Пролог (Перезапуск)

Я стоял на передовой, зажатый в грязи укреплённых окопов. Едкий запах пороха и сырой земли въелся в форму, стал частью меня. Пока что царило обманчивое затишье. Мои бойцы воспользовались им и сейчас, сбившись в кучки, обедали где-то ближе к тылу траншеи, пытаясь на короткое время забыть, что их ждёт. Над головой висел вопрос, тяжёлый как осеннее небо: скоро ли враг двинется? Мы знали: они идут, и их цель — прорвать именно этот, наш участок линий обороны. Этого нельзя было допустить. Я — капитан по званию, и мне только что поручили командование целым полком. Вес этой ответственности давил на плечи. Я не просто ждал боя; я придумывал защиту и, что важнее, готовил контр удар. Мы должны не только выстоять, но и отбросить их назад. Я сделал глубокий вдох, прогоняя прочь усталость, накопившуюся за последние трое суток. Капитанское звание мне присвоили месяц назад, но командующим полком я стал только час назад — после того, как осколок мины забрал нашего майора. Мне было всего двадцать четыре, и теперь я отвечал за жизни пятисот человек и судьбу всей этой позиции. Я подошел к дощатому столу, заваленному картами. Прежде всего, нужно было проверить линий огня. — Сержант Воронов! — крикнул я, и крепкий, небритый мужчина тут же втиснулся в мою часть траншеи. — Слушаю, Капитан! — Сержант, мне нужно, чтобы вы лично проверили восточный фланг. Убедитесь, что пулемётные гнёзда имеют максимальный сектор обстрела. Ни одного мёртвого угла! И повторите всем — огонь открывать только по моему сигналу. Никакой паники, никакой траты патронов на пристрелку. Воронов кивнул и исчез. Следующий шаг — артиллерия. Я взял в руки рацию. — Арт-корректировщик, это Оплот-1. Как нас слышно? — Слышим отлично, Оплот. Ждём указаний. — Обновите координаты. Цель номер один: балка у перелеска. Накройте ее зажигательными. Цель номер два: дорога, ведущая прямо к нам. Там будут главные силы. Выполнить пять залпов по площади по моему запросу. И главное: нам нужна огневая поддержка для контрудара. Вы готовы поддержать нас, когда мы пойдем вперед? — Готовность номер один, Капитан. Дайте знать. Я положил рацию, чувствуя, как адреналин начинает очищать разум. Враг думает, что мы просто будем сидеть в окопах и принимать бой. Но мы не будем этого делать. Мы собирались встретить их огнем, а затем, когда они завязнут, бросить им навстречу резерв для контратаки. Мой полк должен стать не просто преградой, а челюстью что разгрзёт им глотки. Навалившаяся тишина после разговоров с артиллерией и сержантом казалась тяжелее любого грохота. Она давила, как потолок земли, который вот-вот рухнет. Я снова опустил взгляд на свои руки, сжимающие край карты. Они не дрожали. Это было хорошо. Но внутри, под формой, пульсировал невыносимый холод. Мне двадцать четыре. Мне всего лишь двадцать четыре, и я отправил на смерть майора, когда принял полк. Пусть не напрямую, но его место занял я, а значит, теперь я отвечал за все их жизни, за этих пятьсот человек, которые сейчас жуют холодную требуху, веря, что их командир знает, что делать. А что, если я ошибусь? Что, если цель номер два окажется ложной, и они ударят с фланга, который я ослабил? Ошибкой офицера становится могила для солдат. Я отвернулся от карты, пытаясь сфокусировать взгляд на куче пустых гильз. Страх был не липким и не паническим. Он был логическим. Он был ответственностью. Это не страх за собственную шкуру — я давно смирился, что могу остаться здесь, в этой грязной яме. Это страх за тех, кого я не смогу спасти из-за неправильно расставленного пулемета или поздно отданного приказа. Я закрыл глаза на секунду, вдыхая прохладный воздух. Это пройдет. Страх и сомнение улетучатся, как только начнется бой. Останется только действие, только инстинкт и план. Главное, чтобы до этого момента мое лицо оставалось каменным, чтобы ни один солдат не прочитал в моих глазах, что их капитан сейчас чувствует себя