ХII

      В эту ночь, как и в сотни тысяч других таких же ночей, не спал, разве что, самый ленивый, ведь в семье Анисимовых большой и не менее шумный праздник - младшей дочери, белокурой и круглолицей Марте, исполнилось четырнадцать лет. Мягкие светлые локоны обрамляли румяное, словно у фарфоровой куколки, лицо; бледно-голубые глаза даже при таком скудном освещении казались невероятно яркими и светились от восторга, пока собравшиеся за большим, накрытым в лучших советских традициях, столом взрослые желали имениннице счастья, здоровья. Девушка сидела аккурат между своими родителями - Анастасией Прохоровной, женщиной старой, волевой закалки и Захаром Яковлевичем, человеком добродушным и сострадательным до глубины души - и, скромно сложив ладошки на коленях, благодарила каждого за сказанные слова. В небольшой передышке между рюмками, слово взяла тётя Дуся - старушка, напоминающая воздушный шар, в линялом халате и косынке, покрывающей большую часть жидких седых волос - и замолчали те, кто сидел за столом, и зазвенели приборы. Знававшие её долгое время посельчане затарахтели вилками и ложками, накладывая себе в тарелку побольше всего. Единственную на всё село в двадцать дворов повитуху уважали все, а также знали, что тётя Дуся любит толкать речь с чувством, с толком, с расстановкой, и пока она, причитая о быстротечности времени, задорно тараторила тост, из рук в руки ходили хрустальные блюда с соленьями, свежими салатами, рыбой, фруктами и жаренным мясом с крупными кольцами белого лука. У лампочки, висящей над столом, кружили белёсые мотыльки и, сгорая у горячего закопченного стекла, падали прямиком в налитые до краёв рюмки. За столом царила по-праздничному особая обстановка.              А где-то наверху, на чердаке, укрытом скатистой крышей дома, над всей праздничной суетой и радостью сидела девушка. Не такая утончённая, как её младшая сестра, но обладающая своей особой красотой - овальным, слегка вытянутым лицом с прямым носом и тёмными бровями вразлёт, угловато-худощавая - она, сложив ноги по-турецки, восседала на надувном матрасе, местами заклеенном изолентой. У замёрзших от ночного холода стоп кучковались тарелки с тем, что успела схватить девичья рука: свежие огурцы и помидоры, пучок петрушки, брынза, оливье, пару кусочков не самого прожаренного шашлыка и маленькая полтарашка закатанного яблочного сока. Маленький ночной пир был не очень хорош для желудка, но есть хотелось невероятно сильно. Тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь мутное крошечное окошко, падал на въерошенные волосы, отдающие яркой рыжиной, тёмные глаза в обрамлении густых ресниц метались от одной тарелки к другой, выбирая, что же съесть первым. Старая, давно поношенная футболка висела на худых плечах бесформенным мешком, очерчивая каждый позвонок, и собиралась складками у скрещенных бёдер.              Чердак - её вечное обиталище с самых ранних пор. Любое застолье заканчивалось грандиозным скандалом, пока родители не придумали, как указать старшей дочери своё место. Не поздоровалась с любезной и весёлой соседкой, которая в отсутствие матери кувыркается с отцом? Наказана. Ответила грубостью на вопрос о свадьбе и детишках? Наказана. Пытаешься толковать свою философию? Что ж...              "Сама виновата" - говорила матушка и её страшная, пугающая улыбка от уха до уха была последним, что видела Лада, прежде чем дверь на чердак закрывалась и маленькое пространство погружалось в кромешную тьму. Неокрепшая детская психика с остервенением рвалась наружу и скреблась в груди, где зарождались надрывные рыдания, переходящие в самые тихие, и оттого самые ужасные истерики. Тьма была осязаемой и тянулась своими щупальцами к тощему дрожащему тельцу, в ней виднелись монстры, готовые растерзать в любую секунду и Лада закрывала глаза, полные слёз несправедливости и обиды, до мельтешащих звёздочек. О, как же она любила наблюдать, как эти звёздочки под её веками сталкиваются и разбиваются на миллионы моргающих частичек; как они из полнейшего хаоса, словно в калейдоскопе, складываются в причудливые узоры! Совсем скоро темнота перестала пугать своей неизведанностью, а монстры оказались лишь слабыми отголосками той силы, что таилась в настоящем сумраке. Можно ли считать их друзьями?              "Однозначно, - подумала про себя Лада и, схватив наиболее прожаренный кусок мяса, вонзилась в него острыми зубами, - я смотрю во тьму, тьма смотрит на меня в ответ".              И с каких же пор затхлый уголок чердака стал ей роднее дома - большого, бревенчатого, с резным коньком на крыше и новенькими металлическими ливнёвками? Он возвышался над другими избами и землянками большой непоколибимой глыбой и стоял здесь не менее четырёх веков. Этот дом перешёл родителям от их родителей, а им - от родителей родителей. Отец часто порывался поменять абсолютно всё в покосившейся от времени избе, от изжившей себя палёной, закрученной синей изолентой, проводки, до скрипучих дощатых полов, но каждый раз натыкался на грозный взгляд Анастасии.              "Предать память предков - значит предать самого себя" - говорила матушка, смотря на застывшего в робости Захара из-под тонких бровей. Больше она не говорила ничего и, обычно, исчезала в сарае с жестяным ведром, где доила вредную и скверную характером козу Чернышку. Отец бежал за ней, разве что хвостом землю не мёл, и вскоре родители, немолодые, давно перешагнувшие порог зрелости люди, устало возвращались домой и, обнявшись, долго сидели на старом продавленном диване в просторной, но странно пустующей прихожей. Отец осторожно сжимал ладонью, мозолистой от тяжкого полевого труда и увитой вздутыми венами, маленькое плечико и заправлял за оттопыренное ухо постоянно торчащую прядь жёстких сухих волос, а матушка ложила голову с закрученной на затылке гулькой на худую грудь супруга. Время не щадит никого и родители, словно растения, посаженные в большие глинянные кадушки, постепенно сохли и клонились к земле под долгим палящем солнцем, но неизменно поднимались, находя немую поддержку друг в друге, чтобы затем вновь увять и прислониться к горячей земле. Их тесно сплетённый мирок защищал от сильного шквалистого ветра лишь единственный побег, взрощенный в любви и уюте. Таким побегом была Марта - слабая и духом, и телом, не умеющая сказать "нет" трусиха, во всём потакающая матери и отцу. Копия их обоих - русоволосая, голубоглазая, со вздёрнутым носиком и милейшей улыбкой - их гордость и радость, чего уж не сказать о Ладе - непохожей ни на мать, ни на отца, глупой своенравной девке, с угловатой мальчишеской фигурой и такими же дикими замашками. Позор всего рода.              Ладе шёл девятнадцатый год и ей, откровенно говоря, было плевать на мнение родителей о своей личности - слишком поздно поняли, что ситуация уходит из-под контроля, словно сыплющийся сквозь пальцы песок. Воспитание провалилось с треском, а наказания успешно игнорировались и из предполагаемых мук совести девушка извлекала для себя сплошную пользу - несколько часов тишины и покоя от безостановочно льющихся, словно из рога изобилия, упрёков и обвинений. Наверное, именно с той поры, когда тьма стала Ладе единственным другом, крохотный уголок под крышей и стал для неё самым родным местом на всём белом свете. Старые, погрыженные мышами картонные коробки со всяким старым хламом - детскими новогодними костюмами, сломанными игрушками и доверху набитые макулатурой - занимали большую часть пространства и складировались друг на друга, мешая проходу к единственному окну, где и обустроила своё обиталище Лада. Весь скромный быт умещался на старом блёклом паласе: слева стояла небольшая аккуратная тумбочка со сложенной на самом уголке стопкой тонких книг, у противоположной стенки на криво прибитых полках теснилась посуда - несколько тарелок, алюминиевая кружка, ложка, вилка и тупой, давно заржавевший нож, который отец совершенно случайно забыл во дворе, когда перерезал верёвку, стагивающую мешки, полные пшеницы, у самого верха. В небольшой коробке лежали девичьи вещи, но назвать их таковыми было трудно: совершенно разные размеры, покрой и структура ткани. Тельняшка отца, заштопанная подмышкой, старые штаны матушки, заношенная до дыр футболка Марты...              