I.

Тёплый вечер опускался на старую деревушку, в которой временно расположился отряд джой. Дома стояли наполовину разрушенные, но один из них, с уцелевшими стенами и крышей, превратили в штаб. На крыльце кто-то бренчал на старой сямисэн, в воздухе пахло дымом костра и горячей похлёбкой. В этот час повстанцы позволяли себе передышку — редкую роскошь, за которую завтра придётся заплатить. Рин сидела на пороге, перебирая травы в шёлковом мешочке. Её рука привычно двигалась от одной банки к другой, складывая в деревянную чашу то, что позже станет успокаивающим отваром для бойцов. Неподалёку Гинтоки дремал, положив голову на свернутую куртку, с травой во рту. Его волосы были растрёпаны, а меч лежал в пределах досягаемости — даже во сне он держался настороже. Такасуги сидел у окна, курил, глядя в серое небо. В его взгляде было что-то неотвратимо тёмное, но сегодня даже он выглядел немного расслабленным. — Ты опять ничего не ешь, — заметила Рин, глядя на него. — Не хочу портить вкус табака, — ответил он, не оборачиваясь. — Так ты и помрёшь с красивым привкусом дыма, — тихо усмехнулась она. — Лучше, чем с железом во рту, — отрезал он, но без злобы. Сакамото громогласно ворвался в комнату, размахивая бутылкой сакэ. — Вот она, жизнь! Солнце, друзья, горячий рис и красивая женщина! — провозгласил он, усаживаясь рядом с Рин. — Ты про меня? — спросила она, не отрываясь от работы. — А то кто ещё? — Сакамото подмигнул. — Рин-тян, выходи за меня после войны. Будем вместе выращивать сакэ и детей. Рин тихо фыркнула, покачала головой: — Сначала закончи хотя бы одну битву. А потом уже строй планы на потом. — Эй, Гин-чан, скажи ей! Я — лучший выбор! Верный, весёлый и, главное, живой! — Пока, — пробормотал Гинтоки, не открывая глаз. — Если она выйдет за тебя, ты погибнешь от передозировки собственного хвастовства. Кацура, подошедший с миской лапши, добавил: — Или она сама тебя прирежет. Ради науки. Интересный случай: как долго хвастун может жить без мозга. Рин рассмеялась — искренне, тепло. Снаружи начинало холодать. Она накинула на плечи простое хаори и вгляделась в далёкие огоньки на холмах. Они могли быть звёздами. А могли быть патрулями врага. Но пока — здесь, в этом доме, среди этих голосов — была пауза. И она ценила её каждой клеткой. Потому что знала, что даже самые светлые вечера кончаются. И не всегда рассвет приходит за ними. — Я подумаю над твоим предложением, Рюма, — вдруг сказала она, не оборачиваясь, — если ты переживёшь завтрашний бой и не забудешь, о чём просил. Сакамото расплылся в широкой ухмылке: — Слушай, Кацура, запиши где-нибудь! Свидетель нужен, а то потом скажет, что не говорила! Гинтоки вздохнул: — Ага. Скажет. А потом накажет. Как врач. Или как невеста. Выбирай, Сакамото, что страшнее. Время шло к ночи. Кто-то чистил оружие, проверяя заточки мечей, кто-то подшивал разошедшиеся швы на мундире. В штабе царило напряжённое спокойствие: привычное, почти домашнее в этой жизни войны. Рин закончила с травами и помогала бинтовать плечо одному из бойцов, когда вбежал запыхавшийся разведчик. — Огни, — прохрипел он. — С юго-запада. Двигаются быстро. Гинтоки и Такасуги, не сказав ни слова, поднялись. Они обменялись коротким взглядом, и Такасуги кивнул. Они ушли в ночь, оставив Рин с Сакамото и Кацурой, которые на мгновение перестали шутить. Тишина снова вернулась, но теперь она была другой — гнетущей. Вскоре двое командиров вернулись. Их лица были напряжены. — Это