Самый тёмный час

Пальцы саднит от мелких, набухающих кровью царапин. Бумажные порезы – самые мерзкие: слишком тонкие, чтобы залить всё кровью, но легко открывающиеся от любого неосторожного движения, напоминая о себе ещё несколько дней. Это последняя месть дяди, надеявшегося после окончания войны занять тёпленькое местечко в одной из фирм, с которыми административно-хозяйственное управление СС тесно сотрудничало. — Мой мальчик, что бы там ни было, фирмы и концерны, с которыми я имел дело, в любом случае не прекратят своего существования. Так было в прошлую мировую войну, надеюсь, то же будет и теперь. Значит, Вилли Шварцкопф может рассчитывать на должность управляющего в одной из тех фирм, с которыми он имел деловые контакты и при этом зарекомендовал себя с самой лучшей стороны! — говорил дядя, перебирая бухгалтерию и прочие документы, где за цифрами и аббревиатурами скрываются сотни тысяч загубленных человеческих жизней. Они посетили день рождения фюрера, стараниями Евы Браун — негласной первой леди рейха, пытающегося быть весёлым торжеством. Всё равно что пудрить гниющее лицо больного сифилисом. В бункере пахло соответствующе и от того истерика фюрера выглядела в глазах Генриха Шварцкопфа — молодого оберштурмбаннфюрера СС, закономерной. Разрывающиеся снаряды слышались едва-едва, а порой напротив, будто детонация произошла всего в паре метров от последнего пристанища Адольфа Гитлера. Дети Геббельсов: Хельга, Хильдегард, Хельмут, Хольдина, Хедда и Хайда, наряженные, словно на парад, белой шеренгой выстроились по левую руку Гитлера. Когда бункер содрогался от взрывов и свет гас на несколько мгновений, младшие девочки громко плакали несмотря на все увещевания матери. Жуткая картина, Генриха передёрнуло. Зачем Геббельсы притащили сюда свой выводок? На их месте он бы давно вывез детей по ту сторону Альп. С их-то благосостоянием ничего не стоит сменить имена и затаиться, ожидая окончания войны в тепле и довольстве. До аудиенции дело так и не дошло, хотя Генриху всё равно пришлось растягивать губы в фальшивой улыбке, чувствуя, как набухают дёсны кровью и как тянет в груди от фантомной боли. Порой старое ранение давало о себе знать. Или Генриху нравилось думать о том, что это ноет тёмно-розовый звездообразный рубец, а не сердце. Генрих что-то сказал. Кажется, нёс какую-то ахинею про необходимость проверить работу трудового лагеря, ведь он – инспектор подобных формирований, а враг так близко, вдруг надсмотрщики предали оказанное доверие? Дядя важно и одобрительно кивал. Мановением безвольной ладони его выпустили, а по сути, выгнали из последнего пристанища фюрера. Он был как никогда рад покинуть это место и больше никогда не возвращаться. А дядя остался обсуждать важные дела с Кейтелем. Впрочем, живым его оттуда уже никто не выпустит. Шарлоттенбург все апрельские дни медленно тлел и пустел, более никто не заглядывался на помпезные особняки, выстроенные в стилях неоклассицизм югендштиль. Земля гудела, сотрясалась, выла раненным зверем и удивительно, но всё ещё носила редких прохожих, мечущихся между обстреливаемыми улицами и переполненными бомбоубежищами в надежде найти тихое место. Шарлоттенбург таковым не являлся — позади полноводный Хафель, на берегах которого схлестнулись последние крохи армии рейха и силы союзников. Акт истеричного нежелания признавать действительность — биться за столицу агонизирующего арийского мира бросили детей. Это волчата. Голодные и озлобленные, вскормленные молоком и кровью, отравленными ненавистью ко всему неарийскому. Дети ли они, когда ладони загрубели от тяжести гранат, а штыки настолько грязные, что уже не разобрать: где ржавчина, а где кровь? Вырастут ли они из выданных интендантами комплектов серой формы, или она навечно останется нелепо болтаться на тощих, узких плечах? Уже подходя к особняку, Генрих увидел, что в него попала «зажигалка». И никто не ринулся тушить её, потому что некому. А ведь несколькими днями ранее, благодаря связям Вилли, на крыше был караул из милых фройляйн — дяде нравилось приглашать их после смены