Матрас, залатанный от дыр всемогущей изолентой, был придвинут вплотную к стене с вырубленным маленьким окошком. Оттереть его было невозможно и девушка боялась, что если приложить чуть больше усилий, отмывая закопченное стекло, то оно попросту треснет под сильным напором. Приходилось довольствоваться самым малым, но это ли не лучше, чем совсем ничего? Лада, стараясь не зацепить ногой тарелки, аккуратно легла на спину. Взгляд тёмных глаз устремился к окну, вдаль, где на чёрном бархате неба перемигивались звёзды. Летом их было видно куда лучше - в жаркие ночи спать без открытого окна не представлялось возможным, но на дворе стоял конец августа: постепенно температура днём шла на спад, вечера становились холоднее, а зелень теряла свой сочный свет, наливаясь золотом. В мутное стекло свысока глядела Большая медведица.              Прошлое помнилось девушке смутно. Некоторые его отрывки могли всплыть в памяти чисто случайно или за работой, которой её нагружала матушка в отсутствие отца: перетащи, отнеси, забери, убери. Именно таким отрывком оказалось давно затёртое, словно старая засмотренная киноплёнка, воспоминание, которое Лада несла сквозь время с особым трепетом. Она была совсем маленькой - еле доставала до кованных перил на крыльце - когда отец, чьи плечи казались самым высоким местом во всём мире, а руки самой надёжной опорой, прикладываясь к бутылке ледяной воды и указывая пальцем в темнеющее небо, рассказывал легенды о звёздах и созвездиях. Полярная звезда, по свету которой моряки находили путь домой даже из самых гиблых мест, разлучённая со своим возлюбленным волей жестокой богини Геры Большая Медведица, глупая Кассиопея, разгневавшая нимф, и чуть не погубившая свою дочь Андромеду. Это было самое счастливое время и, смотря на небо через толстый слой запыленного стекла, Лада вспоминала его с щемящей болью в сердце.              Внезапно, в запертую на засов дверку, отделяющую чердак от всего остального дома, раздался оглушительный грохот. Девушка, напуганная внезапным нарушением её спокойствия, подскочила и, совсем забыв о стоящих у её ног тарелках, дёрнула стопой. Из гудящей прихожей доносилась громкая музыка, но именно в этот момент старый и глухой на левое ухо дед Михей решил поменять кассету. В тишине раздался звон битой посуды.              - Открывай, дрянь!              Дикий страх сковал юное тело. Лада, зажимая губы дрожащей ладонью, пялилась на осколки разбитой тарелки. Свежие помидоры, нарезанные аккуратными дольками, разлетелись по дощатому полу и смешались с крошечными кусками стекла. Девушка подскочила на ноги и бросилась к окну. Ржавые от постоянных дождей и морозов защёлки никак не поддавались дёрганным, но сильным движениям - из них сыпалась труха и крошки ссора, но они не открывались и мёртво стояли на месте. Тонкая дверца содрагалась от новых, куда более настойчивых ударов.              - Ну, - взмолилась Лада, заламывая брови в умоляющем жесте, всё отчаяннее дёргая задвижки, слыша, как голос матери становится всё более злым и ненавистным, - давай же!              В тот момент, когда матушка ворвалась на чердак, словно заведённый чёрт из табакерки, пыша страшным перегаром и, бешенно вращающимися глазами осматривая тёмную после яркого искусственного света комнатку, высшие силы подарили старшей дочери маленький, совсем крохотный шанс. Сначала с места сорвалась нижняя, а затем и верхняя щеколда, которая свалилась на пол прямо с прогнившей доской. Анастасия, тёршая раздражённые глаза пальцами, опрометчиво кинулась на звук, но наткнулась на открытую оконную раму грудиной, тут же хватаясь за вспыхнувшую болью грудную клетку и пьяно заваливаясь назад.              - Иди сюда, отродье! - закричала не своим голосом Анастасия, перегибаясь через сильные руки прибежавшего на шум Захара, обхватившего её со спины и пытающегося удержать бушующую жену, - всю жизнь мне перепоганила, уродина! Лучше бы я не рожала!..              