Иероглифы-тараканы

      

Oh lordy, trouble so hard

      

Don’t nobody know my troubles but God

      Знаете, жизнь - штука не предсказуемая. Да, да. Эта сука - такая. (?) был двадцать один год, когда она, - эта девчонка, срывая волосы сбежала от своего дяди, затем пришла в свою очень старую задрипаную пустую квартиру и засела в комнате.       

***

      Почему (?) сбежала?       Когда-то родители (?) были очень... Очень должны (?). И как гарантию того, что долг обязательно вернут, дядя забрал себе дражайших племянников: девочку и мальчика примерно двенадцати и четырнадцати лет отроду.       

***

      (?) сидела в пустой квартирке, которую не убирали, казалось, месяц или больше: на столе лежали сантиметры пыли, заплесневелые крошки от еды; пол был весь пошкрябан стульями - так часто их двигали туда-сюда, а сама хозяйка помещения - распластавшаяся на матрасе фигура, закрывшая лицо длинными черными волосами. Непонятная девушка.       Дядя (?) - старший брат матери - заядлый токийский якудза, придерживающийся старых традиций с отрезанием пальцев и всего прочего, вертел девушкой и ее братом как хотел, но приэтом, как бы это ни было абсурдно, и как бы это ни вызывало ( возможно ) улыбку на лице, любил своих племянников.       (?) не выходила из квартиры сколько?.. Месяц? Два? А, может, четыре, из засранной квартиры...       Еду племяннице приносил в пакетах дядя, пытался говорить с ней о том, что произошло в ее жизни, но она молчала.       “Точно, пора сдохнуть”, - девушка встала на ноги, взяла ярко-красный маркер, подошла к календарю, висящему на обсыпанной стене, и обвела ближайшую дату: “В полдень нн-ого дня - повешение у себя дома на крючке”.       Стук в дверь.       “Сука, - она сжимает зубы и сглатывает накопившуюся слюну, - пришел”.       Стук.       Тишина.       Стук - теперь более громкий и настойчивый. Такой, что кажется, дверь проломится, и в ней будет зиять дыра - огромная, некрасивая и затягивающая внутрь все, что только можно ( и нельзя ).       - Открой дверь, (?).       В висках стучит. В груди все спирает, а глаза расширяются так сильно, будто девушка сидит на тяжелых наркотиках.       - Хорошо, я сейчас выломаю дверь.       Мужчина говорит еще громче и в полном нетерпении.       Японка плетётся к двери квартиры: пол поскрипывает, пятки болят. Ей кажется, что она сейчас упадет на пол и разобьет себе лицо. Плевать. Ей так похуй.       