на чашечку кофе. К счастью, горела та половина дома, где не располагались апартаменты. Лестница закручивается вверх и взгляд находит обнажившиеся кости стальной арматуры в зыбком крошеве, осыпающемся на макушку и плечи каменной мукой крупного помола. Этаж дяди смотрит тёмным провалом двери, оттуда тянет могильным холодом и Генрих торопливо ныряет внутрь. Кабинет заперт, однако, ладонь рефлекторно ныряет во внутренний карман кителя и достаёт дубликат. Пока Вилли Шварцкопф расшаркивается со всеми, кто хоть сколько-нибудь выше его в иерархической лестнице, его племянник вскрывал сейф за сейфом, шерстя бумаги. Собралась приличная стопка. «Рассчитывать на должность, как же!» — мрачно усмехался молодой человек, перетягивая бечёвкой документы, укутанные в несколько слоёв промасленной бумаги. Пора платить по счетам, дядя. Тёплый ветер задувал в выбитые взрывной волной окна, трепля грязные, изрешечённые осколками шторы. Но ещё больше воздуха проникало через огромную дыру в стене, ощерившуюся на улицу обломанными кусками кирпича в облетающих лепестках побелки. Потерявшая былой лоск спальня никогда не была для Генриха Шварцкопфа местом спокойствия. Здесь не снились хорошие сны, а стены в темноте надвигались, желая раздавить. Прежде, чтобы не снилось ничего, нужно было выпить бутылку коньяка. Но уже продолжительное время молодой человек трезв и отвратительно адекватен, благодаря чему понимал, в какое болото загнала себя Германия. Платяной шкаф и чехол из плотной ткани, пропитанный нафталиновым духом, хранят гражданский костюм. Щегольский по нынешним меркам, но вскоре хрусткий хлопок сорочки посереет, а рукава на локтях вытянутся. Из соседней комнаты тянет гарью — то тлеет в камине форма и пара прицепленных к нему медалей. Генрих ими никогда не гордился. Сначала потому, что нацепили их лишь для красоты, теперь — стыдно и страшно носить на себе знаки почёта, выкупанные в крови невинных жертв нацистского режима. Надо проверить камин, вполне возможно, что в дымоход обвалился и угарный газ идёт обратно. Подобно тысячам крыс, он отсекает длинный хвост из грехов, переодевается в гражданское, чтобы солдатская пуля в прицеле не нашла его затылок или сердце. Конечно, союзники не глупы и начнутся проверки – от чего в Берлине так много мужчин призывного возраста, но будто не служивших режиму тысячелетнего рейха? Будут расследования, найдутся свидетели и не будет смысла сколачивать скамьи для подсудимых, ибо виновны все. Он тоже виноват и его миссия на благо будущей, свободной Германии, едва ли будет кем-то замечена. Галстук привычно ложится на шею и крепок соблазн затянуть узел посильнее. Шёлковая полоса вьётся меж пальцами, цепляется за мозоли и корочки царапин. Генрих отказывается от него, отшвырнув в сторону. Укоризненный шорох раздаётся из-за кресла и затихает. В высокой узорчатой раме отражается молодой мужчина с больными глазами. Губы то поджимаются, то силятся разойтись в нервной улыбке. Амальгама идёт волнами и дрожит — за окнами во всю сражаются и гибнут дети, обломанными зубами впиваясь в глотки русским, американцам и французам с британцами, а он пытается что-то из себя слепить. Но костяной остов давно принял форму и меняться не желает. Пора. Пользоваться служебным автотранспортом бесполезно — дороги завалены горами колотого кирпича, не видно даже трамвайных путей и брусчатки. Шварцкопф, пригибая голову, чувствуя неприятную боль в плече, куда упал кусок некогда богатой лепнины, несётся через обуреваемый войной Берлин к одному из тайников сопротивления. Он надеется, что тот уцелел, ведь иначе, где ему хранить документацию, способную похоронить многих из тех, кто захочет избежать наказания, договориться с новой властью? На нём — гражданская одежда, как и на тысячах дезертиров, но он не бежит от войны, он хочет её поскорее закончить. Придирчиво осмотрев тайник и удостоверившись, что всё вокруг выглядит нетронутым, Генрих запахивает плащ и не оборачиваясь, бежит в сторону рабочего района Веддинг, где живёт Отто Шульц — немецкий коммунист. В Шарлоттенбургский особняк