Тогда скажи, кем я тебе стал…

      Глухой нарастающий гул за окном вплетался в тишину комнаты. Капли мелодично отбивали свой ритм по стеклу, погружая меня в некий транс. Начинался дождь. Он звучал шелестом прошлого, касался души до боли родными интонациями, но при этом ощущался чужим, инородным, как давно покинутый дом, к которому вдруг открылась дверь. Хотелось, чтобы он длился вечно, как укрытие от реальности, но и в то же время чтобы утих, забрав с собой страхи из детства.       Он напоминал мне то, что было давно. Много лет назад. Время, когда Калеб клал мою голову себе на колени, тем самым защищая от непогоды, и читал вслух старые истории, пока за окном рыдали небеса. Когда он прижимал меня к груди, позволяя своей футболке впитывать мои детские слезы, и шептал, что скоро гроза уйдет, и солнце снова осветит мир. Прекрасная жизненная параллель: за темнотой всегда следует свет, белое перекрывает черное. Неизменное правило.       Только я больше не была уверена, работает ли оно сейчас.       Воспоминания о тех временах, когда мы с Калебом были особенно близки, застревали в сознании будто занозы. Я не успевала уловить, как быстро бежит время. Тогда было по-настоящему хорошо. А сейчас? Сейчас же все стало другим. Взрослее. Уж точно сложнее. Наполненным той горечью, которую оставляет утрата чего-то бесценного — той самой связи, что, казалось, невозможно было разорвать, но она порвалась.       Когда Калеб неожиданно вернулся в мою жизнь, я смотрела на него и понимала: передо мной стоял уже не тот озорной мальчишка, которого я помнила. Он изменился. Будто стал суровее, в каких-то моментах молчаливее и порой сдержаннее. Но внутри меня все равно пылала надежда, ведь я скучала, хоть и не говорила об этом. Да, скучала до физической ломки и верила, что, может, еще не все потеряно. Я не хотела отпускать родного человека. И не собиралась.       Сегодня я приехала к Калебу поздно вечером — едва успела на последний поезд до Скайхевена. Придумала себе оправдание: якобы должна была увидеться с капитаном Дженной, случайно оказавшейся здесь с миссией. Но вот правда была иной: я взяла однодневный отпуск за свой счет. Тоска по старшему брату жгла меня изнутри, не давая покоя ни на работе, ни дома. Особенно когда я понимала, что он рядом, жив и полон энергии, а я не могу провести с ним время из-за взрослых обязательств перед собой, обществом или же работой.       Да, мы созванивались каждый день по видеосвязи, и его голос, а также улыбка на дисплее были для меня неким якорем, который помогал не утонуть в воронке эмоций. Но экраны — это ведь не руки: их не обнимешь и не почувствуешь тепла. Мой мозг до сих пор не мог принять очевидное: Калеб жив. Он снова рядом. Снова часть моей жизни... Он снова берет на себя роль опоры, даже не спрашивая нужно ли мне это, и пытается заслужить право быть в моем сердце. Пусть между нами и зияет пропасть недоверия — он медленно и упорно строит мост через нее.       Калеб не задавал вопросов, когда я сказала, что еду к нему. Просто открыл дверь за секунду до того, как я успела ввести код в его квартиру, и молча обнял. Обнял меня так, как делал это раньше: накрывая собой, обволакивая своим неповторимым запахом — смесью свежести вперемешку со сладостью и чего-то по-домашнему родного. Его тело — большое, крепкое, в два, если не в три, раза шире моего — создавало вокруг меня кокон, в котором я могла дышать полной грудью. Его кулон холодом прижался к моей щеке, а сердце билось гулко, будто стучалось прямо в мою грудную клетку, отзываясь легкой вибрацией в животе.       — Я скучал, мелкая, — он первым нарушил тишину.       В такие приятные моменты реальность будто давала трещину. Полгода, что мы провели порознь, казались бредом и дурным сном, из которого я только что вынырнула. Не было переживаний, не было периода, когда мне приходилось учиться жить самостоятельно. Были только мы. Вместе. Всегда. Но, к сожалению, на деле же я так до конца и не проснулась.       