***

      Открыв дверь, девушка вся грязная, с липкими волосами, смотрит на мужчину:       - Чего тебе, дядя?       Мужчина осматривает девушку и говорит:       - Акира-чан, я нашел тебе работу.       Девушка приходит в шок. Первые яркие эмоции за последнее время.       - Какую, блядь, работу?!       Она вскидывает руки , а затем опускает их.       - Я никуда не пойду!       Акира вновь вскидывает обе руки: тело ноет, бледные руки как будто скованные.       Каждая двигающаяся мышца отдает болью во всем теле.       - Это ведь из-за тебя я теперь в таком состоянии...       Глаза девушки сощурились, и из них потекли слезы.       Горькие.       Слезы печали.       Акира сама, наверное, давным-давно плакала от радости, возможно, редко выступали на краях ее глаз слезинки во время смеха.       Дядя прошел на кухню с пакетами еды. В помещении было не убрано: везде пыль, ползали новорожденные тараканчики - такие маленькие и быстрые. Мужчина поморщил нос от отвращения.       На столешнице, рядом с раковиной, взгромоздились грязные кружки, тарелки с засохшими остатками еды, вилки, палочки и прочая посуда.       Дядя обернулся в сторону своей племянницы - та сидела на шатающемся стуле и в упор глядела на него. Два глаза с темной радушкой пронзающе глядели, а под ними, такие же темные, держащие глазные яблоки - лишь бы не выпали - серо-голубые круги.       В ответ дядя также всмотрелся в девушку и увидел перебинтованные руки, в особенности предплечье левой руки, на котором не было и просвета, чтобы увидеть светлую девичью кожу.       - Ты что, режешь себя?       Он сжал запястье девушки своими сильными пальцами. На лбу появилась вертикальная складка, переходящая в переносицу.       Вообще, если посмотреть на дядю Акиры, можно сразу заметить его статусность. Он был довольно высок, что не было характерной чертой для японских мужчин, хорошо слажен, темные волосы с проступающей на них сединой, уложены. Он всегда держал осанку, выпячивая грудь напоказ. И такие же темно-серые, выразительные глаза, как у Акиры, глядели на мир.       Одетый в черные брюки и белоснежную рубашку с закатанными рукавами, - мужчина смотрелся солидно, поэтому он не оставался без внимания - ежедневно сотни женщин краем глаза уж точно осматривали его.       - Нет, - девушка одёрнула руку, - это еще с давних тренировок с твоими... ну ты понял.       “Гандон”, - следом пронеслось в голове.       - Ты не думала хоть чуть-чуть убраться в квартире?       - У меня и так чисто.       Девушка подходит к холодильнику - с первого раза дверца не открылась, видать, сломалась.       - Сильнее дёрни.       Еще попытка.       Мужчина подошел к Акире.       - Ходячий скелет, - сказал он самому себе, и поджал губу, - ты вообще ешь то, что я тебе приношу?       Вопрос он уже задал девушке.       Конечно, Акира ела ту еду, которую ей покупал старший брат ее матери. Она доставала сковородку, тщательно мыла куски мяса, проводила туда-сюда отбивным молотком по верхам кусочков, словно гладила кошку, - на большее у нее не было сил. В шипящее масло она кидала кое как порезанную говядину, затем кое как жарила ее, и только потом клала на немытую тарелку с засохшей едой.       Акира брала вилку и нож - хоть где-то у нее же должны быть “манеры леди”, как могла резала на средние и мелкие кусочки мясо, тщательно прожёвывала каждый кусок, глотала кровавые волокна мяса, а через некоторое время бежала к унитазу, и её тошнило. Она засовывала в рот два пластичных пальца руки, касаясь ногтями кожи нёба, затем добиралась до мокрой глотки и её всю выворачивало наизнанку.       - Ем, - ответила девушка.       - Ну покажи тогда, как ты ешь.       Дядя не верит. Не верит ни единому ее слову.       - Что? - Акира изгибает бровь.       - Да, съешь при мне еду. Палочками, вилкой, ложкой, руками - чем хочешь.       Дядя медленно ходит в помещении и томно вздыхает.       - Что это? - мужчина снимает с крючка заляпанный жиром календарь.       В его глазах криво написанные иероглифы, разбегаются в разные стороны, как тараканы. Он протирает рукой глаза:       - Акира, самоубиться хочешь?       Вопросы. Вопросы. Как много вопросов. У нее в квартире нет столько тараканов, сколько тупых вопросов задает ей дядя.       Глаза мужчины лезут на лоб - девушка думает о том, когда же они лопнут и жидкость расплескается во все стороны.       Мужчина небрежно кидает календарь на пол. Затем достает портсигар. Его пальцы, воняющие сигаретами, открывают крышку, прикрывающую свертки с табаком, идеально белого цвета и идеально лежащие друг с другом. Он касается одного из них, достает и зажимает зубами фильтр.       Акира смотрит на мужчину, и тот протягивает ей сигарету - она берет сверток.       Дядя подходит, и щёлкает по колёсику зажигалки - появляется огонёк.       Табак потрескивает в начале сигаретки, девушка делает затяжку.       