он больше не вернётся. Улицы неузнаваемы. Заваленные горами строительного мусора с проторенными сквозь тропами, Генрих то бежит, то замирает, слыша свистящие пули, а то и вовсе, падает ничком на битое стекло и оплавившийся щебень. Он ползёт, волочет небольшой чемодан с самым необходим, почти нос в нос сталкивается с защитниками столицы, но с нежданной для себя сноровкой катится и бесшумно падает в сточную канаву, такую же пыльную, как и всё вокруг. До дома Шульца он добирался лишь поздним вечером. — Ах, милый, ты не ранен? — всплеснула руками Мина Шульц, супруга Отто, завидев Генриха на пороге. — Добрый вечер, фрау Мина. Вроде, нет, — молодой человек сглатывает пыльный комок в горле. — Проходи скорее, милый! — торопит женщина и перед тем, закрыть дверь, оглядывается по сторонам, не привёл ли бывший офицер СС за собой «хвост». Но было чисто. Никому не интересен растрёпанный, изгвазданный в грязи студент, коим издали казался Шварцкопф. ▪ ▫ ▪ Антинацистское движение, как и все жители Берлина, ушло в подполье из соображений безопасности. Бомбе всё равно в какой квартал она упадёт — заселён он мирными гражданами, пропускающими мимо ушей бредни Йозефа Геббельса по радио, или в здание, куда набились защитники кровавого режима, или на остатках цивилизации выживают те, кто двенадцать лет боролся против нацизма. Само существование немцев-антинацистов для союзников является оксюмороном. Генриху кажется, что борьба своих против своих похожа на Уробороса — бесконечно пожирающего себя змея. Генрих, копошась во внутренностях радиоприёмника, вслушивался в шорох помех и происходящее за стенами подвала, куда набились жители домов, стоящих на пересечении Маплакет штрассе и Вагниц штрассе. Шварцкофа удивлял рабочий квартал Берлина, чьи улицы были рубленными, неожиданно обрывающимися и упирающимися в широкие проспекты. В душной тьме всё чаще слышатся истеричные стенания женщин о том, что русские будут расстреливать выживших на месте или отправят в Сибирь, что остатки Берлина сровняют с землёй союзнические танки. Он же, кутаясь в изрядно обтрепавшийся и засаленный за несколько дней плащ, вслушивался в помехи, чувствуя, как под столом на носки исцарапанных туфель уронил голову Химмель Шульц — один из сыновей Отто. Генрих не мог его за это винить, они все тут, как огурцы, тесно притиснутые друг к другу в трещащей досками бочке. Парнишка девяти лет от роду, неожиданно привязался к появившемуся поздним вечером на пороге их дома мужчине. Мина и Отто лишь повздыхали, но посоветовали не молчать, если внимание младшего сына станет слишком навязчивым. Но Химмель не доставлял хлопот, Генрих был только рад отвлечься от тяжёлых дум, приходящих с наступлением темноты, уча мальчонку основам радиоинженерии, показывая, за счёт чего радиоприёмник принимает сигнал и как перенастроить частоту, имея под рукой, по сути, набитую проводами и лампами хрипящую коробку. — Химмель? Куда ты подевался, негодник? — громким шёпотом позвала Мина, рассеяно гладя по макушке младшую дочь Фреду. Девочка, широко зевая, прятала лицо в складках материнского платья. Позади, у стены, на мешках то ли с углём, то ли с мелом, дремал Отто, прижимая к себе старших сыновей — Франца и Эриха. — Спит под столом, — отозвался Генрих, щуря глаза в мигающем и чадящем свете жировой лампы. — Ах, Хайнц! — вздохнула она, протискиваясь в его сторону и поминутно извиняясь перед соседями по дому. Сонная Фреда на удивление крепко вцепилась в её запачканный пылью передник и семенила маленькими ножками скорее автоматически, нежели осознавая. Детям особенно тяжело. Невольно вспомнились маленькие Геббельсы… Розовощёкие, плакатные дети, обласканные вниманием сильных мира сего. Принесёт ли им это счастье? — Фреда, давай к Химмелю, — махнул рукой, с зажатым паяльником, Шварцкопф. Девочка ползком добралась до брата и прижавшись к его спине, тут же заснула. Генрих сдвинулся в сторону, кивая женщине и та, с усталой, но благодарной улыбкой, села на освободившийся участок колченогого табурета. — Здесь душновато, не находите, фрау Мина? — Есть