В его квартире было непривычно уютно — не безжизненно чисто, где каждая вещь лежит строго на своем месте, как в типичных домах военных, а по-домашнему тепло. На столе, словно давно ожидая нас, стояли две чашки с чаем, а рядом — предусмотрительно поданный ужин: куриные крылышки с фирменным соусом а-ля от шефа всея галактики, вкус которого я бы ни за что не забыла. Мягкий свет настенных бра мягко касался поверхностей, отбрасывая тени, в которых хотелось раствориться. Комната дышала чем-то интимным и неуловимо знакомым. Я не могла сказать, что чувствовала себя как дома, но аромат — смесь свежевыстиранного белья и парфюма, которым Калеб пользовался еще со времен академии — сразу отозвался в памяти. Он был как голос из прошлого, который шепчет: «Ты в безопасности».       — Такая ты хитрая. Знала же, что я скажу оставаться, — фраза сорвалась с его губ, словно сама по себе. С долей насмешки и искренней радости. Голос Калеба был мягким, с ощутимой хрипотцой, будто он слишком долго молчал. Молчал так много, что теперь каждое слово звучало как освобождение.       Я кивнула. Конечно, знала. На то и рассчитывала.       Оставшийся вечер пролетел быстро, растворившись в смехе и старых привычках. Мы начали смотреть фильм — тот, который когда-то пересматривали бесконечно, — но в этот раз не досмотрели. Потому что просто лежали рядом на кровати и беззаботно переговаривались, перебрасываясь репликами. Прямо как раньше… Калеб тыкал меня в бок, щекотал при каждом удобном случае, пользовался Иволом, чтобы ловко выхватить у меня попкорн и дразнить им перед лицом, словно мы снова дети.       Он смеялся так заразительно и так громко, будто не был полковником, а был тем же Калебом — популярным мальчиком в школе. Будто не носил сейчас чип в голове и не боролся с возможностью потерять собственное «я». И в эти моменты все действительно казалось простым. Мы — брат и сестра, связанные общим прошлым, привычками и даже болью.       Только вот с каждым годом эта «семейная игра» становилась все менее убедительной. По крайней мере для меня самой. Мы делали вид, что между нами только воспоминания, только привязанность, склеенная ролью, в которую нас поставили трагичные обстоятельства прошлого. Но с каждой секундой эта роль трещала, и, не знаю, как он, но я довольно хорошо это чувствовала.       Калеб каким-то невероятным образом уснул первым. КАЛЕБ! Человек, который когда-то шепотом считал для меня самолеты, чтобы я могла провалиться в сон. Тот, кто не позволял себе отключиться, пока мои глаза оставались открытыми. Кто стоял на страже даже тогда, когда в этом не было необходимости. И вот сейчас он рядом: теплый, дышащий, живой. Его дыхание стало ровным и размеренным, как у человека, который наконец позволил себе отдохнуть. Но даже в этой видимости покоя чувствовалось напряжение, будто он продолжал бороться со своими демонами даже во сне.       Он лежал совсем близко ко мне. Настолько, что его рука невольно оказалась на моей талии. Еще чуть-чуть — и он бы уткнулся носом в мои волосы. Я замерла, лежа спиной к своему брату, не решаясь даже пошевелиться. Но внутри все гудело и пылало жаром от близости его тела. Я не могла понять почему. Разрывалась на части, понимая, что мы лежим практически вплотную. Мозг метался между «это брат» и «это привлекательный мужчина позади тебя». Сердце стучало в тревожном ритме, который резал грудь изнутри.       ОСТАНОВИСЬ! Это же Калеб. Мой Калеб. Мы росли вместе, рука об руку. Какой привлекательный мужчина??       Как бы я себя ни останавливала, подобные мысли проскальзывали уже далеко не в первый раз. Они периодически жалили с того самого момента, как мы впервые встретились после разлуки, и приходили внезапно в самых невинных моментах: когда он поправлял ворот моего пальто, когда брал за руку в толпе, когда угощал любимым напитком, купленным будто по привычке. Я сразу гнала их всех прочь. Ведь это же Калеб. Мой щит, мой родной человек, мой брат и лучший друг, даже несмотря на то, что нам нужно время, чтобы вернуть былое доверие... Или?.. Нет, нет, нет. Так нельзя.       