Голос женщины пьяно срывался и к крикам примешались надрывные рыдания о, возможно, куда более лучшей жизни, где Ладе не было места. Несбывшиеся мечты и ожидания расчерчивали солёные дорожки на раскрасневшихся от алкоголя впалых щеках и, минуя тощую, клокочущую глотку, закатывались в высокий ворот водолазки.              Лада упиралась руками в шифер позади себя, чтобы не покатиться кубарем вниз, где её смиренно ждал здоровенный алабай Зевс. Девушка слегка повернула голову назад - псина бегала по всему заднему двору, беря разбег, и, пытаясь допрыгнуть до своей жертвы, оглушительно лаяла. Красные воспалившиеся глаза пылали ненавистью ко всему живому. Путь ко входной двери ей отрезали, остаётся лишь один вариант - снова лезть через окно. Лада перекатилась на левое бедро и, оттолкнушись замёрзшими ладонями от шифера, встала сначала на колени, а затем и на ноги. Босые стопы покалывало от подступающего холода, но замёрзшие пальцы, по сравнению с заледеневшей душой, лишь лёгкий ветер, несущий за собой сокрушительный ураган. Тёмные глаза распахнулись в изумлении - в уже закрытом окне маячила мутная фигура Марты. Старшая дочь кинулась по откосу вверх и упёрлась холодными ладонями в стекло, пытаясь толкнуть раму обратно, внутрь чердака, но она не поддавалась, словно что-то перегораживало ей путь. Лада опустила глаза. Тонкие и белые, словно только выпавший первый снег, девичьи пальцы закрыли ржавую щеколду обратно и опустили поперёк окошка широкий засов.              Ледяной ветер колыхнул рыжую копну волос, упавшую на побледневшее от осознания лицо. Лада втянула голову в плечи, стараясь закрыть оголённую шею от промозглых порывов, всё также не отрывая взгляд от того, что происходило там, по ту сторону окошка. Её глаза, два тёмных омута, нашли взгляд светлых прозрачных глаз. Беспомощность легла на побелевшее юное личико мрачной тенью и Марта в волнении заломила брови.              - Прости, - беззвучно шепнули губы её младшей сестры и она, опустив взгляд вниз, задёрнула окно тонкой занавеской под дребезжание стекла от сильного, полного непонимания и ненависти, удара. Вскоре свет на чердаке погас - Марта ушла, прикрыв за собой тонкую дверку и комната погрузилась во тьму.              Стекло не разбилось. Толстый слой кварца выдержал удар, но его стенки, втеснённые в деревяную раму, содрогнулись. Лада подогнула ушибленную руку к груди, баюкая, словно дитя: костяшки покраснели, на безымянном пальце тонкая кожа лопнула и горячая капля крови скатилась вниз по запястью.              - Ш-ш-ш, как больно, - просипела девушка и отняла руку от груди. На уровне сердца осталось маленькое кровавое пятнышко, словно светящееся в свете взошедшей Луны.              Лада подняла взгляд на небосвод. Из-за тонкой кромки леса на краю села, где просёлочная дорога выходила на широкую федеральную трассу, выкатывалась большая, отливаяющая желтизной, словно золотая начищенная монета, Луна. Она была невероятно большой, и хоть было видно лишь самую верхушку, девушка подумала, что в жизни никогда такого не видела - вечный спутник Земли был похож на большой воздушный шарик, отливающий во тьме мягким светом. Вокруг царила непроглядная темнота, но Лада знала, что стоит дождаться, когда Луна взойдёт повыше, нависнув над землёй ярким оком, и все необъятные просторы: убранные поля, вытоптанные пастбища, маленькие домики с погасшими в оконцах огоньками, зальёт лучащимся светом и станет совсем светло, словно на улице день.              Вскоре стало совсем холодно и девушка, присев на до невозможности холодную крышу, сжалась в комочек. Сложив ладошки лодочкой, Лада выдыхала на них тёплый воздух, пытаясь отогреть задубевшие пальцы. Вверх по рукам побежали мурашки, вздыбливая кожу, и затерялись на затылке, где маленькие, отросшие весной рыжие волоски, шевелил осенний ветер. Девушку передёрнуло от неприятного ощущения и она, поёрзав на месте, попыталась согнать холод с ягодиц и бёдер.              Зевс давно не гавкал и лежал на небольшом тюке сена у частокола забора. Из дома доносилась весёлая музыка ставшая, кажется, ещё громче. Из приоткрытых из-за духоты окон доносился свист, хлопки и какие-то несвязанные выкрикивания. Свет рассеивался сквозь стекло и на траве, словно в немом театре, заплясали тени. Видимо, о ней вспомнят ещё очень нескоро.              