не полковником, а испуганным мальчишкой, который впервые увидел, как его мир рассыпается на куски. — Капитан. Резкий, как удар хлыста, голос сержанта Воронова вырвал меня из петли внутренних переживаний. Я повернулся к нему. Он был весь в свежей грязи, что говорило о том, что проверку он проводил действительно лично и на совесть. — Что с восточным флангом, Сержант? — спросил я, стараясь говорить максимально ровно. — Сектора прострела в норме, Капитан. Перепроверили каждую амбразуру. Поставил двух новых стрелков в пятое гнездо — те парни слишком нервные. Напомнил всем, что приказ о ведении огня только ваш. Заперли затворы, стоят на изготовке. Уверенно. Он сделал паузу и оглянулся на выход из моего командного отсека, понижая голос. — Есть ещё кое-что, Капитан. Я сам проверял, чтобы не поднимать шума. Примерно в полукилометре от опушки леса... Я увидел дым. Слабый, но отчетливый. Не похоже на костер — больше похоже на... походную кухню. Они останавливаются на привал или закрепляются. Это было важной информацией. Если они остановились, значит, у нас есть еще немного времени. — Сколько их, Сержант? — Точно сказать не могу. Но движение большое. Земля вибрирует, когда техника перегруппировывается. Звук глушат деревья, но я слышал гул моторов. Много моторов. Наш отряд разведки пока не вернулся. — Хорошо, Воронов. Отлично. У нас есть полчаса, час максимум. Приведите сюда Лейтенанта Зайцева и его трех человек из резерва. И передайте остальным офицерам: готовимся по плану Шторм. Контратака будет по команде. Все должны быть готовы бежать, а не только стрелять. Идите! Воронов резко отсалютовал и выскочил из траншеи. Я снова склонился над картой. Дым от походной кухни... Значит, они чувствуют себя в безопасности и рассчитывают на легкую победу. Это их главная ошибка. Едва Воронов скрылся, в моем отсеке появился Лейтенант Зайцев — молодой, светловолосый парень, которому не было и двадцати. За ним следовали трое его бойцов. Это был мой ударный кулак, мое острие, люди, которым предстояло первыми выскочить из окопов в хаос боя. — Капитан, по вашему приказу! — Зайцев говорил тихо, но без тени нервозности. В его глазах читалась почти фанатичная готовность. — Лейтенант, подойдите. Вот, взгляните. — Я указал на карту. — Мы знаем, что их основные силы соберутся здесь, на дороге, через поле. Артиллерия накроет их в момент, когда они начнут выдвигаться, чтобы создать затор и панику. Я очертил пальцем небольшой овраг, который тянулся перпендикулярно нашей главной траншее, скрываясь в высокой траве. — Ваша задача. Как только вы увидите красный сигнальный дым над дорогой — это мой личный сигнал о начале контратаки — вы, вместе с вашим резервом, пробираетесь этим оврагом. Вам нужно выйти им во фланг. Выходите здесь, как можно ближе к технике, которую накроет артиллерия. Зайцев наклонился, внимательно изучая точку на карте. — Обстрел создаст им сумятицу, Капитан. Они будут думать, что это просто артиллерийский налет, и попытаются рассредоточиться. — Именно. И в этот момент вы должны нанести удар. Не ждите, пока они окопаются. Ваш приоритет пулемётные расчёты и офицеры. Бейте быстро, бейте точно. Ваша задача — усилить панику и оттянуть на себя часть сил, чтобы дать возможность нашим основным частям выйти из окопов с меньшими потерями. — Понятно. Выход во фланг. Уничтожение командного состава. Отвлечение. Сколько времени у нас будет? — Максимум десять минут, прежде чем они сообразят, что происходит. После этого — возвращаетесь. Если увязнете, я не смогу вас прикрыть — огонь будет слишком плотным. Десять минут на хаос. Сможете? Зайцев выпрямился, и в его глазах блеснул хищный огонек. — Так точно, Капитан. Мы вернемся. — Тогда идите. И пусть вам повезет, Лейтенант. Я проводил взглядом Зайцева и его людей, когда в траншею буквально ввалились двое разведчиков. Они были измотаны, одежда порвана, лица покрыты камуфляжной сажей и потом, но в