такое… — подтвердила она, обмахиваясь платком. Для окружающих Генрих был ещё одним Шульцем — дальним родственником Отто, студентом-радиоинженером, потерявшим всю семью и от того подавшийся в раздираемую войной столицу в надежде найти хоть кого-то из родни. Они с Отто были даже чем-то похожи – высокие, худощавые и светловолосые, так что ни у кого из окружающих не возникло вопросов о личности Генриха. Кто из этих работяг мог заподозрить в нём офицера СС, что ещё неделю назад видел фюрера на расстоянии вытянутой в нацистском приветствии руки? Дядя сетовал, что нет в нём офицерской выправки, лишь осанка, присущая потомку благородной фамилии. От того и китель, сшитый на заказ, сидел кривовато. Не то, что Йоганн, вот кому шла и форма, и костюмы. Мужчина прикрыл глаза, убеждая себя, что это всё жирный чад лампы и ему вовсе не хочется здесь, в окружении незнакомых людей, оплакивать друга. Иоганн, отдававший всего себя на протяжении пяти лет борьбе против рейха, пропал без вести. Генрих даже знал где – в подземном концентрационном лагере, местоположение которого он раздобыл для него. «Неужели это я отправил Иоганна на смерть? — думал Шварцкопф, прихватывая зубами нижнюю губу и жмурясь. — Даже если ты мёртв, Йоганн, я найду тебя!» — пообещал скорее самому себе мужчина, возвращаясь к работе. Должно быть, они с Миной задремали, потому что проснулся Генрих от тишины. Смолкла воздушная тревога. Люди, разбуженные отсутствием звуков бомбёжки, переглядывались между собой. Потянулись к выходу из подвала первые смельчаки. Если повезёт — авиаударов в ближайшие несколько часов не будет, а главное, чтобы уцелел дом со всем содержимым. Чемоданы и свёртки с самым ценным всегда при себе, но куда приятнее выйти из-под земли и обнаружить, что есть куда возвращаться. Квартирка Отто и Мины, расположенная на предпоследнем этаже, не пострадала – большая удача. В апартаментах четы Шульц, как и везде, не хватало стёкол в окнах, а угол кухни и вовсе обрушился, являя панораму рабочего района. Всё как у всех. Знай Шульцы семью, живущую в доме напротив, могли бы во время скудного завтрака, перебрасываться приветствиями — в соседнем доме тоже не хватало части стены. Генрих привычно поставил свой чемодан рядом с их пожитками. Сегодня жизнь вновь вошла в привычную колею. Генрих Шварцкопф живёт у Отто Шульца едва ли декаду, а кажется, уже привык просыпаться спозаранку, чтобы пойти за водой и отстоять у одной из уцелевших колонок длинную очередь. Непременно, неся с собой мутный от царапин длинноносый кофейник, вслед за ним шёл Химмель. Чуть позже, когда Генрих уже стоял в очереди, к ним присоединялись братья и сестрёнка мальчика. Движение сверху и Генрих скорее инстинктивно, чем осознавая, сделал шаг назад. Позади пискнул Химмель, не ожидавший, что старший товарищ вдруг двинется в обратную сторону, заставив мальчика запнуться и упасть задницей на раскисшую землю. Сначала Шварцкопфу показалось, что под ноги ему упала тряпичная кукла, обряженная в форму блокварта – настолько нелепо вывернутыми были конечности. Не было ни крика, ни какого другого звука кроме треска расколовшегося черепа, походящего на звук, с каким жёсткая коричневая скорлупа африканского кокоса отдаёт прохладное питьё и твёрдую, со странным вкусом, мякоть. Только на каменные осколки и носки Генриховых туфель вытекало красное и студенистое. — Хайнц? — Химмель цепляясь за подол плаща и левую штанину мужчины, опасливо выглядывал и рассматривал труп. Генрих шумно втянул в себя воздух и развернувшись к мальчику, поднял его на руки. Положив подрагивающую ладонь на затылок, он заставил ребёнка уткнуться себе в плечо. — Не смотри, — попросил он и подхватив свободной рукой вёдра и кофейник, перешагнул через мертвеца. На обратном пути блокварта уже оттащили к стенке, дабы не создавать затор на без того узкой тропинке, которую так тяжело, под обстрелами, расчищали местные. Заморосил дождь. Из-за него быстро отсыревала одежда, а волосы сворачивались крупными кольцами, добавляя лицу глупости, но его не хватало, чтобы потушить тлеющие развалины