А ведь чего Лада боялась больше всего, так это замёрзнуть. Насмерть. Её прадед Григорий, переживший своих детей - бабушку Фросю и деда Ваню - рассказывал, как чуть не замёрз, когда они с отрядом казаков одной лютой зимой переходили Кавказский хребет. Они разбили лагерь, утопая в сугробах, в невероятный буран - даже вытянутой руки видно не было - и несколько суток, пока свирепствовала та бешенная сила, что сносила еле закрепленные палатки и задувала снег прямо за пазуху, пытались выжить. Тогда полегли многие, мало, кто смог справиться с участью, выпавшую на нелёгкую казачью долю. Её прадед сидел, прижимаясь к уже окоченевшему и давно не дышащему товарищу, и смотрел на одну-единственную картинку, которую ему подарил его друг-художник. Она была невероятно маленькой, помещалась на раскрытой ладони, и занимала в шерстянной шинели совсем мало места. Маслянными красками рука творца перенесла на холст яркий огонь, уходящий в небо грубыми мазками кисти. Она-то и спасла прадеда: представив, как он сидит вплотную к костру, как жар опаляет коленки и смуглое лицо, он выжил, пережив страшный бурю и всё же дождался подмоги.              Крепко зажмурив глаза, Лада почти наяву ощутила мимолётный прилив жара, будто она лежала не на холодной крыше, согнувшись в комок, пытаясь сохранить крупицы уходящего тепла, а сидела у костра на огромном убранном поле. Свет от огня освещал бы всё на сотни метров вперёд, его яркие искры тонули бы во тьме бездонного неба... По телу пробежали крупные мурашки от макушки до босых пят, заставляя Ладу содрогнуться всем телом. Оно озябло - пальцы на руках и ногах уже не чувствовались и где-то под кожей что-то больно покалывало. В худую спину впивалась неровная поверхность шифера и девушка устремила свой усталый взгляд ввысь, где тёмное небо наискосок рассекал блёклый Млечный путь. В глазах, давно потерявших радостный блеск, отражалось всё небо: тёмные зрачки почти полностью перекрыли карие радужки, а в них, двух бездонных омутах, плясали звёзды - далёкие и ближние, горящие ровным белым светом и переливающиеся, словно драгоценные камни - эти вечные украшения небосвода нашли своё маленькое укромное местечко в душе усталого путника, волей злых людей сбившегося с пути. Лада не проронила ни слезинки, хоть её взор застилала пелена, клокочущая невероятной обидой где-то в груди, и плавно опустила веки. От пушистых ресниц по бледным щекам потянулись тени и девушка, моргнув, закрыла глаза, погружаясь во тьму. Из дома доносились радостные крики, где-то вдалеке мычала чья-то корова. Звуки приглушились и Лада ощутила, словно качается на мягких ненавязчивых волнах, утягивающих её в пучину грёз.              "Есть ли мне что терять?" - горько подумала девушка и, после непродолжительных споров с самой собой, так и не найдя ответа, поддалась и позволила тьме окутать своё сознание.              Ей не снилось ничего. Окружавшая темнота держала ослабевшее тело девушки прочно, но не больно, и Ладе казалось, что она зависла над огромной пропастью, раскрывшей свою страшную пасть лишь для того, чтобы поглотить её навсегда. А вспомнит ли о ней хоть кто-нибудь?              Пока жива память о человеке, ушедшем за грань - жив и он сам.              Лада задёргалась в невидимых путах. Что за странные мысли в её голове? И почему она висит в... да вообще непонятно где?! Девушка проморгалась, надавила пальцами на глазные яблоки - вокруг всё также стояла непроглядная тьма и она с первобытным животным ужасом, поднимающимся откуда-то из глубин души и оседающим на рёбрах, подумала, что ослепла. Лада зажмурилась изо всех сил, сомкнув тёмные брови на переносице, и широко распахнула глаза. Девушка опустила взгляд на свои ладони - светлые, с тонкими шрамами от тяжкого труда, они выделялись в темноте и словно светились.              "Я их вижу, - подумала Лада и повертела ладони. Всё осталось по-прежднему, она видела их также чётко, как и локти, плечи, пояс и ноги, - что же это?..."              