***

      - Так вот, - дядя вынимает из своего рта сигарету и стряхивает пепел в тарелку - все равно посудина на выброс, - я про работу.       - Пошел нахуй, - стряхивает пепел прямо на пол. Её жизнь - мусор. Квартира - тоже.       Она сама - мусор.       Такой, как она нечего делать в обществе. Тогда, о какой чёртовой работе может идти речь?       Мужчина берет табуретку, стоящую в углу, и садится за стол напротив Акиры.       Жарковато.       Акира отлипает от своего мокрого тела майку и пытается обмахнуть изнутри кожу влажной скукожившейся тканью, но всё безуспешно.       Майка вновь прилипает к выступающим рёбрам и повисшей груди из-за сгорбленной осанки. Между сжатых пальцев девушки торчит дымящаяся половинка сигареты. Пальцы, пропитаны запахом табака и крови. Пальцы убийцы. Рука убийцы. Рука одарённой. Рука всё такой же обычной девушки.       Акира подносит вновь к губам сигарету. Долго затягивается, смотрит наверх - в потолок.       В квартире все также висит тишина.       - Так вот.       - Мне так похуй на твое “так вот”.       Недокуренную сигарету девушка кидает на пол, дядя замечает это, и поднимает ее, тушит об край стола и сморщенный окурок кладет на заляпанную поверхность. Мужчина начинает беситься от того, что его не слушают. Он пришел в эту коробку не для того, чтобы тратить время впустую. Якудза не любят игры в ожидания.       - А теперь послушай меня внимательно.       Достает из портсигара новую сигарету. Мужчина мог щёлкать “Мальборо” как орешки.       - Мне поебать, что ты сбежала от меня, однако, за такое можно и убить, поверь. Мне насрать на твоих сраных мать и отца. Но я не могу смотреть на твое грёбаное угасание.       Комната наполняется сигаретным дымом, смешиваясь с летающими в спёртом воздухе крупицами пыли.       - Оно давно началось, чтобы ты знал.       Прогорающий пепел очередной сигареты - сотни маленьких искорок - падал на пол, как падало моральное состояние девушки.       - Через две недели выходишь на работу. Вот тебе карточка с адресом и прочей хуйнёй. И сделай что-нибудь с этими ужасными кругами под глазами, и нормально, блядь, питайся.       Дядя Акиры натягивает на лицо улыбку - ему это тяжело дается.       - Я не буду нигде работать. Я не буду никуда выходить. Отъебись уже от меня.       Девушка берет со стола бумажную карточку и сминает ее, но оставляет, не выкидывает.       - Забыл сказать, мы переезжаем, - дядя хлопает ладонями, - в Йокогаму. Это недалеко отсюда.       - Какого?..       Дядя прерывает начатую речь племянницы:       - Из-за твоей новой работы.       - Ты что, так и не понял? Я не стану выходить куда-то там работать... Хватит решать за меня, что мне делать! Ты мне уже помешал подохнуть...       У нее уже нет сил говорить и, тем более, спорить. Всё, что она сейчас могла - достать из пачки сигарету, зажечь её, но курить уже не хотелось.       - Акира, хватит убиваться по тому, что прошло.       Дядя тяжело вздыхает, с хрипотцой. Плечи его поднимаются и томно опускаются. Рука тянется к упаковке с готовой едой в пакете. Достает ее, срывает плёнку, кладет перед девушкой одноразовые палочки. Он надеется, что Акира с удовольствием съест содержимое, но не знает, что каждый кусочек из упаковки превратится в блевотину, сползающую по стенкам унитаза.       - Тебе что, совсем плевать на смерть моего брата?       По серым кругам кожи текут слёзы боли, спускаясь вниз по белым щекам. Струи соленой воды каждый раз оставляли следы. Слёзы-лезвия. Холодные и режущие.       - Вот, ешь, - мужчина двигает еду. - Я заварю кофе.       Дядя Акиры встает со стула и ищет в верхних ящиках турку.       Осматривает предмет - весь в слоях пыли, металл порозовел и на нем были вмятины - неизвестно сколько раз в этой старой турке заваривали кофе, сколько раз ее мыли, роняли.       