глазах горел лихорадочный огонь. — Доклад! Немедленно! — потребовал я, бросаясь к ним. Старший, унтер-офицер Рыков, попытался выровнять дыхание, прислонившись к стене окопа. — Капитан... Их там... много. Очень много. — Конкретнее, Рыков. Что вы видели? — Мы пробрались к самому краю опушки. Там целая армада, Капитан. По нашим прикидкам, это... это полноценный дивизион. Мы насчитали двенадцать танков — тяжелых, не легких — и до тридцати бронетранспортеров. И пехота. Не меньше трех тысяч человек, выстраивающихся в боевые порядки. Они развернули полевой штаб. Я почувствовал, как напряглась каждая мышца в моем теле. Дивизион. Против моего полка, который даже не был полностью укомплектован. Это не прорыв, это таран, направленный на полное уничтожение нашей позиции. — Они готовятся к полному наступлению, Капитан. Они не пытаются прощупать оборону. Они собираются прорвать её насквозь и выйти на оперативный простор. Нам нужно подкрепление. Срочно! Я обернулся к рации. — Они думают, что у них численное преимущество и подавят нас массой, — пробормотал я, но потом встряхнулся. — Отбой, Рыков. Паникёров мне здесь не нужно. Три тысячи — это много, но это не армия. Я быстро пересчитал силы в уме. Мы могли выдержать три волны пехоты, пока не закончатся боеприпасы. Но танки... Если они дойдут до окопов, нас сомнут. — Рыков, ваш доклад подтверждает наш план. Передайте это Воронову: восточный фланг, который они, скорее всего, сочтут слабым, должен выдержать первый удар. Лейтенанту Зайцеву скажите: его работа стала вдесятеро важнее. Ему нужно создать максимальный хаос во фланге, чтобы замедлить бронетехнику. Я взял микрофон рации, голос стал твердым. — Арт-корректировщик, это Оплот-1. Изменение цели. Цель номер один: не балка, а танковая колонна на дороге. Мы не можем позволить им дойти до наших позиций. Огонь по готовности! Времени оставалось в обрез. Артиллеристы уже отвечали мне гулом в наушнике, подтверждая, что готовят самые тяжелые снаряды. Я передал командование моему заместителю, молодому, но надёжному лейтенанту, и, взяв винтовку, вылез из штабного блиндажа. Я шёл по грязному дну траншеи, и каждый мой шаг был грохотом в нарастающей тишине. Солдаты, стоявшие у бруствера, узнавали меня и замирали. Кто-то нервно сжимал лопатку, кто-то проверял патроны в магазине в десятый раз. Лица были разные: от посеревших от страха юнцов до закалённых ветеранов, чьи глаза смотрели в пустоту с мрачным ожиданием. Я не говорил длинных речей. Я просто останавливался рядом с каждым расчетом. — Как дела, рядовой? — В нормальном состояний, Капитан. Приготовились, — отвечал пулеметчик, вытирая потную ладонь о штаны. — Хорошо. Помните: ни паники. Один патрон — один враг. Берегите ленту. Я похлопал его по плечу. Прикосновение было коротким, но оно, казалось, передавало мою уверенность, как заряд тока. Я прошёл мимо группы, которая делила остатки воды. Они смотрели на меня с надеждой, и это было самым тяжёлым грузом. Один из бойцов, совсем юный, по имени Костя, поднял на меня глаза, полные слез. Он впервые должен был увидеть настоящий бой. — Капитан... Они правда идут на нас всем дивизионом? Я присел на корточки рядом с ним, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Мы здесь, Костя. И мы не просто сидим. Мы готовим им такой приём, что они забудут, как звучит слово наступление. Твоя задача — не паниковать и прицельно стрелять. Ты не один. Все эти парни стоят рядом с тобой. Запомни: они хотят пройти. Мы не дадим. Я встал. — Держитесь, парни. Скоро начнется. Мы победим. Вернувшись в командный отсек, я почувствовал, как этот быстрый обход наполнил меня новой силой. Страх никуда не делся, но теперь он был общим, разделённым на пятьсот частей, и я нёс его легче. Я взял в руки бинокль и посмотрел на поле, за которым лежала смерть и слава. Я приложил бинокль к глазам, вглядываясь в серую пелену на горизонте, которая отделяла нас от