он чувствует, что Сиба пододвигается ближе. — Это и есть седьмой меч? — Ты его не видел? — Мне не дали, — судя по голосу, он криво улыбается. — Меня вообще почти никуда не пускали, потому что для «Камунаби» я теперь чужак. Даже Тихиро дали увидеть только один раз. Сраная секретность… Ублюдки! — Радуйся, что они не решились убить его. — Если бы согласились — мы бы с Азами устроили там резню, и плевать, что было бы дальше. — Все тяготеешь к экстремальным методам?.. А ты, Самура — нет? Ты разве не согласился работать с Юрой, что убил Рокухиру, что оставил мальчика, о котором ты сейчас заботишься, сиротой, с ранеными душой и телом? Что ты, двуличная мразь, можешь знать об экстремальных методах? Ты дал жизнь ребенку, забрав сотни жизни таких же детей. Ты обучаешь сына своего друга искусству убийства, потакаешь его желанию мести. Ты желаешь убить своего ученика, просто следовавшего за тобой. Потому Самура больше не дополняет. Он вынимает незажженную сигарету изо рта, убирая ее в карман, а потом подставляет лицо холодному зимнему ветру. Он будет рад все это закончить. Поставить точку в этой мерзкой истории. Он убьет бывших товарищей, очистит их имена собственной же кровью, уничтожит «Хисяку» и отомстит за Рокухиру. А потом убьет себя. И пусть его имя будет забыто в истории… все в порядке. Главное, что он поступит верно. — Я знаю Тихиро еще с того времени, когда он был мелким карапузом. Ради него я и весь мир предам. — Все еще играешься в ручную псину Рокухиры?.. — Сиба поворачивается к нему, слышно по дыханию. Но молчит, и Самура кашляюще смеется. — Мне тоже его жаль. Я не хочу его тренировать, но если я откажусь, то в дело вступятся боссы. Выбора нет. Ты оправдываешься перед ним? Сибе все равно. Ты должен это понимать. — Я понимаю. Я не злюсь. Не врет. Дыхание не меняется. Голос звучит ровно. И правда не злится. — Спасибо. Еще раз. — Я уже сказал тебе — я ничего не сделал. — Я знаю, что ты сбежал от семьи. И подозреваю, что ты наверняка все время вспоминаешь дочь. Это тяжело. — Забери Тихиро ты, то вспоминал бы Рокухиру. — Несомненно, — по голосу Сиба улыбается. — Но выбора бы не было. Надо вытащить его отсюда. Плюнуть на все запреты… — Тут стоит барьер. — Плевать. Я взломаю. Не хочу, чтобы жизнь Тихиро висела на волоске. Такой безрассудный. Самура медленно качает головой. — За вами будет охотиться весь свет. — Плевать! Зато он не будет игрушкой в руках у стариков! Я найду способ обеспечить ему нормальную жизнь! Он за наше дерьмо не в ответе! Сам всему его научу, и… — Не торопись, — внезапно даже для себя произносит он. — Если у Тихиро есть магический меч, кто-то должен научить его им пользоваться. И я сомневаюсь, что ты владеешь катаной, — Сиба замолкает, пристыженный, потому что это так. — Будет безопасней, если пока он побудет здесь. Я научу его искусству меча, а потом… Потом я что-нибудь придумаю. Юра начнет действовать активно лишь в тот момент, когда полностью снимет все печати с шестого клинка, а когда он это сделает — то начнет атаки на крепости, и у Самуры будет возможность отсюда выбраться, воспользовавшись сумятицей. Они вернут ему меч, потому что у них не будет выбора. И тогда Самура со всем закончит. Не станет вынуждать Тихиро принимать их грех. Дети не должны повторять их ошибок. Он закончит дело, а Тихиро сможет зажить, как нормальный ребенок. Никто не будет гоняться за ним из-за контракта. Самура не позволит. Он убьет всех, кто знает об этом, и кто может нанести ему вред. Да. Так будет правильно. Рядом щелкает зажигалка. Сиба уже курит. Он делает так, когда о чем-то глубоко задумывается. — Тебя что-то гложет. Опять. — Меня что-то гложет с войны, — улыбается Самура. — Да. Я помню. Но сейчас — особенно. У Сибы нюх, как у собаки. Он всегда все понимает. Всегда все чувствует. Нет смысла с ним