***

      Мужчина ставит перед Акирой кружку. Кружка большая, черная.       Если собрать пролитые за сегодняшнее утро слёзы Акиры, вполне возможно, они бы в нее уместились.       - Твой старший брат, (?)-кун, чуть не умер, когда только появился на свет, - наспыпая порошок из кофейных зёрен, дядя ударяется в ностальгию.       - Акушерка оказалась некомпетентна - неправильно приняла роды у твоей матери. Сестра чуть сама не умерла в тот день от переживаний. Через несколько месяцев, когда сестра ушла то ли на йогу, то ли ещё куда, твой отец, который остался с (?), уронил его на пол, не специально, конечно.       В тот момент, он позвонил мне и заявил, что убил сына. Впрочем, твоего отца я сам в тот момент чуть не ёбнул. Кому как не тебе знать, каким образом я могу разделаться с человеком.       Дядя Акиры подносит кружку с горячим кофе, отпивает и сжимает глаза.       - Хороший кофе.       Следуя за дядей, девушка также делает глоток, но обжигает себе внутренности рта. Бежит к крану и дёргает ручку. С вытянутым языком набирает в рот холодную воду, после сплёвывает в раковину.       - Хочешь сказать, что брату изначально было суждено умереть?       - Я не берусь это утверждать, я лишь предполагаю.       Мужчина осматривает кухню - каждый уголок помещения похож на приют для бомжей, или места, где могут перекантоваться торчки.       - В сердце Токио тебе больше нечего делать.       - Хочешь, чтобы я в других местах перед кем-то задом виляла?       - Как всегда пытаешься съязвить, - издает смешок, - в любом случае, мало кто запомнил твою задницу.       На столе появляется отъевшийся рыжий таракан, дёргающий усами. Он начинает метаться из стороны в сторону, не понимая где бы ему ухватить крошку-другую засохшей прогнившей еды.       Таракан подбегает к дяде хозяйки квартиры.       Хлоп! - таракан сравнялся с поверхностью стола.       - Омерзительно.       Мужчина пальцами сметает дохлого таракана со стола.       Таракан... таракан. Та-ра-кан. Звучит мерзко.       Каждая буква в этом слове - отвратительна. Каждый слог тоже.       

***

      - В Токио нет такого понятия как копы. Они просто придурки в форме, - девушка вздыхает.       После недолгой паузы продолжает.       - В Йокогаме тоже. Копы просто придурки в форме. Копы - те ещё бляди. Им чуждо понятие чести... Они ещё большие бляди, чем якудза. Якудза хотя бы знают, что такое честь.       Дядя Акиры улыбается, вокруг его глаз появляются морщинки-молнии. Он смеётся. Громко смеётся.       - В любом случае, я не вернусь к тебе, дядя.       - А я ни разу и не просил.       Мужчина издает тихий смешок, осматривает сидящую напротив фигуру:       - Ты не сводила татуировку, да?       - Нет. Она мне дорога... я так думаю.       