Тьма под ногами завибрировала, отдаваясь в босые ступни ритмичными толчками. Пятки обожгло болью и Лада взвыла от боли, падая на колени. Тьма трещала, как трещала бы всякая живая материя, и обваливалась крупными кусками в бездну. Огромные глыбы с гулом падали вниз, но удара, с которым бы они разбивались на сотни осколков, не было. Девушка в ужасе подняла глаза наверх - от огромного чёрного купола откололся огромный кусок глыбы, сотканный из чистейшей тьмы, и неумолимо приближался к сжавшейся Ладе. Она втянула голову в плечи и обречённо обхватила голову тощими руками, но...              Удара не последовало. Ни через секунду, ни через минуту, ни позже. По ушам, привыкшим к мёртвой тишине, больно ударил... цокот? Лада с трудом отняла трясущиеся от напряжения руки, вцепившиеся в рыжие пряди, и приоткрыла глаза. Её ноги упирались в шиферный настил крыши. Она дома? Это всё сон? Звук, похожий на тонкий звон серебрянных монет, прокатился эхом по тихому спящему селу, заставив Ладу напуганно вздрогнуть и устремить взгляд в ту сторону, откуда и доносился это странный перелив.              Сначала она увидела высокие и мускулистые лошадиные ноги, с переливчатыми копытами и длинными кудрявыми кисточками на них. Высоко вздымающаяся чёрная грудь, закованная в латы, переходила на выгнутую колесом шею; морду коня оплетала уздечка, литые шоры полностью скрывали его глаза, и на миг ей показалось, что в паре, выдыхаемом из широких ноздрей, мелькнули острые клыки. Внезапно конь резко взметнул голову вверх и его могучее сильное тело вытянулось в напряжённую струну, мышцы забугрились под лоснящейся под светом взошедшей Луны шкурой, и Лада отшатнулась назад, чуть не зашибленная крепкими копытами, почти сваливаясь с крыши, но в последний момент успевшая ухватиться за край шифера. Крик, застывший в горле, так и не вылетел, встав тугим комом поперёк глотки. Но внезапно удела на узде натянулись, врезались в кожу коня и оттянули её назад, обнажая ряд острых, словно заточенная бритва, зубов, и зверь смиренно опустился обратно под сильным властным движением. И только сейчас напуганная девушка заметила, что на его спине восседает всадник.              От него веяло невероятной силой и могуществом - вот, о чём подумала Лада. Он был высоким, даже несмотря на то, что сидел на топчущемся от нетерпения и бурлящей горячей крови коне, коренастым и широкоплечим и хоть он и был закован в чёрные матовые латы, фантазия Лады живо дорисовала ему шикарную атлетическую фигуру. А может, эта самая шикарная фигура и крылась под тяжёлыми доспехами, кто знает?              Всадник склонил голову, объятую металлическим шлемом с вытянутыми вверх массивными рогами, и воззрился тьмой в хищном разрезе маски прямо в тёмные глаза девушки.              - Не бойся, - его глубокий голос, кажется, доносился отовсюду и обволакивал Ладу в мягкий кокон, - я пришёл на твой зов, дева.              Сказать, что Лада удивилась - ничего не сказать. Её словно окатили холодной колодезной водой и вдобавок огрели ушатом. Девушка уселась на колени, упираясь ладошками перед собой.              - К-какой зов? Я никого не звала, - недоумённо протянула девушка и украдкой скользнула взглядом по незнакомцу, - я не совсем понимаю...              - Твоя душа просила о помощи, - он вновь натянул поводья, заставляя строптивца застыть на пару мгновений, - её голос прошёл сквозь миллиарды звёзд и галактик. И я услышал его.              Лада сглотнула тугой ком в горле. Может, она умерла и это её предсмертные галлюцинации?              - Я более, чем живой, дева, - мягко упрекнул её незнакомец и чёрный мех, оплетающий его могучие плечи, заколыхался от ветра, - поднимайся.              Девушка затрепетала. Вот он стоял почти на самом краю крыши, а вот он - уже совсем рядом с ней. Лада осмелилась поднять взгляд только тогда, когда его большая, широкая тень упала на неё, и сразу же упёрлась взглядом в протянутую ладонь. Наверное, его рука была больше её собственной раза в два, но не то привлекло её внимание - длинные пальцы, закованные в матовые доспехи, оканчивались металлическими когтями. Опасными и, наверное, чертовски острыми, словно хорошо заточенная бритва. Они загибались вовнутрь и в голове мелькнуло сходство с орлами - гордыми, величавыми птицами, приносящими своим появлением неминуемую гибель.              