Пальцы в грязи, сердце в небе

      |Клан Сенджу. Маленькое озеро за пределами тренировочной площадки.|       — Хаши! Смотри, это ты! — голосок прозвенел, как колокольчик, и из-за кустов выскочила маленькая девочка в платье, уже перепачканном в грязи. На голове — венок из одуванчиков, в руках — нечто, напоминающее куклу из веточек и мха.       Хаширама, присевший у берега с подогнутыми ногами, повернулся и тут же расплылся в улыбке:       — О, великая богиня Шиноби, я спасён! — он театрально поклонился, раскинув руки. — Кто ты, прекрасная героиня, пришедшая меня защитить?       — Я Хана, глупенький! — она фыркнула, подбежала и уткнулась лбом в его плечо. — Ты опять уходил! Я тебя ждала целый день! Даже мисо остыло!       — Прости, — он мягко погладил её по спине. — Зато я вернулся.       Хана надулось, но, посидев пару секунд в его тепле, шепнула:       — Они говорят, ты станешь вождём...       — Может быть.       — А я тогда кто?       Хаширама замолчал. Посмотрел на отражение в воде: свои взрослые глаза, уже знающие цену смерти, и её — светлые, сияющие, в которых он больше всего боялся увидеть слёзы.       Он повернулся и ткнул ей в нос пальцем:       — Ты будешь солнцем. Чтобы я не забыл, зачем всё это.       Хана улыбнулась — беззубо, с веснушками, немного глупо — и села рядом, поджав ножки.       — Тогда ты не должен умирать.       — Я постараюсь.       И они сидели так до самого заката — ребёнок и воин, брат и сестра, ещё не зная, что суждено им быть не просто семьёй, но звеньями в цепи, от которой невозможно сбежать.              |Несколько недель спустя. Вечер. Двор клана Сенджу.|       Тобирама молча наблюдал из тени. Он часто так делал — смотрел, думал, не вмешиваясь. Особенно, когда дело касалось брата.       Хаширама лежал на траве, раскинув руки, а на его груди спала Хана — утомлённая играми, с запутавшимися волосами и венком, съехавшим на затылок. Её маленькая ладонь сжимала край его хаори.       — Ты будешь меня всегда защищать, Хаши? — прошептала она чуть ранее.       — Всегда, Хана.       Он поцеловал её в лоб. Не как брат. Почти... бережнее. Почти благоговейно.       Тобирама сжал кулаки. В груди что-то сжалось, неприятно. Холодно.       Он развернулся и ушёл в дом. Там, в темноте, он начал писать. Не отчёт. Не дневник. Он сам не знал, зачем. Просто записал:       "Если однажды то, что мы любим, станет тем, что нас разрушит — кто в этом будет виноват?"              |Вечер. Тренировочный двор клана Сенджу.|       Тобирама стоял у окна, наблюдая за ними через узкую щель в ставне.       Хаширама сидел на скамье под сакурой, сняв верх хаори. Пот с его шеи стекал по ключицам — тренировка выдалась тяжёлой. Рядом, у него на коленях, уютно устроилась Хана. Она что-то напевала себе под нос, сплетая новый венок. Рядом — спит Мейн, свернувшись калачиком, прижавшись к боку брата.       Хаширама смотрел на Хану с тем особенным выражением — не тем, каким он глядел на боевых товарищей, или даже на отца. Там была... мягкость. Защищённость. Преданность. Почти молитва.       — Ты больше не уезжай, ладно? — Хана подняла на него свои светлые глаза.       — Если б мог, — тихо ответил он, — остался бы с тобой навсегда.       Он положил ладонь ей на голову и нежно провёл пальцами по волосам. Хана улыбнулась, опускаясь лицом ему на грудь.       Тобирама отвернулся. В горле стоял ком. Он сжал пальцы.       "Что ты делаешь, брат? Ты забываешь, кто мы. И кто она для тебя."              |Год спустя. Учебная комната. Хана — 6 лет.|       Свитки расстелены. У стены лежит Мейн, крепко спящая, завернувшись в одеяло. Хана сидит перед чашей воды, губы плотно сжаты, взгляд сосредоточен.       — Почувствуй ток чакры, — мягко говорит Хаширама. Он стоит за ней, аккуратно ведя её ладони. — Мысленно проведи энергию от груди в ладони. Ты сможешь.       — Я пытаюсь… но она бьётся, как птичка, и убегает! — Хана хмурится, сжав кулачки.       — Тогда не держи её. Пусть будет свободной.       Он присаживается рядом, подставляет руку:       — Хочешь, попробуем на мне? Не бойся.       Хана кивает. Прикладывает ладошку к его запястью. Глубоко дышит. Через несколько мгновений от её пальцев исходит слабое сияние — мягкое, золотисто-зелёное.       — У тебя получилось… — Хаширама выдыхает, с искренним восхищением.       Хана смотрит на него с округлившимися глазами, а потом улыбается — широко, восторженно.       Он улыбается в ответ — но его взгляд чуть грустен. Потому что в этом сиянии он увидел больше, чем хотел бы признать.              |Утро. Двор за домом. Воздух наполнен запахом росы и мокрой земли.|       Тобирама быстро проходит по каменной дорожке, натягивая рукава хаори. Он чувствует, как позади него шлёпают босые ножки и раздаётся знакомое:       — То-би-ра-мааа!       Он сжимает зубы, не оборачиваясь. Ускоряет шаг. Но она догоняет его — как всегда.       — Подожди-и! — крохотные пальцы вцепляются в край его рукава. — Ты обещал показать, как вода слушается чакру!       Он останавливается. Тишина. Мейн вскидывает на него сияющий взгляд — зелёные глаза, почти зеркальные, как у Хаширамы, широко распахнуты. Щёки розовые от бега. В руках — плюшевая лягушка.       — Я тебе даже рисуночек нарисовала! Там ты, я и лягушка! — говорит она с гордостью и быстро суёт ему в руки мятую бумажку.       Тобирама молча смотрит на рисунок. Кривые палочки, размашистое солнце, зелёная клякса-лягушка между двумя человечками.       "Ты должна быть моей…"       Мысль ударяет так внезапно и жестоко, что он чуть не роняет лист. Он сжимает его слишком сильно, сминая край.       — Я занят, Мейн, — говорит он резко, отводя взгляд. — Иди к Хане. Или к брату. Мне некогда.       — Но… — она морщит носик. — Я хотела быть с тобой. Я тебя нарисовала… потому что ты красивый.       Тобирама стискивает челюсть. Не из-за слов — из-за её голоса. Чистого, невинного… такого, который ранит.       — Перестань бегать за мной, — бросает он хрипло. — Ты ещё ребёнок.       — Но ты тоже был ребёнком, когда играл со мной! — Мейн дёргает его за рукав. — Ты тогда не сердился…       Он смотрит на неё наконец — впервые за долгое время прямо в глаза.       "Если я начну отвечать… я не смогу остановиться."       Он отворачивается. Уходит.       А она остаётся стоять, держа мятую лягушку и пытаясь не расплакаться.              |Тренировочная поляна за пределами лагеря. Вокруг — тишина, редкий шелест листвы. Воздух натянут, как тетива.|       — Ещё раз, Тобирама! — голос Хаширамы звучит строго, но в нём проскальзывает забота. — Концентрация упала. Что с тобой?       — Всё нормально, — отрезает Тобирама, вытирая лоб. Его дыхание сбилось, но не от усталости — от гнева.       — Ты с третьего броска мимо мишени, — спокойно замечает брат. — Это на тебя не похоже.       Ответа нет. Только всплеск чакры — и Тобирама резко метает сюрикены. Один. Второй. Третий. Все в цель.       — Видишь?       — Это не концентрация, это злость, — Хаширама подходит ближе. — Говори. Что тебя жжёт изнутри?       Тишина. Только треск ветки под ногой.       — Мейн, да?       Тобирама замер. Его плечи напряглись.       — Она всё время рядом, — произносит он тихо, но голос срывается. — Вечно цепляется, смотрит, будто... будто знает. А ей всего три! А я не имею права... не должен... чувствовать.       Он резко отворачивается, кулаки дрожат.       — Я боюсь. Боюсь даже просто быть рядом. Если я привыкну — я стану таким, каким не должен быть.       Хаширама молчит. Смотрит на брата со смесью тревоги и понимания.       — Ты человек, Тоби, — наконец говорит он. — Ты не чудовище. Мы не выбираем, как складываются узлы в сердце. Но мы можем выбрать, кем быть рядом с ними.       Тобирама сжимает губы, опуская взгляд. Внутри пульсирует невыносимое напряжение — как вода, что вот-вот прорвёт плотину.