секретничать, он — старый друг. Разумеется, рассказывать ему все тоже нельзя, но Самура умеет быть избирательным в своих словах. Он проводит ладонью по лицу, чувствуя под пальцами текстуру шрама на коже, потом выдыхает. — Я не хочу, чтобы в рядах нас, шести мясников, появился седьмой. Но руководству наплевать… Они готовы принести в жертву детскую жизнь, создать идеального солдата, а все потому, что защищают нас, пятерых преступников. При нормальном сценарии они бы договорились с «Хисяку», убили бы нас следом, а потом — уничтожили бы яблоко раздора. Признаться, мне хочется их убить. Может, кроме Азами. Но Азами — такая же послушная псина правительства… Думаешь, я лицемер? Сиба шумно вздыхает. — Да нет. Думаю, тут я с тобой солидарен. — Я бы и себя убил. Просто им назло. Но не могу. Пока Юра не начнет действовать… — Я тебе говорил, что тебе стоит прекратить винить себя, — доносится рядом уставший голос Сибы. — Мы действовали по приказу. Это не ты принял то решение. — Я исполнил его. На моих руках та кровь. — Тупость, — судя по голосу, Сиба начинает злиться. — Зря ты развелся, хотя если ты так и продолжал бубнить себе под нос о том, какой ты ужасный, то понимаю, почему твоя жена согласилась уйти... Помнишь? Мы с Урухой навещали тебя тогда… после рождения дочки. Я помню тебя. Такой же задолбавшийся, уставший, зато с младенчиком в руках, над которым ты порхал, лишь бы она не заплакала. Я тогда подумал, что ты наконец-то пережил свои кошмары. Тебе надо было сосредоточиться на дочке. Стать тем раздражающим типом папаш, которые ни одного пацана к своим девочкам не пускают. Нельзя год за годом думать об одном и том же. — Будто тебя не мучают кошмары. — Мучают, — не отрицает Сиба. — Но это не изменит прошлое. Никого не оживит. Я хочу выстроить будущее, в котором не надо будет париться из-за такой херни, и особенно — детям. И тебе бы подумать о том же. О дочке своей. Если боишься или стыдно, то хотя бы поработай с Тихиро. Ему нужна помощь… А мне тут явно долго находиться не дадут, потому что у нас с руководством взаимная неприязнь. Но Тихиро тебе доверяет. Хотя он достаточно знает. — Достаточно? Он знает про наш грех? — Нет. Пауза. — Но, думаю, он догадывается, что история несколько красивей, чем реальность. Так что, дружище… помни про это, хорошо? Ради чего мы сражались. Не сам грех, но следствие. Сиба с кряхтением поднимается на ноги, а потом подходит к нему. Сует в руки пачку сигарет, но в последний момент хватает его за ладонь и встряхивает, и Самура вспоминает их встречу на фронте, когда Сиба точно так же встряхнул его руку. То был далекий фронт, мелкий отряд одного сварливого командира, с трудом принявшего чародейство как явление. Тоже стояла зима. Самура навещал Рокухиру, чтобы тот осмотрел его клинок, и Сиба был там, его верная цепная псина, только тогда он был ранен, так сильно, что был отстранен от боевых действий. Он выполз из медпалатки лишь для приветствия, и Самура помнил его лицо — почти зеленое. Он подумал о том, на кой ляд они все это делают, если руководство не бережет самые ценные свои активы, но Сиба сказал ему тогда — я так рад, что мы делаем что-то ради будущего. Даже сдохнуть не жалко. И Самура подумал, что да, они сражаются за хорошую идею… за что-то великое… А потом… Самура просто криво улыбается в ответ, ничего не говоря. Он встает следом, и Сиба, кокетливо шаркая ножкой, уже тише добавляет: — Но сегодня я у тебя Тихиро украду. Хочу побыть с ним подольше. Без обид? — Да какие обиды. Сиба сбегает, и Самура провожает его взглядом, воображая, что тот опять находит Тихиро в храме, как опять впивается в него объятиями, больше не желая терять, и Тихиро поддается, будто крольчонок перед волком, потому что Сиба — часть его прошлого, где он был обычным ребенком. Сиба любит этого мальчика. Не своего сына, но