они, — коротко сказал Такасуги. — Их больше, чем в прошлый раз. Намного больше. — Подкрепление, — мрачно добавил Гинтоки. — Идут быстро. Мы не успеем уйти все. Нужно готовиться. — Всем — на позиции, — рявкнул Кацура, мгновенно возвращаясь к роли полководца. — Кто не держит меч — помогает с баррикадами. Гинтоки подошёл к Рин. — Ты уходишь. — Что? — Она выпрямилась. — Я остаюсь. Я могу лечить, помогать. Я не брошу вас. — Рин, — тихо, но твёрдо произнёс Такасуги, подойдя ближе. — Мы не спорим. Ты уходишь. Сейчас. Пока ещё есть шанс. — Я не оставлю вас! — её голос дрожал, но в глазах была сталь. — Мы вместе прошли через столько... Я — часть этого отряда. — И ты выживешь, — сказал Гинтоки. — Мы дали слово твоему отцу. Что ты не погибнешь на этой войне. — Вам было столько же лет, сколько мне сейчас, когда вы это пообещали... — прошептала она. — И всё равно держим обещание, — мягко сказал Такасуги. — Ты должна жить. Рин стиснула зубы. Она не плакала. Только кивнула, раз, коротко. Потом обернулась и пошла к заднему выходу, крепче сжав свою сумку. Позади неё вспыхивали первые огни боя. Поначалу был только лес. Тёмный, сырой, бесконечный. Рин не знала, сколько дней шла. Может, три. Может, неделю. Её ноги запоминали каждую трещину на скале, каждую корягу под ногой, каждый шорох в кустах. Вкус дождевой воды, горьких ягод, тумана. Вкус одиночества. Первые ночи были самыми страшными. Она не спала. Просто сидела, сжимая в ладонях маленький амулет, словно в нём оставалась хотя бы капля тепла от их последней ночи. От голоса Гинтоки. От шуток Сакамото. От терпеливого молчания Кацуры. От взгляда Такасуги. Она всё ещё слышала, как он говорит: "Ты уходишь. Сейчас." Слёзы не лились. Глаза были слишком сухими. Слишком уставшими. Даже боль не казалась острой — она превратилась в глухой звон где-то в груди. Она шла, потому что стоять было страшнее. Однажды она наткнулась на разорённую деревню. Дома — в пепле. Люди — в тишине. Несколько раненых лежали под навесом старого храма. Кто-то тихо стонал. Кто-то уже не дышал. И никто — не кричал. Все устали. Она не думала. Просто встала на колени и начала бинтовать. Сначала одного, потом второго. Подвязывала переломы, жгла травы, варила отвар. Жители смотрели с недоверием. Но не прогнали. Потом начали носить воду, дрова, еду — чуть-чуть, по крохам. Так прошёл ещё день. Потом — неделя. Её руки снова стали твёрдыми. Голос — спокойным. Пальцы — быстрыми. Она была нужна. Но стоило ей задержаться — приходили солдаты. Искали выживших джой. Уводили молодых. Жгли дома. Она всегда уходила за ночь до их появления. Словно чувствовала приближение беды. Шло время. Она шла всё дальше. Иногда на неё смотрели с уважением. Иногда — как на врага. Она стала своей среди чужих. Скрывалась, но не забывала, кто она. Даже когда однажды её позвали к умирающему лорду в замке за рекой. Так она впервые оказалась в зале, где стены были из мрамора, а пол — из золота. Где вместо пороха пахло сандалом. Где её впервые за долгое время спросили: — Ты откуда? Она улыбнулась. — Издалека, милорд. Так Кагэяма Рин стала тенью в поместье. Спасительницей. И призраком былой войны. Настоящее Собрания Шинсенгуми редко проходили спокойно. Не потому что дисциплина страдала — напротив, она висела в воздухе, как табачный дым от сигареты Хиджикаты, — а потому что каждый из офицеров, присутствующих в зале, носил на себе груз дел и обязанностей, которым не было конца. В просторной комнате штаба царила