домов, в которые попали артснаряды и «зажигалки» во время битвы за столицу. Не давал дождь и ощущения чистоты — вода была серой, словно тучи напитались пылью треснувших, опалённых кирпичей и горелой землёй воронок из-под взрывов. Этой весной Берлин не зацвёл нежным яблочным цветом. Этой весной в Берлине цвести было нечему. Грядущее лето будет наполнено вонью гниющей плоти — сотни домов превратились в курганы, только никто не прольёт жертвенного вина и будет ждать, пока холмы порастут травой и мхом. «Как бы не началась эпидемия», — думал молодой Шварцкопф, пнув закатившийся под туфлю осколок лепнины. Помимо царапин и пыли, осевшей на носках, на тёмно-рыжей коже отпечатались мутные, ничем не сводимые разводы. Мозги того чинуши. ▪ ▫ ▪ Дни были однообразными: гудели в небе самолёты, грохотала канонада, люди прятались в подвале. Лидеры агонизирующего рейха менялись, как карты в колоде шулера. Это Ваша карта? Нет? Может быть, эта? Ещё расклад? А потом всё не вдруг, но прекратилось. Стали затихать выстрелы, а заместо них всё больше и больше раздавались вокруг женские голоса, скрип телег, лязг лопат. Говорят, алое знамя со звездой, серпом и молотом водрузили на остатки Рейхстага. Сам Генрих этого не видел, где Тиргартен и где Веддинг? Он с месяц не покидал этот район, спрятавшись от проблем, связанных с его званием и родством. Если дядя выжил, то поймёт, кто обчистил сейфы, ведь больше некому, но искать Генриха здесь ему в голову не придёт. Как доброволец (за миску супа), Шварцкопф с утра до вечера таскал тяжёлые камни, расчищая уничтоженный Берлин. Тяжёлая работа занимала тело, но, к сожалению, не разум. Генрих пытался вспомнить что-то из лекций времён Рижского политехнического университета, что-то из записей, прочтённых в лаборатории фон Брауна, лишь бы не думать и не замечать флирта со стороны девушек, стоящих в одной с ним цепочке на разборе руин. Он ведь молод, симпатичен и самое главное — не инвалид. А ещё не похож на солдат в кишащей вшами драной, зимней форме, как и на освобождённых узников концентрационных лагерей, неприкаянными призраками шатающихся по улицам то ли в поисках еды, то ли до конца не осознающих, что они наконец-то свободны. Ещё никогда Генрих не видел столько русских. Высокие и коренастые, худощавые и крепко сбитые, светловолосые, рыжие, брюнеты, выглядящие совсем как арийцы с агитационных плакатов и татары-варвары с карикатур. И никого, сколько-нибудь похожего на Иоганна. В груди вновь заныло — он ведь обещал вернуться за Вайсом, но не преуспел — было не до этого. Признавать было неприятно, но заботы о пропитании были более важными, чем поиск тела товарища. В конце концов, мелькала циничная мысль, Иоганн уже никуда не торопится, а опознать его можно будет по жетону. — У меня дома остался кофе, не хотите зайти? — предложила краснощёкая от подъёма тяжестей и жаркого дня, темноволосая Уна. Чем-то она напоминала Каролину фон Вирт, ту версию, где у неё была шея покороче, а плечи — шире. Генрих запомнил её только потому, что она уже который день старается встать рядом с ним, улыбаясь щербато и ничуть не застенчиво. Оба понимают, чего хочет молодая девушка, ошибочно полагающая, что того же хочет и Шварцкопф. Нарядная, как и почти все в городе (в чемоданы на случай бомбёжек всегда укладывали всё самое ценное, а то, что носят фрау сейчас, осталось их единственной одеждой), она надеется познакомиться поближе. Наверняка у неё есть ещё любовник, например, какой-нибудь американец с сигарой в зубах… Может быть, даже чернокожий. Наличие немецкого кавалера будто даёт некую уверенность и надежду на светлое будущее, где Германия воскресла из пепла войны, а дом полон детского смеха. — Вынужден отказаться, — неискренне улыбается мужчина. — Я всё-таки слежу за детьми дядюшки… Сама понимаешь, время сейчас неспокойное. Уна досадливо прикусила нижнюю, порядком изжёванную губу и скосила глаза вниз, где Франц и Эрих помогали сортировать обломки по размеру и счищали раствор с уцелевших кирпичей, которые в будущем умелые руки сложат в новые здания. Ей хотелось