леса. Тишина, которая стояла над полем, была осязаемой, нервной, словно натянутый до предела канат. И тут канат лопнул. Сначала — едва различимое дрожание земли, как далекий гром, идущий по низу. Потом — черные силуэты, выходящие из-за деревьев. Танки, двенадцать утюгов, медленно и неотвратимо выползали на открытое пространство. За ними, плотными шеренгами, двигалась пехота, используя бронетранспортеры как щиты. Дивизион. Они шли. Я почувствовал, как сердце делает тяжелый, одинокий удар, и все сомнения исчезли. Остался только план. — Всем постам! Враг начал выдвижение! — прокричал я в микрофон полевой связи, и мой голос, усиленный динамиками, пронесся по всей траншее. — Приготовиться к обороне! — Арт-корректировщик, это Оплот-1! Танки на дороге, дистанция семьсот! Огонь по цели номер один! Немедленно! Я опустил бинокль. На мгновение мне показалось, что я слышу, как мои солдаты передергивают затворы и замирают. — Рыков! Воронов! Помнить о приказе: огонь только по моей команде! Не сдавать позиций! Это наша земля! За нашими позициями населённый город! Я почувствовал в груди радостное, дикое возбуждение, смешанное с ужасом. Сейчас начнется то, к чему я готовился. Я поднял руку, ожидая, когда небеса расколются от нашего ответа. Высоко над головой, где-то в тылу врага, раздался глухой, протяжный гул — это была их артиллерия. Они решили не тратить время на перестрелки и сразу начать с подавления. — К бою! Укрыться! — заорал я в микрофон, падая на дно окопа. Секунды казались вечностью. Я знал этот звук: он несётся медленно, а смерть приходит мгновенно. И вот оно. Воздух взорвался. Первый снаряд ударил с чудовищной силой в метрах пятидесяти от моего блиндажа, выбрасывая в небо столб земли, дерева и камней. Ударная волна ударила по телу, как гигантский кулак. Земля под ногами затряслась и запела, а затем последовал хор взрывов, раскалывающий уши. Их огонь был сосредоточенным и точным. Снаряды рвались по всей длине траншеи, превращая брустверы в кипящую смесь грязи и осколков. Звон в ушах был невыносимым, и сквозь него пробивался крик — неразличимый, животный. Я прижался к мокрой стенке окопа, чувствуя, как дождь из земли, щепок и горячего металла сыплется на меня. — Арт-корректировщик! — прохрипел я в рацию, едва удерживая ее в дрожащей руке. — Где наш ответ?! Они нас накрывают! Тишина в рации была самым страшным звуком. В этот момент взорвалось совсем близко, прямо над головой. Кусок бревна с оглушительным треском ударил в край блиндажа, засыпая меня песком. Я инстинктивно закрыл глаза, когда яркая вспышка наполнила отсек. — Держаться! Всем держаться! — орал я, пытаясь перекричать ад, развернувшийся над нами. — Это только начало! Гул в рации не давал мне нормально мыслить. Я снова и снова тряс микрофон: — Арт-корректировщик! Оплот-1! Где ваша поддержка?! Повторяю! Огонь! И внезапно гул исчез, сменившись яростным, нарастающим свистом. Это был звук наших снарядов, идущих на встречу врагу. Этот звук был музыкой. Секундой позже поле за нашей траншеей взорвалось. Это не был рассеянный обстрел. Это был тяжелый, сосредоточенный огонь по цели номер один — по танковой колонне, которая только что выбралась на открытую дорогу. Сквозь грохот вражеских снарядов, рвущихся где-то на флангах, я услышал новый, более плотный звук — звук прямого попадания. Взрыв был мощнее обычного, сопровождаемый яркой оранжевой вспышкой. — Есть! — я не смог сдержать крика. Я быстро поднял бинокль, высунувшись из-за бруствера, несмотря на опасность. Первая танкетка, шедшая в авангарде, горела. Дымовой столб был черным, густым, а ее движение прекратилось. Вторая машина, попытавшаяся свернуть, чтобы объехать первую, тут же попала под новый залп и тоже загорелась. Наши артиллеристы работали великолепно. Они не просто обстреливали площадь; они били по целям. — Арт-корректировщик! Отлично! Держите огонь на дороге! Сместите на двести метров левее, на пехоту! В