***

      Видя, что девушка не притрагивается к еде, мужчина берет одноразовые палочки и пытается подцепить катающиеся по дну упаковки овощи.       Своеобразный квест.       - Открой рот.       Акира молчит, и делает вид, будто не услышала дядю.       Она знает, что если сейчас поест, то придется вновь бежать и обнимать белый унитаз и выблёвывать из себя быстрые углеводы и насыщенные жиры. Желудок явно был против неё. Ничего не лезло в горло, внутренности отрицали существование еды.       - Открой рот, - мужчина тычет жареным помидором прямо в губы Акире. - Я не собираюсь с тобой сюсюкаться, как с маленькой. И не смей блевать едой.       Девушка игнорирует слова и действия дяди.       Это ему совсем не нравится. Он вообще не любит, когда его игнорируют. Начинает злиться. Он проводит жареным помидором по губам Акиры, словно это люксовая помада, а не кусок еды. Жир дорожкой проходит по сухой коже губ девушки, оставляя рыжеватые следы.       В конце-концов, пришлось открыть рот. Прожевать помидор, следом за которым пошло остальное содержимое упаковки.       - Это жестоко с твоей стороны.       Акира вытирает рукой жир с лица.       - А ты как хотела, дорогая? Не хочешь по-хорошему, значит будет по-плохому.       Дядя уже машинально сжимает деревянными палочками кусок овоща в масле, к которому прилипла грязь со стола, и подносит к испачканному рту японки.       Та машинально размыкает губы: во рту, по его стенкам, ровным зубам, языку текут слюни. Акира медленно прожевывает еду, со звуком глотает.       - Меня сейчас стошнит.       Якудза усмехается.       - П-хах, тогда тебе придется есть свою блевотину.       - Даже из толчка?       Акира смотрит в глаза дяде.       - Даже из толчка.       Дядя японки кивает. Её желудок недовольно урчит.       

***

      - Дааа, - протягивает мужчина, - в клане бы тебя не узнали...       - Я хуй клала на клан и его традиции.       Огрызается Акира. Теперь ей наплевать на всё.       - М-да, - (?) смотрит на потрепанную девушку, - избавься от своего похуизма. Работодателю я сказал, что ты добрая, отзывчивая и нахваливал как только мог.       - Врать ты горазд, дядя.       По руке Акиры ползет маленький таракнчик.       - Что правда, то правда.       Мужчина смахивает мелкого противного вредителя человеческого “эстетизма” с предплечья Акиры.       - В Йокогаму мы все равно приедем. Как ни крути. Забудь про смерть, начни жить заново.       - Ты говорил, что якудза - всегда будут якудза.       Якудза. Якудза. Вся её жизнь - сплошные якудза.       Вместо журнала “Джамп” с мангой и красивыми разворотами - автобиография Миюки Такагучи - известной женщины-якудза в криминальных рядах. Вместо игр в куклы - игры в карты, казино. Вместо сладковато-приторного вкуса “чупа-чупса” во рту - вкус вишневых сигарет.       Дядя промолчал. У него не нашлось ни единого слова, чтобы возразить, или, может, с чем-то согласиться, что-то добавить.       Но вот в чем мужчина был уверен на все сто процентов: смерть висела над ними вроде снежных шапочек, нахлобученных в зимний день на красный почтовый ящик. Они - люди-ящики. Когда-то давно он читал рассказ о человеке-ящике. Японец улыбнулся.       - Дорогая, ты ведь оплошала с самоубийством.       Молчание.       - Если бы не ты, я давно бы висела на крючке... Что будет дальше? - Всё такая же пустота, как в комнате без мебели.       - Никто не знает что будет дальше.       Дядя “девушки-якудза” направляется к выходу из квартиры:       - Всё, я ухожу.       - Давно пора...       - А тебе давно пора бросить курить. Скоро твои лёгкие лопнут, как шарик.       - Вот и отлично, - японка пожимает плечами.       Дядя уходит, не попрощавшись.       Как только мужчина покинул помещение, всё стихло, и тревога засела в голове Акиры. Хотелось убежать куда-то. Она чувствовала что-то неопределенное, неизведанное.       Но, даже если она куда-то убежит, ничего не изменится - её найдет дядя и сделает так, как ему хочется: отвезёт в ёбаную Йокогаму, приведёт на ёбаную работу и скажет: “Ну всё...”       Но что, если ей не нужна работа, на которую ходят обычные люди? Что, если она не умеет работать, как все обычные нормальные люди?       Её личность стёрлась, как графит карандаша под резинкой. Мечты и надежда на лучшую жизнь выветрились, образовав новые пустоты. Пустоты для гнили, пустоты ради пустот.