возмутиться – а её, одинокую девушку в Берлине, наводнённом солдатами и освобождёнными узниками, кто проводит до дома? Уличное освещение, ограниченное шесть с лишним лет назад, чтобы город не разбомбили ещё больше, так и не появилось с окончанием войны. Солнце клонилось к горизонту, подсвечивая останки некогда величественных зданий, щедро выплёскивало тепло на мокрые спины работающих, уже прозванных местными «муравьями». Со стороны, они, наверное, правда походили на высокоорганизованную группу, тем ироничнее, что порядок они позаимствовали у насекомых, тогда как сами – высшая форма жизни и разума, не смогли прийти к гармонии. Иногда они были похожи на жуков-падальщиков: завалы становились братскими могилами для десятков людей, не успевших добежать до бомбоубежища. Уже за пару метров до вскрытия кирпичного могильника начинало смердеть. Генрих даже не мог определиться, на что это было похоже. Тухлое мясо? Испражнения? Гарь? Поначалу их всех рвало желчью, а каково было прикасаться, пусть и через рукавицы к останкам… Начинать цепочку было самой грязной и неблагодарной работой. Но постепенно, к запаху падали удалось привыкнуть, хотя гадливая дрожь нет-нет, да проходила по телу. Сейчас бы принять ванну… Окончание войны Генрих воспринял как-то обыденно. Теперь точно не нужно торопиться на службу, будучи подгоняемым неуёмными амбициями дяди. Его настолько закрутила рутина выживания в разрушенном до основания городе, что он пока не был готов осмыслить всё творящееся вокруг. Есть тяжёлая работа, узкая тропка до дома на углу Маплакет и Вагнец штрассе, поскрипывающая лестница, перекошенная, не сразу закрывающаяся дверь с широкой щелью снизу, откуда в квартиру несёт пыль, да тощая лежанка под писчим столом. Это осознать Генрих может. А то, что над всей Германией висит ярмо проигравших… Ну что ж, он, в конце концов, сделал для этого всё возможное. Сидя на куче кирпичей рядом с сыновьями Отто и прихлёбывая жидковатую похлёбку из картошки, моркови и обойной муки, Генрих краем глаза заметил чью-то фигуру. Неохотно оторвавшись от трапезы, Шварцкопф посмотрел на помеху. Кусок картофеля, размером, наверное, с пару горошин, встрял поперёк горла. Ульрих Айгнер! Один из его собутыльников, с кем Генрих, по возвращении из Прибалтики в компании Иоганна, расстался без сожаления. А парень за его счёт надеялся получить рекомендацию, чтобы досталась непыльная работёнка в местечке потеплее. Наверное, с мгновение они смотрели друг на друга, а затем, Айгнер, оправив полы куртки, попятился назад и вскоре растворился среди толпы. Генрих пожал плечами и вернулся к ужину. Хотя суп вдруг показался слишком клейким и мерзким. Тревога испортила вкус и без того не самой лучшей еды. — Домой? — предложил Шварцкопф. Франц и Эрих кивнули на недоеденный суп. — Хотите? Братья, радостно переглядываясь, протянули миски. На следующее утро Уна поздоровалась с Генрихом нерадостно, словно из вежливости. Ему бы обрадоваться — наконец-то он освобождён от навязчивого внимания фройляйн, но что-то здесь не клеилось… Перед глазами вновь возник образ Айгнера. Откинув неприятные мысли в сторону, Генрих включился в монотонную работу под восходящим солнцем. Приподняв плечо, молодой человек по-плебейски вытер выступивший на лбу пот о рубашку, которая, как он и предсказывал, утратила былую белизну, став вконец серой. Мыла в доступе не было, а после воды, ткань, кажется, становилась ещё грязнее. Некому и нечем было крахмалить воротник и манжеты. Просохло за ночь — уже хорошо. Сегодня он плохо спал. Встреча с лицом из нацистского прошлого всё-таки сильно взволновала Генриха. Когда-то давно (это было в прошлом месяце), он сказал дяде: — Скоро нам всем придется расплачиваться по этим счетам! — а в руках у него была бухгалтерия административно-хозяйственного управления СС. Генрих надеялся, что их львиная доля вместе с остальными документами, уже в руках у Советской власти. У их работы сегодня есть зрители. Веддинг и Райниккендорф контролировались французами, что было несколько забавным — две трети этой страны принадлежало