этот момент солдаты в траншее, которые секунду назад были прижаты страхом к земле, начали поднимать головы. Кто-то дико закричал, то ли от ужаса, то ли от облегчения. Наш ответ был мощным, и он работал. Наступление, которое только началось, было мгновенно остановлено и парализовано в узком месте. Теперь наступил мой черед. Их танки были в огне. Пехота, укрывавшаяся за ними, попала под наш ответный обстрел и была дезорганизована. — Зайцев! Время! — прошипел я в микрофон связи с резервом. — Красный дым! Атака! Я схватил сигнальную ракетницу. Пора было бросить их в хаос. Я вытащил чеку и с силой запустил сигнальную ракету. Яркий, зловещий красный дым спиралью взлетел в серое небо, зависая прямо над полем, где горела вражеская техника. Это был сигнал, который Зайцев ждал. Я не успел увидеть, как он и его люди выскочат, но я знал, что они уже двинулись, используя овраг. Моментально в той точке, куда они должны были выйти, раздалась короткая, но яростная очередь из автоматического оружия — не наши винтовки, а что-то более скорострельное. Резерв Зайцева ударил точно по цели, в самый фланг дезорганизованной под обстрелом пехоты. — Рыков, Воронов! — мой голос сорвался на хрип, но я знал, что меня услышали. — Прицельный огонь! Прикрыть Зайцева! Бейте по пехоте, которая пытается развернуться! Наши пулеметы ожили. Длинные, монотонные очереди захлестнули поле, словно коса. На этот раз это был не панический, а уверенный, направленный огонь. Мы били по тем, кто пытался отвернуться от взрывов, чтобы найти источник огня Зайцева. Я увидел через бинокль, как у врага началась настоящая неразбериха. Некоторые солдаты падали от нашего огня, другие бросались на землю, пытаясь укрыться от обстрела, но самая большая проблема возникла у тех, кто пытался повернуть свои БТРы. Они блокировали друг друга на узкой дороге, превращаясь в идеальные цели для нашей артиллерии, которая не сбавляла темпа. Контратака Зайцева сработала как детонатор. Она отвлекла внимание от наших траншей и вынудила врага распылить силы, сосредоточенные на прорыве. В их рядах, вместо уверенного наступления, царил теперь хаос. — Отлично! Держать темп! — я чувствовал, как энергия Зайцева передается всем моим бойцам. Мы больше не были обороняющейся стороной. Мы были охотниками. Хаос не мог длиться вечно. Вражеские командиры, несмотря на потери, быстро взяли себя в руки. Через несколько минут, после того как Зайцев начал свою яростную атаку, огонь нашей артиллерии немного ослаб, чтобы перезарядить орудия. Этого короткого перерыва хватило. Сквозь грохот горящих танков раздался новый, более высокий звук — трубный сигнал и дикий, коллективный крик. Вражеская пехота, которую удалось собрать и построить, перестала метаться и, пригнувшись, побежала к нашим позициям. Они решили, что лучше рискнуть под нашим пулеметным огнем, чем оставаться на открытом поле под обстрелом артиллерии и под ударом Зайцева. — Пехота! Всем приготовиться! — заорал я, вновь хватаясь за бинокль. Они бежали плотными волнами, используя воронки от снарядов как кратковременные укрытия. Расстояние стремительно сокращалось. Впереди первой волны бежали солдаты с короткими штурмовыми винтовками, бросая ручные гранаты. — Дальность четыреста! Держать! Держать! — кричал я в микрофон. В этой части боя дисциплина была важнее всего. Ранний огонь только предупредит их, а поздний — даст им преимущество. Я видел, как юный Костя, которого я только что подбадривал, крепко прижал винтовку к плечу. Его лицо было мокрым от грязи и пота, но он ждал приказа. Граната взорвалась метрах в десяти от моего отсека, засыпав меня землей. Больше ждать было нельзя. — Триста метров! Огонь! Открыть прицельный огонь! — скомандовал я, и тут же сам поднял свою винтовку, целясь в ближайшую бегущую фигуру. Мой полк, словно один зверь, выдохнул огонь. Пулеметы застрочили, винтовки начали отсчитывать свои смертельные выстрелы. Дробовой огонь