Он прислонился грудью к пышущему жаром боку коня, склонившись вниз, и терпеливо ждал, когда девушка отойдёт от оцепенения. Он ждал этого момента тысячелетия, что ему пара минут?              - Как... - девичий голос дрогнул и Лада, прокашлявшись, продолжила, - как вас зовут?              Незнакомец опустил руку ещё ниже и, дождавшись, когда она коснётся его протянутой ладони самыми кончиками продрогших пальцев, мягко потянул её наверх.              - Имя мне Полуночный всадник, - он всё также крепко сжимал девичью ладонь, не давая ей упасть. Его хватка была крепкой, но не больной, и не было ничего приятнее, чем ощущать его силу на себе, - mi deliciae, quam diu hanc expectavi...              - Что? - непонятливо протянула Лада и вновь заглянула во тьму прорези шлема; совсем на миг ей показалось, что там блеснул какой-то призрачный, внутренний свет, исходящий из места, где у обычных людей находились глаза. Но разве он не человек?..              "Кто же ты такой?" - мысль оборвалась внезапно. Также внезапно, как девушка почувствовала на своих плечах сильные руки и, тихонько пискнув от неожиданности, оказалась прижата спиной к его широкой могущественной груди. Вероятно, со стороны это выглядело очень смешно: восседающая на огромном перетаптывающемся коне, прислонённая к массивному корпусу всадника, Лада казалась совсем крошкой, маленькой пылинкой, танцующей в ярком солнечном луче уходящего солнца.              - Готова ли ты увидеть новый неизведанный мир, дева? - его мягкий баритон словно убакивал уставшее воспалённое сознание девушки и она, враз обессилевшая, откинулась спиной на облачённую в матовые доспехи грудь. Ресницы плавно опускались, лаская прохладные щёки невесомой щекоткой; жар вмиг прилил ко всему телу, когда всадник распахнул свой плащ и укутал Ладу в неведомую материю, которая сохранила теплоту своего владельца. Его плащ - необъятная карта всего звёздного неба - на переливающейся ткани плясали ритуальные танцы горящие точки-звёзды складывающиеся в причудливые созвездия, рукава, галактики, - ты сможешь прикоснуться к ночному небу, как ты давно мечтала. Сможешь поговорить с самыми дальними уголками Вселенной. Сможешь увидеть другие миры, неподвластные разуму вашей цивилизации...              - Лада.              Всадник покрепче перехватил девушку поперёк тела и сжал худой локоток, когда она прикоснулась к его ладони через тонкую ткань плаща.              - Меня зовут Лада...              - Ita sit.              Конь встрепенулся под хозяином, переступил от нетерпения всеми четырьмя копытами и, выдыхая из ноздрей горячий пар, спрыгнул с хилой крыши дома. Лада слабо повернула голову вбок, мазнув взглядом по светящемуся в лунном свете коньку на скате дома, и вновь втянула голову, прячась от промозглых порывов ветра в широком меховом воротнике всадника. Зверь взвизгнул, выгнул спину и, оттолкнувшись от застывшего под его копытами воздуха, помчался вверх по тёмному небосводу бешенным, жаждым до свободы галопом, выбивая из-под ног яркие искры. Самым последним, что видела Лада перед тем, как мягко окунуться в тёплое забытие, была рука всадника, крепко обхватившая металлическими когтями поводья уздечки, богато украшенной посеребрёнными узорами, не давая коню вырваться из-под сильного хозяина. И новоиспечённой, нежной и безгранично справедливой хозяйки.              