рейху, их почти не бомбили, но каким-то чудом боши оказались среди победителей! Как? Генрих, передавая Уне очередное ведро с мусором, нервно рассмеялся. Девушка смотрела на него испугано. Он говорил дяде, что пора платить по счетам? Слова, сказанные в некоем кураже, стали и для него пророческими. Во время двухчасового перерыва к Генриху подошли французские солдаты и повели за собой. Франц было поднялся с нагретой солнцем горки щебня, но Генрих мотнул головой — не лезь, и пошёл вслед за ребятами в кепи. Его отконвоировали в здание французской военной администрации — более уцелевшее, и кажется, торопливо ремонтируемое. Значит, они здесь надолго. Солдаты провели Генриха через большой холл, заполненный разноголосой толпой просителей. Кому-то нужна работа, кому-то жильё, а все вопросы — к администрации. Несколько рядовых, худо-бедно владеющих немецким и усаженных за выставленные из кабинетов столы, держали оборону перед людской массой, грозившей перевалиться через хлипкую «дамбу» и снести всё на своём пути. В кабинете — скорее, каморке, засыпанной бумагами до потолка, Генриха встретил подслеповато щурящийся офицер. Над губой у него были смешные усики. Не как у фюрера, а скорее напоминавшие стрелки часов — узкие и острые, но такие же чёрные. Его допросили не то, чтобы со всем тщанием, но поинтересовавшись, действительно ли он — Генрих Шварцкопф, сверились с неким листом. Он уверен, Айгнер на него донёс. Конечно, он ведь офицер СС, крупная рыба! Айгнер обменял свою никчёмную жизнь на его, лишь бы отстали и забыли, что был такой шарфюрер. Или он был гауптшарфюрер? Всё одно, мелкая сошка, желавшая всеми силами пробиться наверх, но кроме желания кичиться офицерскими нашивками не было ни способностей, ни желания совершенствоваться. Генрих одёрнул себя — судит о людях так, словно сам всего добился. До чего же в нём силён снобизм, привитый дядей! Офицер вышел и Генрих подумал: «Ну вот и всё». Наверно, его отправят на одно из «Рейнских полей», отведённых под содержание военнопленных. Опять же, сам Шварцкопф не видел этих мест, но от женщин, с которыми работал, слышал про огромное количество солдат вермахта и царящую вонь. — Вы можете идти, — вернувшись сказал дознаватель. — Вы не посадите меня в тюрьму? — вырвалось у Генриха. — Вам так хочется отдохнуть от монотонной работы? Идите, месье, на разборе завалов от вас толку больше, нежели в камере. Но я вас, — француз постучал карандашом по бумаге, где Генрих предполагал, был донос Айгнера, — запомнил. Вы не свободны, но есть презумпция невиновности, будь она неладна. «А доказательства — найдутся», — повисло в воздухе вместе с кружащимися пылинками. На работу Генрих не вернулся, а Химмель, усердно подметающий лестницу, был особенно рад его видеть. — Вы рано, — отметила Мина, колдуя над чадящей печкой. — Мальчики? — Меня допрашивали, — сказал Генрих, тяжело опустившись на стул. Мина выронила кочергу и прижала ко рту испачканные в саже пальцы. — Меня отпустили, но… — развёл руками Шварцкопф. Хозяйка кивнула и слепо шаря ладонями по полу, нашла кочергу и вернулась к попытке разжечь огонь из сырых веток — вчера она принесла небольшую охапку. Судя по коре — яблоня. — Вы должны были сказать о том, что помогали Советскому союзу, — сетовал Отто после того, как всё семейство Шульц отужинало разваренными до состояния жижи листьев. Главное, что горячее. — И кто мне поверит? — возразил Генрих, подперев кулаком подбородок и смотря на чернеющие на фоне тёмно-синего неба руины Берлина. — Нет никаких доказательств того, что я был участником сопротивления. Для знающих людей, я, скорее, самый ярый сторонник рейха, был накоротке с самим Гитлером! Если бы Йоганн был жив, он бы подтвердил… Отто стащил с распухшей переносицы очки и тяжело вздохнул. Они долго молчали, вслушиваясь в копошение детей за стенкой и бормотание Мины, пытающейся заштопать дыру на колене — Эрих неудачно зацепился за торчащую из земли арматуру и не только порвал брюки, но и сильно оцарапался. Завтра будет отсиживаться дома. Составит компанию скучавшей по братьям