любит так, будто они связаны кровью. Он общался с ним все пятнадцать лет, был рядом, смотрел, как тот рос. Сибу тоже гнетут воспоминания… но он отрекся от вины и отдал всего себя Тихиро, сыну своего друга, и Тихиро любит его в ответ так же, как любил отца, потому что, несмотря на разную кровь, они все равно что семья. Иори… Хорошо было бы встретить Иори… Он задумывается, а потом замахивается и швыряет пачку сигарет куда-то далеко, не запоминая, и уходит с площадки прочь. Наступает весна, потом — лето. Дело доходит до августа, и Самура понимает — почти год пролетел с момента, как умер Рокухира. В одном Сиба оказывается прав. Тихиро — золото, а не ребенок. С ним под боком спокойней, Самуре некогда думать про прошлое, потому что он, как бы парадоксально это не звучало, он обязан заниматься будущим, от этого самого прошлого и зависящее — он учит Тихиро не только мечу, но и просто как сражаться, иногда наблюдает за тем, как это делают «Масуми». Отряд ниндзя, кажется, питает к Тихиро особую симпатию, и это намного лучше, чем если бы они носились вокруг него. Самуре эта опека к черту не сдалась, не стоит им, молодым, так заботиться о старике, который пролил столько крови, но Тихиро — другое дело. Они делают с ним что угодно, не только учат драться. С Суми, например, они готовят, делясь рецептами. Тихиро явно гнетет, что он не рыщет в поисках информации, но его осаживает знание, что этим занимается Сиба, который, будто неспящий призрак, ищет следы врагов. Иронично, думает Самура. Но ничего страшного. Пусть прячутся, зная, что по их следам бежит ручная ищейка Рокухиры. А Самура сам со всем закончит. Не даст детям подобным Иори и Тихиро обагрить руки кровью. Не даст истории Урухи повториться. Наступает одиннадцатое августа. Самура ждет эту дату заранее. Он без понятия, что дарить Тихиро, но Сиба говорит ему не слишком задумываться, дескать, Тихиро — ребенок неприхотливый, ему будет достаточно и простых поздравлений, особенно сейчас. Он просит лишь одно, побыть с ним рядом, потому что, кажется, Сибу в августе в крепость не впустят. Тот злится, конечно, но ничего поделать не может. Его бунт может закончиться плохо для Тихиро. — С днем рождения! Звук конфетти на вкус Самуры слишком громкий, но он терпит, потому что «Масуми», судорожно муштровавшие интернет с вопросом, как празднуют дни рождения, готовятся изо всех сил. Тихиро, только входящий на кухню, замирает, как вкопанный, забывая даже про то, что у него на голове висят цветные бумажки. Он смотрит на них в шоке. Самура, впрочем, может это лишь представлять, потому что слышит шепотки Ро и Моку. Он решает выступить вперед, потому что ниндзя понятия не имею, как разрядить обстановку, кладет руку Тихиро на плечо, а потом громким шепотом шипит: — Мы пытались испечь небольшой торт. — Пытались? — Тихиро будто оживает, и Ро рядом обреченно вздыхает. — Несколько раз сожгли. — Не стоило… Но спасибо. Первый день рождения без отца… Это тяжело. Но Самура пытается придать себе облик дурашливого учителя. Он хватает Тихиро за лицо, шутливо ругается с Ро, даже пытается умыкнуть кусок торта, все, чтобы день взросления Тихиро — теперь ему шестнадцать — прошел весело, без мыслей о том, что отца рядом больше нет. Как же так, Рокухира, думает про себя Самура, когда смеется над нелепой попыткой Моку изобразить что-то смешное. Ты ведь наверняка знал, что за тобой придут. Неужели твоим подарком на день рождения сыну было средство самозащиты, каким оказался седьмой магический клинок? Но пути творцов и гении неисповедимы. Под конец дня он и сам выматывается от этой странной игры, что уж говорить про Тихиро, чьи дни рождения до этого наверняка проходили спокойней. Он нормально реагирует на то, что Сиба не может быть здесь, и в целом скорее нормально воспринимает весь этот сюрприз, даже