тишина, напряжённая, как тетива перед выстрелом. Бумаги шуршали под руками рядовых. Кто-то вытирал лоб, кто-то сдержанно зевал. За окном слышался отдалённый гул улицы — обычный день в Эдо. Хиджиката Тоширо сидел в углу за столом, как всегда с прямой спиной и сосредоточенным взглядом. Перед ним лежали отчёты: патрули, инциденты, дисциплинарные меры. Стопка бумаг неумолимо росла. — Второй отряд — опоздание на патруль в квартале Тодо. Без объяснений, без рапортов, — глухо проговорил он. — Капитан, поясните. — Люди устали, — пробормотал капитан, почесывая висок. — Мы же не автоматы, Тоши-сан. — Не автоматы, — подтвердил Хиджиката, сдерживая раздражение. — А дисциплина — не прихоть. Завтра по графику выходит Первый и Второй отряд. И, если не хотите быть заменены третьим, рекомендую наладить внутреннюю работу. Он отложил лист, затем повернулся к Юноске — молчаливому, но крайне пунктуальному офицеру. — По последнему инциденту на западе? — Устранено. Бунт подавлен. Задержаны семеро, — кратко доложил тот. — Один ранен. Отправили в гражданскую клинику — у нас не было вариантов. Хиджиката кивнул. Этот пункт был ключевым. — Именно поэтому я и поднимал этот вопрос трижды. Наши бойцы рискуют жизнями, а потом залечиваются в лавках, где лечат простуду и шрамы. Это не дело. В этот момент раздался лёгкий кашель. Командир Кондо Исао наконец отложил чашку чая и встал. Он был спокоен, но во взгляде сквозило — внимание и даже лёгкое волнение. — В связи с этим, — начал он, — у меня есть объявление. Сегодня утром прибыло сообщение от Совета Сегуната. После множества запросов и прямого обращения от нас… был назначен постоянный медицинский офицер. Комната на миг притихла. Даже Окита, до этого лениво листавший бумаги, приподнял бровь. — Официально он будет числиться как медицинский сотрудник и полевой хирург. Подчинение — непосредственно штабу. Ответственность — полное сопровождение боевых единиц и стационарная помощь в казармах. — Медик? — переспросил Хиджиката. — Нам направили медика? — Да, — спокойно подтвердил Кондо. — Старик.. я имею в виду командующего Мацудайро-доно лично одобрил кандидатуру. Говорят, этот человек служил при дворе, был выездным медиком при делах особой важности, участвовал в ряде военных кампаний. Опыт более чем достаточный. И да, наконец-то у нас не будет спирта в качестве основного дезинфектора. — Дожили, — выдохнул кто-то сзади. — Вот теперь я начинаю подозревать, что всё это — ловушка, — пробормотал Хиджиката. — Мы попросили медика, а нам прислали, по сути, второго генерала. — Звучит как человек, который начнёт читать лекции перед перевязкой, — добавил Окита и усмехнулся. — Устроим приём с плакатами: "Добро пожаловать, доктор, надеюсь, вы умеете терпеть запах крови, мужского пота и наших шуток". — Плакаты можешь сам рисовать, — буркнул Хиджиката. — А лучше — не пиши ни слова, пока не убедимся, что он не сбежит после первого обхода. Кондо не дал беседе скатиться в хаос: — Он прибудет завтра утром. Я хочу, чтобы штаб был в порядке. Пусть увидит, что мы — не толпа бездельников, а настоящая структура. — Да уж, — сдержанно хмыкнул Хиджиката. — Хоть раз покажем, что не только размахиваем катанами, но и отчёты сдаём. — Это вряд ли, — вставил кто-то в углу. — Кто это сказал? — рявкнул Хиджиката, поднимаясь. — Кто у нас оптимист? — Оптимист — это ты, если думаешь, что завтра всё будет гладко, — вмешался Окита с ленивой улыбкой. — А я... Я просто хочу увидеть лицо этого