Фреде. — Дядя подстроил гибель моего отца, — вдруг сказал Генрих. — В него выстрелили капсулой с ядом и во всём обвинили русских. Если бы отец не умер, меня бы здесь не было. — Когда вы узнали, что это дело рук дяди? — спросил Отто. Его словно не удивило то, с какой хладнокровной жестокостью брат пошёл на брата. — Относительно недавно… Меньше двух лет назад. Я не хотел верить, но мой друг раскрыл мне глаза. Отец был радиоинженером. Очень талантливым… Он работал вместе с коллегой, тот был евреем, а его дочь была моей невестой. Отто удивлённо приподнял брови. — Семейный бизнес, — криво улыбнулся Генрих. — Если бы вы знали, как я хотел застрелить его! Выпустить всю обойму! По приезде сюда дядя подарил мне машину! Так он глушил мою боль от потери, отвлекал меня от неудобных вопросов. А я и рад был! Как же… новая страна, новая жизнь, новый порядок! Зиг хайль! — истерично рассмеялся мужчина, не замечая, что плачет. — Йоганн меня отговорил, предложил другой путь. То, что я здесь — его заслуга! — Этот русский, несомненно, ваш самый большой друг, — сказал Шульц. — Он хотел, чтобы вы стали борцом с нацизмом не только потому, что один из нацистов убил вашего отца. — Да, — сказал Генрих, — он такой, мой Йоганн... Он настоящий русский. И коммунист, как вы. И он за немцев — таких, как вы и ваши товарищи, Отто. Но, Йоганн погиб... — Не знаете, при каких обстоятельствах? — Шульц понимал, о ком идёт речь — об офицере с неприметным лицом, всегда оказывавшемся там, где Веддингская ячейка сопротивления могла провалиться, но каким-то чудом умудрялась уйти от преследования. — Он спасал заключенных в концлагерях. Там были люди всех национальностей — из тех стран, которые поработили нацисты, десятки тысяч людей. Он любил говорить, что человек только тогда счастлив, когда он служит людям... — Вы не знаете его настоящего имени? — Нет, — сказал Генрих. — Но он спас меня, спас от чего-то более страшного, чем смерть... В эту ночь, несмотря на всё пережитое сегодня, Генрих спал спокойно, а на рассвете, привычно собрался на работу. Он не будет отсиживаться в четырёх стенах. Французский офицер прав — на разборе завалов от него толку больше. Сегодня Уна с ним не поздоровалась и предпочла встать подальше. Мужчина обрадовался — он будет лишён великой чести слушать пустой трёп, но зато, его поставили начинающим цепочку, а сегодня, они начали новый разбор. Значит, опять трупы. Генрих уже чувствовал смрад разложения и слышал громкое жужжание мух. Сегодня с раннего утра было очень тепло. И тут его опять окликнули. Для разнообразия — русские. — Генносе Шварцкопф, подойдите пожалуйста! — невысокий мужчина в годах легко, по-молодому, спрыгнул с подножки грузовика. Он достал из нагрудного кармана платок и промокнул взопревший лоб. Генрих опасливо приблизился к нему, вытирая вспотевшие ладони о штанины. Щуря глаза на яркое солнце, советский офицер приставил ладонь «козырьком» и улыбнулся Шварцкопфу. — Вот ты какой, Генрих Шварцкопф… Молодец! — тяжёлая ладонь хлопнула по плечу, выбив из рубашки пыль. — Спасибо, те документы, которые ты в тайник сложил, нам очень помогут! Они уже вовсю изучаются нашими юристами. Будем готовить обвинение, — понизив голос, сказал мужчина, пристально смотря на него из-под лакированного козырька фуражки. Генрих одеревенело пожал плечами. Документы уже в Москве! Но сил радоваться не было. У него вон, завал нерасчищенный, а фройляйн так медленно передают вёдра, видимо, чтобы скрип ручек не мешал подслушивать. — А вы кто? — спросил Шварцкопф. — Ох, прости старика! — рассмеялся мужчина. — Генерал Барышев, Сергей Николаевич. Я наставник твоего Иоганна. Ну, идём, парень, — подхватив его за запястье, Барышев потянул Шварцкопфа в сторону грузовика. — Куда? — растерялся Генрих и оглянулся назад. — И Йоганн… он ведь погиб… Цепочка вовсе застыла. Всем было интересно, что произойдёт дальше. — Строить новую Германию! — подмигнул ему советский генерал и добавил: — А Иоганн… живой он. Сердце сбилось на мгновение, а после забилось с новой силой, разгоняя по венам радость и облегчение.