Полуночный всадник запрокинул тяжёлую от доспехов голову назад и воззрился в бездонное небо, где уже начинали свои пляски созвездия, раскручивались во всё своё бескрайнее величие рукава и праздно гудели планеты. В сотнях сложных каналов его ушей этот звон сливался в одну неповторимую, бесконечно глубокую, затрагивающую нити, натянутые в груди крепкими струнами, мелодию, и заставляя их спокойно, но трепетно откликаться на радостный зов его колыбели. Их чествовали, уважительно, с фантомным поклоном, полным непреодолимой силы, преклонялись перед новой королевой Тайгетского королевства; с почти детским любопытством её рассматривали великие господа космоса, скрывающиеся под вуалью ночной тьмы высшие силы, небесные тела, кометы; своим светом королеву нежно оглаживали тянущиеся к ним туманности. Они наблюдали, как с ускоряющимся цокотом копыт дикого зверя, что подчинил себе их король, на голове юной королевы медь всё больше перемежалась с благородным серебром. Она становилась маленькой звездой, чтобы гореть только для своего господина, радовать его своим внутренним светом и вдохновлять. Направлять.              Любить.              На следующее утро окоченевшее тело Лады Анисимовой найдёт на крыше её отец, Захар Яковлевич и, вмиг поседев от такой ужасной потери, лишится дара речи. Марта будет скорбеть, но тихо, ведь ей не хотелось бы вновь получить ту болезненную и обидную затрещину, что дала ей матушка, когда на руках в дом её сестру внёс папа и слёзы сами непроизвольно покатились из её глаз. Анастасия Прохоровна не дрогнула и мускулом, увидев своего мёртвого ребёнка, и, когда Захар опустил тело на ковёр, лишь пнула то куда-то в район предплечья, словно удостовериться, что Лада действительно умерла.              "И правда сдохла, - едко сказала Анастасия Прохоровна и растянула свои губы в страшной недоброй ухмылке, - ну ничего, мы всё сделаем... мы спрячем...".              Под покровом темноты старенький жигулёнок, кашляя синими облачками газов, мчался в сторону придорожного леса. В багажнике, зловеще постукиваясь о борта окоченевшими конечностями, лежала Лада, укутанная, словно в саван, в старую поношенную простыню. Марте, усевшейся на заднем сидении всё время казалось, что она непременно встанет, протянет к ней свою руку, уложит её ей на плечо и, наслаждаясь жаром живого тела, что никогда не испытать мертвецу, будет шептать ей как было обидно и больно умирать и осознавать, что никто тебе не поможет, а ведь это ты виновата, Марта, не правда ли? Я видела своими глазами, да-да, вот этими затянутыми бельмами глазами, которые теперь видят куда больше, чем при жизни, что за окном стояла именно ты, моя драгоценная сестра, и хладнокровно закрывала на засов мой единственный путь к спасению.              - Отче наш, сущий на небесах... - заикаяясь зашептала Марта, крепко сжимая в белых пальцах распятье через футболку, и опасливо оглянулась назад.              Тело старшей дочери семьи Анисимовых нашло покой в лесополосе у федеральной трассы близ маленького села Волчихи, укутанное в промёрзлую осеннюю землю, как в тяжёлое ватное одеяло. Селяне выражали глубоке соболезнования горюющей Анастасии и неизменно добавляли, что её светлую душу забрал к себе на небо Господь. За всем этим безобразием с высоты, которую сложно даже вообразить, наблюдал Полуночный всадник. В шаре, что стоял на дорогом, широком столе прямо перед его троном показывались картины прошлого и будущего, все мысли и помыслы этих жестоких людей, не смогших из-за глупой ненависти к своему дитя достойно похоронить его, увековечив и успокоив его душу. Непременно, они получат всё заслуженное ими по праву - он обречёт их на вечные мучения. Слово короля Тайгета.              Но пока из волос его юной королевы не пропадёт вся медь, пока её локоны не достигнут поясницы, а глаза не станут подобны блистающим граням бриллиантов, пока сама Лада не примет свою истинную сущность он не отлучится от неё. Он слишком долго ждал свою наречённую, чтобы так рано её покидать. У них впереди целая вечность.              В ту ночь, как позже будут шептаться люди, случился самый красивый звездопад за последние десятилетия. А если ты окажешься на улице - непременно запрокинь голову назад и полюбуйся перемигивающимися в вышине точками до боли в шее, ведь если преодолеть этот порог, то ты сможешь увидеть и услышать, как сама Вселенная тихо шепчет тебе о подвигах, что тебе не дано понять, о мирах, что тебе не дано увидеть и любви, что тебе не дано испытать.