дурацкий торт. Его голос звучит спокойно, но в нем проскакивают нотки радости, даже скромные улыбки. Они с «Масуми» постарались на славу. Хорошо, что это окупилось. За это Сиба будет должен Самуре… а черт его знает, если Самура не курит и не пьет, и даже порно не читает. Пусть сам что-то придумает. Под вечер они расходятся, но Самура не хочет оставлять Тихиро одного, все, как и просил Сиба. Он-то прекрасно знает, как страшные мысли могут настигнуть наедине. Найти мальчика легко. Тот сидит на тренировочной площадке, в хорошо известном ему месте, слушает стрекот цикад. Когда Самура шаркающим шагом подходит к нему, то Тихиро оборачивается. Интересно, как он сейчас на него смотрит… Когда Самура с кряхтением опускается на скамью рядом, он призывно похлопывает ладонью по месту рядом с собой. Тихиро — послушный ребенок (неудивительно, что у Рокухиры никогда не было с ним проблем). Он опускается рядом, а когда Самура кладет руку ему на плечо, то льнется ближе. Конечно же сегодня он вспоминает отца, потому что они делают все то, что сделал бы Рокухира. Конечно же ему одиноко. Но Самура — родитель без ребенка. Он может помочь сыну без отца. Не смог вырастить Иори, как нормальный человек, не смог не дать Урухе стать монстром, таким же, как и он сам. Надо постараться хоть с Тихиро. У Тихиро больше никого не осталось… — Как тебе день рождения? — Спасибо. Было хорошо. Голос слегка хрипловат, но звучит искренне. Самура касается его волос, не задевая шрама. Когда Тихиро только прибыл сюда, то волосы у него были совсем короткие, но сейчас он сильно оброс. Надо бы его постричь… К сожалению, даже себя он не стрижет, оставляя это на «Масуми». У него мягкие приятные волосы. Ему вспоминается, как он точно так же сидел рядом с Урухой, когда они заняли безымянную высоту, тогда, на войне. Уруха не сразу стал тем бойцом, кто вошел в пантеон их, богов войны. Он был обычным юнцом, которого швырнули в поле битвы. Самуре не знает, как помочь Тихиро. Но он помнит, как помогал Урухе. Представь, что это он перед тобой. У них одинаково длинные волосы сейчас. Будь с ним откровенней, как был тогда, на войне. Йодзи. — Тихиро. Подросток поднимает на него глаза. Самура чувствует его пристальный взгляд, даже будучи слепцом. Так на него смотрел Уруха, щуря свои яркие зеленые глаза. Цвет изумруда. Тихиро унаследовал цвет отца, два рубина. Дети, которых ему даровала судьба, будто не ограненные драгоценности. Уруху он превратил в убийцу. Ошибся. — Я не хочу, чтобы ты стал убийцей. Его пальцы касаются шрама, уродливого пятна на юном красивом лице. Будто кусок мяса срезали. Тихиро уже шестнадцать, но Самура все еще помнит его на два года младше. Для него он останется ребенком, даже если повзрослеет… Тихиро не отстраняет его руку, это — символ доверия. Самура воображает себе, как Тихиро перед ним жмурится, но видит лишь Йодзи. Йодзи, Йодзи, Йодзи. Моя самая первая ошибка. Я был тогда восемнадцатилетним юнцом, а ты только попал к нам в додзе. Я помню, как мы тренировались вдвоем, и как ты повторял мои движения. Как звонко переливалась мелодия твоего смеха. Ты имитировал следы на глазах, повторяя за своей матерью, а я видел в этой алой краске лишь кровь. Страшные шрамы оставила на его теле война. Страшный грех возложила она (и Самура) на его душу. — Оставь это мне. Я убью их всех. — Но Вас надо защищать. У Вас нет меча. — Это не проблема, — хрипит Самура. Мальчику не стоит знать про Юру и сделку. Самура ему не скажет. Да, порой ложь необходима во благо. Но Самура исправит этот свой грех. Он искупит его кровью. — Я найду способ. Это легко. Но не следуй этому пути. — Но я не могу просто сидеть тут, пока эти люди там, живы! — голос Йодзи звенит в его ушах, будто колокольчик. — Они убили моего папу! Я должен отомстить! Убить их всех! Они, — звон начинает