Но с каждой новой встречей мне становилось все сложнее не замечать, как меняется мое тело, когда он рядом. Как я выравниваю осанку, стараясь выглядеть лучше. Как нервничаю, когда вижу сообщение: «Скоро буду, несу тебе нового плюши, который напоминает тебя. Такой же маленький и недовольный». Как замираю, когда он касается плеча. Как улыбаюсь — не по-дружески, нет, иначе. Мне приятно было именно его внимание. Быть его единственной. Главным смыслом жизни. И при этом все это наполняло меня виной, потому что я не имела права думать о нем вот так.       Калеб изменился. Возмужал. Хотя, казалось, больше уже некуда. И это невозможно было не заметить. Его теплое размеренное дыхание щекотало мне шею даже сквозь копну волос. Его тело — большое, сильное, напряженное — излучало волны тепла, которые словно проходили сквозь меня, разливаясь под кожей до самых кончиков пальцев.       Сзади меня лежал мужчина, который вызывал во мне противоречивые чувства. И я просто боялась себе в этом признаться.       Я полностью сконцентрировалась на своих мыслях, не в силах отпустить их и позволить себе уснуть. Его рука, лежащая на моей талии, будто раскаленный металл, прожигала кожу даже сквозь тонкую ткань пижамы. Ее вес казался непомерным, словно надоедливым напоминанием: ты сейчас лежишь не одна. И в какой-то момент мне даже стало трудно дышать. Не от удушья, а от тяжести осознания. Но я не хотела снимать эту самую руку, ведь именно она удерживала меня на границе фантазий, в мире, где мы были чем-то большим, чем брат и сестра. Где он прижимал меня к себе, не как родную душу, а как женщину, которую любил. Где он шептал, что я его, и не боялся этого признания. Это было чуждо реальности, но в той мечте ощущалось единственно правильным.       Я не знала, сколько времени прошло. Минуты тянулись мучительно медленно, как капли с подоконника, — вязко и неотвратимо. И вдруг я ощутила тихое, осторожное, почти призрачное движение: взмах руки, который был слишком близко к моей коже. Меня пронзила дрожь, почти как судорога, и я чуть не дернулась от неожиданности, но в последний момент прикусила внутреннюю сторону щеки, удерживая себя в неподвижности.       Калеб понял, что я не сплю? Я слишком заметно дышала? Или шевельнулась? Нет… Я ведь лежала, затаившись, как под водой. Он не мог знать, что я бодрствовала, утонув в порочных желаниях. Не мог… Если только не умел читать мысли. А чип, насколько я помнила, таких функций не имел.       Его ладонь скользнула по подушке, едва коснувшись моих волос. Калеб поддел прядь столь аккуратно и нежно, наверняка переживая, что может разрушить сон. Я почувствовала, как он задержал дыхание, а потом вдохнул глубоко, как будто вдыхал не просто мой запах, а саму суть меня. Хотел попробовать на вкус мою душу, которую сейчас тревожил. Как будто это было необходимо для выживания.       Из его груди вырвался тихий, практически неуловимый полустон, а затем я ощутила едва заметные, ритмичные колебания. Каждое движение его руки где-то снизу отдавалось во мне импульсами, как если бы мы были соединены невидимыми нитями. И тогда до меня дошло…       Он ласкает себя.       Медленно. Сдержанно. Почти беззвучно, стараясь не выдать себя и свое занятие. Он был так близко, что я чувствовала, как его дыхание разливается по моим волосам. Его губы шевелились, почти касаясь прядей, и только спустя мгновение я поняла, что он шепчет мое имя. Не раз и даже не два, чтобы списать на случайность. Молитвенно и благоговейно. Оно срывалось с его губ, а сам Калеб будто тем самым надеялся очиститься, произнеся его снова, и снова, и снова.       В этих звуках было абсолютно все, микс из разнообразных противоположных эмоций: жажда, боль, страх… Любовь? И ни капли братской заботы. Это был не Калеб, которого я привыкла называть своим братом. Это был незнакомый мне мужчина. Мужчина, потерявший контроль. Мужчина, который хотел меня.       