медика, когда он увидит казармы после ночного патруля. — Мы справимся, — отрезал Кондо. — Я хочу, чтобы вы все были готовы. Будет осмотр базы. И, возможно, если всё пойдёт по плану — даже инструктаж. — Инструктаж? — Окита нахмурился. — Медик будет учить нас бинтовать? — Если кто-то из вас ещё раз заклеит рану пластырем для бумаги, — вставил Хиджиката, — то я лично отправлю вас на трёхдневное дежурство с наказанием. Совещание медленно подошло к концу. Документы вновь зашуршали, люди потянулись к выходу. А в воздухе, сквозь табачный дым и привычные подколки, повис вопрос — кто же этот таинственный медик, присланный лично стариком Мацудайрой-доно? И зачем вдруг Сегунат стал так внимательно присматриваться к делам Шинсенгуми? Хиджиката выдохнул, прижал пальцами переносицу и прошептал: — Лучше бы он оказался немым. Или хотя бы сдержанным. А то одного красноречивого садиста мне уже достаточно. — Я рядом, Тоши-сан, — невинно сказал Окита с другой стороны комнаты. — Вот именно, — мрачно подтвердил Хиджиката Утро в штабе Шинсенгуми началось подозрительно спокойно. Не было ни утренних взрывов (в этот раз Окита действительно не минировал чайник Хиджикаты), ни жалоб на простуженные лёгкие, ни попыток спрятать просроченные отчёты под татами. Всё выглядело почти образцово. Почти. Хиджиката шёл по коридору, проверяя порядок. Он уже знал, что спокойствие перед бурей всегда наводит на подозрения. — Слишком тихо, — буркнул он, проходя мимо строя бойцов. — Окита где? — Вон там, полирует катану, — ответил один из младших. — Говорит, хочет произвести впечатление. — На кого? — Хиджиката прищурился. — На медика, — хихикнул кто-то. Тоши только выдохнул. Невозможно было объяснить, что для Шинсенгуми приезд врача — это не повод для шоу, а экстренная необходимость. Если, конечно, речь шла о враче. Он обернулся на звук колёс повозки. По дорожке, ведущей к штабному двору, двигалась карета с гербом Сегуната. Из неё первым вылез… Мацудайра Катакурико. Величественный, как всегда с сигарой в зубах, в парадной форме и с лицом человека, которому надоело всё и сразу. — ВЫХОДИТЕ, ЛАПОЧКА, МЫ ПРИЕХАЛИ! — рявкнул он через плечо, громче, чем было нужно. — ХИДЖИКАТА, ЗАБИРАЙ ЭТОТ ЦЕННЫЙ ГРУЗ! Хиджиката подошёл ближе, нахмурившись. — Доброе утро, Мацудайра-доно, — холодно кивнул он. — Приятно, что вы решили лично… — Да уж, — перебил старик, закуривая свежую сигару. — Сам лично! Потому что если б я кого-то послал, вы бы его съели. Или перепутали с новым рядовым. Этот медик слишком важный. Много кого вытаскивал с того света, даже меня.. — Вы серьёзно? — Окита подошёл сбоку, с плохо скрытым любопытством. — Медик вас спас? — Да! Я уже прощался с жизнью, а он — БАЦ! — старик засмеялся, а затем повернулся к повозке. — ВЫХОДИ УЖЕ, НЕ СТЕСНЯЙСЯ! И тогда она вышла. Из тени кареты, под лёгкий ветерок весеннего утра, появилась девушка в неброском, но аккуратном тёмно-синем кимоно с белым воротом. В её движениях не было жеманности, но была уверенность. В руках — сумка медика, перевязанная ремнём. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, пара прядей небрежно обрамляли лицо. На поясе — ножны, тонкие, но явно боевые. Её взгляд — спокойный, внимательный, чуть насмешливый, будто она уже видела всё это прежде. Шинсенгуми замерли. — Это… девушка?! — раздался удивлённый шёпот откуда-то сбоку. Мацудайра, не оборачиваясь, зарычал, пуская клубы дыма: — СЛЫШУ, КТО-ТО ШЕПЧЕТ! ЕЩЁ ОДИН ТАКОЙ КОММЕНТАРИЙ — И ТВОЯ МАМА БУДЕТ ПИСАТЬ НА СТЕНЕ: «ОН УМЕР ОТ ГЛУПОСТИ!» Рин тихо остановилась и глубоко, по всем правилам этикета, поклонилась. — Кагэяма Рин. Медик. Направлена к вам по приказу от Главного управления здравоохранения Сегуната, — голос у неё был ровный, с мягкими интонациями, не громкий, совершенно уверенный. — Прошу вашего содействия в службе. Некоторое время стояла тишина. Потом кто-то неловко кашлянул. Кто-то споткнулся на ровном месте. Кто-то — а это, вероятно, был Ямазаки — начал строчить в блокноте: "Новая сотрудница. Кодовое имя: …." Хиджиката же всё ещё смотрел на неё, не говоря ни слова. Его взгляд был прищуренным, настороженным — в нём не было ни грубости, ни враждебности, но была привычка видеть в людях не то, что они показывают, а то, что они могут скрывать. В этом он был мастером. Рин заметила его взгляд — и, не отводя глаз, поклонилась чуть глубже. — Надеюсь, мои навыки окажутся полезны для подразделения, — добавила она с лёгкой улыбкой, едва заметной. — Полезны?.. — наконец вымолвил кто-то, сдерживая хохот. — Да у нас тут до сих пор шрамы сакэ заливают, какая там польза… — Поэтому и нужна, — пробормотал Кондо, наконец сделав шаг вперёд. Он явно старался быть приветливым, как хозяин, принимающий в дом далёкую родственницу, которую видел лишь на семейных фотографиях. — Добро пожаловать, Кагэяма-сан, — сказал он. — Надеюсь, вы не сбежите от нас через неделю. Или день. — Постараюсь остаться, — вежливо отозвалась Рин. Окита, стоя рядом, скрестил руки и уставился на неё с любопытством. — Вы правда умеете лечить… хм… всё? — Если это не эмоциональные травмы — думаю, да, — ответила Рин с лёгкой улыбкой, но без подкола. — У нас тут эмоционально ранен только Хиджиката-сан, — с самым серьёзным видом заметил Окита. — Он уже три месяца тоскует по упущенному смыслу жизни. Где-то между сигаретой и рапортом он его потерял. — Заткнись, — тихо бросил Хиджиката и снова посмотрел на Рин. — У тебя есть опыт? — Более трёх лет практики в полевых условиях, — коротко ответила она. — Работала в госпиталях, а также при сопровождении отрядов. Участвовала в эвакуации после восстания в северной провинции. — Оружие носишь? — Да, разрешено. Но использую только в случае угрозы жизни. — Она не отводила взгляда. — Надеюсь, угрозы здесь будут реже, чем у вас было раньше, — заметил Кондо с добродушной улыбкой. — Хотя… это Шинсенгуми. Кто знает. Мацудайра хлопнул в ладони: — Всё, Хиджиката! Забирай свою находку! Если с ней что-то случится — лично приду и устрою тебе клизму из динамита! Понял?! — Понял, — выдохнул Тоши. — И, с вашего позволения… проводим медика в отведённые покои? — Ага, ага! Только пусть не путается под ногами! И держите её подальше от Окиты — он вечно всё портит! — Мацудайра махнул рукой и полез в карету. Как только повозка скрылась за воротами, бойцы Шинсенгуми немедленно сгрудились в кучку, перешёптываясь. — А ты видел, как она стоит? — зашептал один. — А глаза какие! — добавил второй. — У нас теперь будет медик-девушка… это вообще законно? — озвучил третий, уже мечтая о том, как "случайно порежется" во время тренировки. Рин стояла спокойно, не реагируя на взгляды. Только когда её взгляд встретился с глазами Хиджикаты, она чуть склонила голову. — Благодарю за приём, — сказала она. — Я постараюсь быть полезной. Он кивнул. — Будь готова. Тут редко бывает спокойно. А если будет — знай, буря уже рядом. Рин легко улыбнулась: — Я умею работать в хаосе. Шинсенгуми мне подойдёт.