дрожать, — забрали у меня все! — Я отомщу за тебя. Искуплю все грехи… Не стоит тебе туда лезть. Не становись грешником вроде меня. — Я не могу сидеть на месте! — Пожалуйста, Йодзи… Йодзи… Рука Самуры ложится на затылок своего ученика и прижимает к себе. Они снова в додзе. Солнце светит сквозь бумажные стены, отчего видно витающую в воздухе пыль. Прости меня, Йодзи. Мне не стоило слушать тебя тогда и брать с собой на знакомство с Рокухирой. Он не увидел бы тебя и не узрел в тебе твой талант, ты остался бы чистым, словно распустившийся после снега первый цветок. Я так виноват, я так виноват… Если бы я только мог, то вычеркнул бы тебя из истории, но ты был частью нашей грязной тайны. Я не могу отпустить тебя, потому что все мы должны сложить головы во имя честного будущего, чтобы дети, подобные Иори и Тихиро, могли жить дальше. Прости меня, прости меня… — Я убью «Хисяку», — бормочет он, гладя мягкие волосы. Йодзи едва слышно дышит, цепляясь ему за одежду. — Я позволю им раскрыть страшную тайну, которую мы скрыли, но потом я убью каждого из них за то, что они сделали с тобой. Я убью их, я убью остальных мечников за тот грех, который мы скрыли, а потом раскрою обществу глаза на наши деяния, на то, как мы испоганили созданные с чистым умыслом клинки Рокухиры… Убью себя следом, ведь так будет справедливо. Прости меня, Йодзи. Это моя вина, как твоего учителя… Я должен был не дать тебе тогда взять в руки «Кумеюри». Должен был позволить тебе остаться чистым. И погибнуть в огне войны, как все ученики нашего проклятого додзе. Лишь они выжили, два самых страшных мясника, опозорили имя Сиракаи Ицуо. Прости меня, Тихиро. Я — не кузнец. Я не должен ковать оружие, но именно его я из тебя и делаю. Как когда-то давно я слепил из Йодзи убийцу, так теперь творю и тебя. Я не должен этого допустить. — Самура-сан. Тонкие пальцы касаются его лица, стирая слезы с ресниц. Мелодичный звон голоса шепчет на ухо: — Не ругайте себя, Самура-сан. Вы — не злодей. — Ты добрый ребенок, Йодзи. — Это — не доброта, — руки обвивают его шею крепче, и Самура снова прижимает призрака своего ученика к себе, нечто светлое и утраченное, испорченное его же руками. — Злодей бы ни за что не признался в том, что сделал что-то против. А Вы до сих пор вините себя. Не надо, Самура-сан. Не убивайте себя. И других… не надо. Я Вам не сын, а Вы все равно обо мне так заботитесь. Вы теперь не один. Когда Самура моргает, то вокруг снова темнота. Тихиро продолжает обвивать его шею, а он — прижимать его к себе, мальчика без отца, который видит в нем свое спасение сейчас, ведь Сиба где-то далеко, а больше у него никого и не осталось. Он хочет мести, но может остановиться. Тихиро — это тот, кем, наверное, Самура мог быть, если бы не ужасающее чувство вины. Потому мальчик его и понимает, потому что они — одинаковы. Только Самура заперся в себе, а Тихиро все еще тянется к другим. — Не умирайте, — юный голос дрожит, и Самура слышит испуг. — Хватит смертей. Пожалуйста. Я не хочу потерять еще и вас, вот что он говорит. — Прости меня, Тихиро. Не лучшее завершение твоего дня рождения. — Пообещайте, — обрывает он. — Пообещайте, что не убьете себя! Что мы попытаемся преодолеть все вместе! Пожалуйста, Самура-сан! И тогда это будет замечательный день рождения. Что — преодолеть? Но Самура вспоминает Сибу. Его слова. Ему вспоминается Иори, вспоминается юный Уруха. Когда они вдвоем улыбаются, улыбки у них схожи — наверное, потому что он никогда не видел Иори, и может вспомнить лишь Уруху. Он перебирает волосы на голове ребенка, которого так неожиданно всучила ему судьба, потом утыкается носом ему в висок, в шрам. Последняя рана войны. Его грех, его вина. Он убьет Юру за то, что тот сломал одну маленькую жизнь. И, словно откровение этой ране, шепчет: — Хорошо, Тихиро. Давай попытаемся.