Я застыла, когда мне прошибло мозг током понимания. Все мое тело налилось жаром, грудь сжалась, а сердце забилось где-то в горле. Я хотела притвориться, что сплю, лишь бы сохранить эту иллюзию и дать себе шанс разобраться. Но между ног разливался пульсирующий жар. Такой тугой и почти невыносимый, что хотелось прижать ладонь, чтобы хоть немного унять это сумасшествие. Однако я не смела пошевелиться. Нет, нет и нет... Только не сейчас и не при нем.       Я прекрасно знала, что за чувство расцветало во мне. Пусть я и была невинной, но в теории понимала природу желания. А сейчас все эти теории рассыпались под тяжестью его дыхания, движений и приглушенного ритма, в котором не осталось ни лжи, ни сомнений. Только обнаженная правда.       Дрожь поднималась от живота, обволакивая каждую клеточку. Пульс в шее стучал так громко, отдавая в уши, что, казалось, Калеб мог услышать его. Я не знала, замечает ли он мою реакцию. Быть может, он слишком поглощен собой, а, может, чувствует каждую вибрацию моей кожи и делает вид, что я все еще сплю. Я все же надеялась на первое.       Картинки детства — качели, обнимашки, заснеженные вечера с какао и мультфильмами — рухнули с грохотом внутри меня. И среди обломков стояла новая «я». Уже полностью сформировавшаяся женщина, которая желала мужчину. Мужчину, что лежал у меня за спиной и шептал мое имя, словно проклятие и благословение одновременно.       Мне было страшно. Противно. И при этом по-настоящему прекрасно. Я чувствовала себя грязной, как будто была вымазана в чем-то липком, но сладком, что уже успело въесться в кожу. И все же не могла не реагировать так, как реагировала сейчас. Я не могла разорвать этот момент и сказать «стоп», но также не могла игнорировать происходящее. Каждый несдержанный влажный звук его ладони по плоти, каждый прерывистый выдох опускал меня глубже в омут, из которого не было дороги назад. Да я и не была уверена, что хочу выбираться.       А тем временем напряжение отчетливо пульсировало между ног, сгущаясь в вязком, предательском тепле. Влажная эссенция впитывалась в ткань трусиков, прилипая к чувствительной коже, и каждое незначительное движение от учащенного дыхания становилось мучительно ощутимым. Возникало непреодолимое желание опустить руку и, хотя бы, поправить ткань. А еще лучше — надавить на опухший клитор и, наконец, избавиться от навязчивого, туманящего разум возбуждения. Синхронизироваться с Калебом. Пройти эту грань вместе.       Я подчинилась, потакая собственному порыву. Медленно, осторожно, словно избегая оголенных проводов двинулась рукой вниз, одновременно прислушиваясь к каждому звуку за спиной. Если бы брат изменил ритм или же шевельнулся, то я бы остановилась. А сейчас же двигалась так, будто шла по минному полю, где одна ошибка могла стереть все и даже больше. Не только меня, но и нас.       Когда пальцы достигли края пижамных шорт, я почти не колебалась. Пропустила ткань, скользнув ниже, и аккуратно надавила на лобок, едва касаясь. Ударная волна удовольствия пронеслась сквозь тело, и только усилием воли я удержала себя от стона. Мне хотелось, чтобы его пальцы сменили мои, хотелось, чтобы он почувствовал, насколько я готова. Я сейчас так отчетливо представляла себе его руку — длинные мозолистые пальцы, стертые от постоянных тренировок, точно знающие, куда нажимать. Я знала, какими они были, ведь изучила каждый дюйм его тела. Да что греха таить, я могла бы нарисовать Калеба с закрытыми глазами, поэтому мне не стоило труда вообразить, как он касается меня. Наверняка нежно и трепетно, как он постоянно заботился обо мне, но при этом уверенно. С силой, как мужчина, который знает, чего хочет.       Я терялась в этих фантазиях, забывая про все остальное вокруг. Даже свое имя, которое Калеб все еще шептал за спиной, уже звучало как далекий звон, перекрытый глухим пульсом в ушах. Мое внимание захватили движения моей руки, давление и то, как я слегка сжимала бедра, чтобы усилить ощущения.       Одно движение… Скромное. Второе — смелее. Острее. И с каждой секундой мне все меньше казалось, что это были мои пальцы. Нет. Это были его.       Какой стыд! Мне обязательно будет стыдно.       — Ты не спишь, — прошептал Калеб.       Его голос сейчас был подобен удару об лед. Он был приглушенным, едва уловимым, прямо как дождь, который сейчас барабанил по стеклу.       Я ничего не ответила, разбитая вдребезги от стыда. Мое тело будто не слушалось меня. Иначе невозможно было объяснить, почему я резко повернулась, как по команде, вместо того, чтобы продолжать притворяться. Повернулась — и тут же встретилась с его взглядом… Калеб смотрел на меня в темноте, его глаза были чуть расширены, а лицо почти светилось в ночи. Он замер в ответ, а потом спешно отвел глаза, как провинившийся.       Кровь прилила к моим щекам. Мне показалось, что кожа буквально загорелась от стыда. Я молилась всему глубокому космосу и сверхновым звездам, чтобы мой брат ничего не заметил, хотя все внутри меня знало — определенно заметил.       Калеб лежал тихо, будто ничего не произошло, а я даже успела подумать, что он снова уснул. Мне стоило замять всю ситуацию, тоже сделать вид, будто это все был сюрреалистичный сон, но язык предал меня.       — Ты шептал мое имя, — сказала я тихо, поворачиваясь всем телом.       Он вздрогнул, будто сквозь него прошел разряд, и торопливо пополз к краю кровати, как если бы физическая дистанция могла стереть то, что только что произошло между нами. Я почти не сомневалась, что под одеялом его плоть все еще пульсировала, натянутая до предела, и была влажная от неразрешенного желания. Именно поэтому и отстранился, чтобы я ничего не узнала. Однако сама догадка будто вплавилась в мою кожу, вызвав новый всплеск жара между бедер.       Калеб мог лежать молча и делать вид, будто ничего не случилось, но его тело не умело лгать. А мое, как оказалось, не умело игнорировать.       Страх и возбуждение сковали меня. Хотелось сбежать. Укрыться под одеялом или же вовсе исчезнуть. Само решение приехать сюда уже казалось неправильным и слишком поспешным. Но одновременно с этим хотелось остаться и дослушать, чтобы докопаться до истины. Прикоснуться к Калебу.       — Нет, мелкая… Тебе показалось, — пробормотал он и шумно выдохнул, будто пытаясь вернуть себе контроль. И эта отговорка только разозлила меня.       Я вмиг загорелась желанием сорвать с него одеяло. Сбросить эту завесу между нами, чтобы увидеть правду глазами, а не угадывать ее по приглушенным вздохам. Доказать в первую очередь Калебу, что я не сошла с ума, и что все происходящее не было плодом моего воображения. Этот досаждающий чертик на моем плече начал шептать и предлагать устыдить моего брата, загнать в угол и разбить эту маску лжи. Только вот я ведь была не лучше его: позволила собственному желанию пересечь границу допустимого.       — Не вынуждай меня стянуть одеяло, геге, — предостерегающе сказала я.       «Геге» прозвучало неловко и даже болезненно. Я тотчас успела пожалеть, что сказала это слово вслух. Уши моментально вспыхнули, будто меня опрокинули в кипяток. Хотелось провалиться сквозь матрас.       Калеб тоже дернулся. Его реакция откровенно выдавала всю бурю внутри. Даже в полумраке я различала, как его щеки расцветают ярким румянцем. Он шумно вдохнул, заглатывая с трудом воздух, и провел ладонями по лицу. Это был резкий сметающий жест, словно Калеб хотел стереть с себя не только напряжение, но и забыть неловкий момент. Потом замер, накрыв глаза руками, наверняка надеясь, что если не видеть — то ничего не произошло. Что тьма все скроет, но, к сожалению, она не умела это делать — умела только подчеркивать. Передо мной был не всеми известный полковник, а уязвимый Калеб. Мой Калеб. Такой, каким знала его только я.       Он молчал. Долго. Слишком долго.       Будто пытался сформулировать свои мысли, искал слова, способные объяснить невозможное. И каждое его молчаливое мгновение ощущалось куда дольше тех месяцев, что мы провели в разлуке.       Но ему нужно было что-то сказать. Потому что молчать дальше — снова все потерять. Вернуться к началу, сбросить все до нуля. И Калеб прекрасно это понимал.       — Прости. Не знаю, что на меня нашло. Просто… Помутнение, наверное, — он хмыкнул, пытаясь сгладить напряжение. — Привычка. Наверное, во сне… Просто рефлекс.       Привычка? Рефлекс? Он буквально шептал мое имя, тихо срываясь на полустоны, пока касался себя. Это не могло быть случайностью. Он лгал. Прятался за абсурдом, надеясь, что я проглочу оправдание.       Медленно, не отводя взгляда, я потянулась к нему и провела ладонью по щеке, слегка колючей от едва прорастающей щетины, а после мягко коснулась подбородка. Его кожа под моими пальцами была горячей от раскаленного стыда, который он отчаянно пытался скрыть. Тепло его тела отзывалось в моей груди, еще сильнее сплетая наши души. Я медленно повернула его лицо к себе, не давая возможности прятаться больше ни в тени, ни в выдуманных оправданиях.       Мозг начинал собирать мозаики: я ему нравлюсь. И сейчас его отчаянные попытки закрыться только подтверждали этот факт. Желание обнять его, прижаться, спрятать его от самого себя, накрыв собой, нарастало с каждой секундой. Он защищал меня всю нашу жизнь. Наверное, теперь пришел мой черед.       — Калеб… Не надо врать. Не мне. Прошу.       Калеб стиснул зубы, а губы дрогнули, словно сдерживали слова, которые не должны были вырваться. Он шумно выдохнул, и это был не просто воздух, а непосильный груз. Тень боли скользнула по лицу, прежде чем он вновь натянул на себя маску, но я знала, что он пытался держаться, как делал это всегда.       Калеб умел быть броней или же весельчаком, но его лицо всегда выдавало истинное состояние. Его эмоции никогда не прятались от меня. Они были как страницы книги, раскрытые только для моего взгляда. Злость. Гордость. Уныние. Любовь. Счастье. Я видела все, что он чувствовал, и сейчас это была настоящая, неподдельная боль. Та самая, что граничит с разочарованием и делает тебя прозрачным. Что говорит: «Я не хотел, чтобы ты узнала вот так».       Как же мне хотелось залатать все твои трещины, родной.       — Это ничего не значит. Правда. Просто… Порыв. Усталость. Неважно, — Калеб говорил сдавленно, словно каждое слово прорывалось сквозь стиснутое горло, ломая тщательно возведенные внутри него стены.       Он говорил быстро, не давая себе времени на обдумывание, и наверняка надеялся, что торопливость замаскирует правду. На секунду его рука метнулась под одеяло — резким нервным движением — но почти сразу вернулась назад. Калеб выдохнул, положив ладонь поверх ткани, и поднял глаза. Его взгляд метался по моему лицу, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что дало бы опору.       — А для меня — важно. Не прячься от меня… Между нами и так пропасть. Я не выдержу, если она станет еще шире.       Глаза Калеба потускнели. Блеск в них исчез, уступив место тревожной растерянности. Он молчал донельзя долго, и лишь потом позволил себе слабую, кривую улыбку. Она была слишком хрупкой, чтобы быть настоящей, и слишком искренней, чтобы быть ложью.       — Все хорошо, мелкая. Я никогда не оставлю тебя.       Калеб всегда так говорил. Особенно в те моменты, когда сам не верил своим словам. Эти фразы были спасательным кругом: не для меня, а для него самого, чтобы удержаться на поверхности, пока внутри бушевал настоящий шторм.       Меня охватила дрожь от разочарования, сдавившая грудь судорогой, которую невозможно было скрыть. Я была на самой грани того, чтобы заплакать. Еще одно неверно брошенное слово или же неосторожный жест пробьют эту скважину накопленных эмоций, отчего я сломаюсь и разольюсь слезами прямо здесь. Калеб, будто предчувствуя это, потянулся ко мне и заключил в объятия. Прижал к своей груди так бережно и крепко, словно пытался сдержать разлив боли. Но каждое его движение было пронизано виной ко мне — тянущей, немой и глубокой.       Я позволила ему обнять себя и разрыдалась. Я хотела, чтобы он услышал мои всхлипы, прочитал их между строк. Чтобы понял, как сильно я хочу услышать то, что подтвердит мои догадки. Но он будто не слышал и продолжал молчать, только поглаживая мои волосы и целуя в макушку, как будто этим мог заштопать ту трещину, что разрасталась между нами. Но этими жестами он только глубже копал могилу для наших отношений. Для любых. Даже тех, что еще недавно казались нерушимыми.       — Ты мне не нужен, Калеб. Ты не нужен, если собираешь утаивать от меня правду. Я справлюсь сама со своей жизнью. Без тебя, — я не хотела говорить этого. Но ядовитые и ранящие слова вытекали из меня, словно острые осколки, которые наверняка оставят болезненные раны на его сердце. Я, конечно же, так не думала и знала, как сильно он для меня важен. Но обида выталкивала горечь наружу. Мне тоже было больно и неприятно. Но если не сделать так, как я хочу, то значит пусть будет никак.       Вырвавшись из его объятий, я смахнула слезу тыльной стороной ладони. Калеб попытался удержать меня у своего сердца, но без особой настойчивости, и именно это разозлило меня еще сильнее. Если бы он по-настоящему хотел, я бы не сдвинулась ни на сантиметр. Но он позволил… А значит, не так уж ему это было нужно.       Я прекрасно видела результат своих слов, как они ранили его. Лицо Калеба застыло: брови были нахмурены, губы сжаты в тонкую полоску, а в глазах были молнии, готовые разрядиться. Он пытался сдержаться, но внутри наверняка уже все клокотало. Я была в шаге от того, чтобы подняться с постели и поставить точку в нашем разговоре, но он схватил меня за запястье, внося в мои планы собственные корректировки.       — Я не хочу, чтобы ты меня возненавидела, — твердо произнес Калеб, пока его пальцы крепко, но бережно обвили мою руку, не позволяя подняться. Я опешила, явно не ожидая подобного, и бросила взгляд вниз — туда, где наша кожа соприкасалась, обжигая друг друга. И сердце снова сжалось. Прежде всего от того, что это, возможно, последний раз, когда я настолько близко к нему нахожусь.       — Сейчас ты делаешь все, чтобы это произошло. Выбирай: либо объясни мне, что происходит, либо потеряешь меня окончательно.       Я знала, куда бью. Знала, что именно это его слабое место. Калеб не мог вынести мысли о том, что потеряет меня. Не было сомнений: я была его опорой и смыслом. Я была всей его жизнью. Тем, кто умел заглянуть глубже, чем кто-либо еще — туда, где он прятал свою боль.       Он и сам мог бы словесно и физически давить в ответ, настоять на своем, если бы хотел показать свое превосходство надо мной. Но почему-то поддавался, позволяя мне топтать его словами.       — Я схожу с ума, мелкая. Потому что каждый раз, когда ты близко, мне слишком невыносимо играть в этого правильного, идеального брата. Потому что я думаю о тебе, когда не должен. Я пытался быть правильным, таким, каким ты хотела бы меня видеть. Но я не справляюсь…       Сердце гулко билось в груди из-за услышанных слов, отзываясь глухим эхом в каждой клеточке тела. Они пульсировали в венах, вызывая дрожь, от которой по коже бежали острые, колючие мурашки. Я смотрела на него как на незнакомца — не потому, что он стал другим, а потому, что, оказывается, я никогда по-настоящему его и не знала. Я не понимала, что творилось в его душе, не догадывалась, какой ураган чувств ко мне прятался за этими глазами. Страх переполнил меня, как влага стеклянный сосуд, готовый треснуть от переизбытка, а все тело напряглось, ведь я была близка к разгадке.       — Почему ты молчал? Неужели скрывать свои чувства казалось тебе важнее, чем просто поговорить? — мой голос дрогнул, но я не смела отводить взгляда.       Калеб уловил мою растерянность. Он отвел глаза первым, и его пальцы слабо разжались, будто давали мне свободу уйти.       — Прости. Я правда не хотел тебя пугать. Я не должен был… Начинать все это, — усталость и сожаление сквозили в его голосе. Он начал медленно отодвигаться, но теперь уже я схватила его за руку.       Мгновенное осознание, что сейчас — тот самый момент, когда можно спасти наше «что-то», вкололо мне дозу адреналина, и по телу разлилось горячее приятное тепло.       — Подожди. Я просто… Не ожидала. Не знала, что ты чувствуешь это все настолько глубоко. Даже представить себе не могла. Получается, все это время…       — Я прятался и закрывался. Делал все, чтобы не допустить лишнего, когда рядом. Потому что если бы позволил себе хоть немного слабости, как сегодня, я бы потерял даже то, что имею. Не мог бы быть рядом. Не мог бы защищать тебя. И я знал, что ты будешь в своем праве оборвать все без объяснений. Я приму твое решение, — я не смела перебивать Калеба ни звуком, ни движением. Только слушала. И каждое слово будто впечатывалось в меня. Его большой палец скользнул по моей руке и принялся поглаживать круговыми движениями. — С каждым днем, особенно после того, как мы воссоединились, все становилось только хуже. Я пытался бороться с этим, честно. Но у меня не получилось. Не мог не думать о тебе, не смотреть на тебя как на женщину. Ты — мое все, мелкая. И, черт, я не хотел разрушить все это.       Наступившее молчание смешалось с ритмичным стуком дождя по стеклу. Оно подчеркивало вес сказанного и поглощало нас в свою влажную, тяжелую тишину. Внутри у меня плескалось странное чувство — облегчение. Не радость, но и не страх, а что-то между. Я долго всматривалась в его знакомое до боли лицо и мысленно кричала о том, насколько оно было красивым. Веснушки, которые раньше казались частью общего фона, теперь бросались в глаза, и мне внезапно захотелось пересчитать их. Или даже расцеловать.       Я впервые поймала себя на этой мысли. Пыталась дышать. Пыталась укротить бурю, бушующую внутри. Пыталась оттянуть ответ до последнего, чтобы дать себе еще немного времени на осознание. Рой разнообразных мыслей кружил в голове, и я не знала за какую зацепиться.       А потом в одно мгновение что-то щелкнуло, наполняя меня уверенностью. Внутри наступила легкая ясность, обволакивая всю меня и позволяя дышать полной грудью. Сейчас было самое время сказать правду.       — И ты правда думал, что я не чувствую то же самое?       Он резко поднял глаза от наших сцепленных рук и уставился прямо в мое лицо. В его фиалковом взгляде вспыхнуло живое удивление. Оно мгновенно разлилось по радужке, окрашивая ее теплым, почти неуловимым светом. Мне показалось, что это была надежда. Та самая, робкая, как первый луч солнца на горизонте, и такая же хрупкая. Калеб будто расслабился: плечи опустились, а дыхание стало глубже. Но его пальцы, ранее рисующие узоры на моей коже, теперь остановились, оставшись в покое на моей руке, слегка надавливая на выпирающие вены, не решаясь двигаться дальше.       — Я вспоминал твой запах во время вылетов. Представлял, как ты морщишь носик и хмуришь брови, когда пытаешься делать вид, что не ревнуешь к тем девчонкам, что вечно крутились вокруг. Я пытался стереть все свои чувства, забыться, заполнить голову чем-то другим. Но это чувство, как эфир, просачивалось везде. В тело. В сердце. В душу…       — А я ведь тоже боялась признаться. Сначала себе. Потом тебе. Да и вообще кому-либо. Я даже не рассматривала возможность разобраться вместе с тобой. Потому что если бы я сказала хоть что-то не то, потеряла бы тебя. А я не могла этого допустить.       Он усмехнулся. Впервые за весь наш разговор. В этой усмешке пряталась горечь, но она хотя бы смогла заменить страх и всепоглощающую пустоту, что плескались в его глазах ранее.       — Если ты сейчас скажешь, что я тебе как брат, то я…       Я не дала Калебу договорить. Быстро, без раздумий, приблизилась к нему и мягко уткнулась лбом в его лоб. Это было так непривычно для меня — проявлять инициативу — но почему-то мне казалось, что он этого ждал. Эта ночь да и этот разговор стали нашими ключами к друг другу, поводом отбросить все привычки и предрассудки, что держали нас на расстоянии.       — Ты мне не брат, Калеб… — начала я, но он тут же прервал меня.       Его ладони мягко, но решительно опустились на мою талию и потянули ближе. Так близко, что у меня перехватило дыхание. Сейчас в этом движении не было прежней невинности. Волнение сжало горло до хрипов вместо вздохов, а сердце стучало громко и неумолимо, прямо как барабан в груди.       — Тогда скажи, кем я тебе стал, — прошептал Калеб, практически касаясь моих губ.