рвал вражеские ряды. Битва перешла в самую жестокую фазу — прямой штурм окопов. Плотность огня стала чудовищной. Вражеские солдаты уже были на бруствере, и началась самая грязная, самая личная часть войны. Крики, ругательства, лязг металла, запах горелой плоти и пороха — всё смешалось в один невыносимый вой. Я видел, как юный Костя пытался перезарядить свою винтовку, но его пальцы дрожали. В этот момент один из вражеских штурмовиков, огромный, бородатый, в рогатом шлеме (или просто в необычной каске), спрыгнул прямо в траншею рядом с ним. Штурмовик быстро поднял свою винтовку, целясь в голову замершему Косте. У меня не было времени целиться. Мой пистолет висел в кобуре, а винтовка была полупустой. Моментально схватив лежавшую рядом сапёрную лопатку, я бросился вперед. Бородатый штурмовик только успел повернуть голову, когда я, используя весь свой вес, рубанул его лопаткой по незащищенной шее. Удар был жестким и точным, лезвие вошло глубоко, перебив что-то важное. Реки крови хлынули во все стороны, окровляя лопатку и моё лицо. Он рухнул без звука, его винтовка с грохотом упала в грязь. Костя вскрикнул и отшатнулся. — Лежать! Перезаряжай! — крикнул я ему. Не тратя времени, я выхватил свой пистолет из кобуры. Группа из трёх вражеских солдат, воодушевлённая примером первого, уже спрыгивала в траншею в десяти метрах от нас. Они увидели меня и начали поднимать оружие. Я сделал два быстрых, прицельных выстрела. Первый солдат схватился за грудь и осел на стенку окопа. Второй, который уже почти прицелился, получил пулю в голову и упал вперед, уткнувшись в грязь. Третий замешкался, и его тут же скосил пулемет, работавший чуть дальше по траншее. Я почувствовал, как адреналин сжигает моё нутро. Я был весь в крови — не своей. Я оглянулся на Костю. Он, трясясь, вставил новый магазин и прицелился. — Спасибо, Капитан, — прошептал он. — Не благодари. Огонь! Вражеский штурм захлебнулся так же быстро, как и начался. Прямой огонь с близкой дистанции, помноженный на панику, вызванную нашим контрударом, сделал свое дело. В траншее, где я находился, остались только наши бойцы и тела врагов, заполнившие дно. Я услышал тревожную тишину — это был сигнал, что первая волна отхлынула. Мы победили, но цена была ужасающей. Я, тяжело дыша, прошел по траншее, осматривая позиции. Картина была страшная. Огневые точки, которые минуту назад изрыгали пламя, теперь молчали. Сержант Воронов сидел, прислонившись к стене, прижимая ладонь к боку; его лицо было белым от шока, а под рукой стремительно расплывалось тёмное пятно. — Воронов! — я упал рядом с ним. — Что случилось? — Осколок... Капитан. Пятая огневая... уничтожена. Оба пулемётчика. На восточном фланге... там, где вы приказали держать! Половина... половины расчёта больше нет. Мы их остановили, но... Он не смог договорить. Я оглянулся. Наша линия была прорежена. Потери были критическими. Мой полк потерял не просто людей, а ключевые огневые точки, без которых было невозможно держать оборону против следующей, неизбежной волны. У нас осталось не более трёхсот боеспособных человек. В этот момент связь ожила. — Капитан! Оплот-1, это Зайцев! Как слышно?! — Слышу, Зайцев. Докладывай! — прохрипел я в микрофон, чувствуя, как давление снова наваливается на плечи. — Слышу, Зайцев! Докладывай! — прохрипел я в микрофон, чувствуя, как давление снова наваливается на плечи. Из динамика донесся прерывистый, сдавленный звук, смешанный с хрипом и глухим фоном далёкой стрельбы. Это был голос Зайцева, но он был едва узнаваем. — Капитан… это… Лейтенант Зайцев. Оплот... — Он сделал судорожный вдох. — Миссия... провалена. Моё сердце сжалось. — Что значит провалена, Лейтенант? Говорите чётче! — Мы… вышли во фланг. Создали... хаос. Но их было... слишком много. Они быстро… среагировали. Нас накрыли огнём, Капитан. Все… все погибли. Я прислонился спиной к стене траншеи, пытаясь переварить услышанное. Мой ударный кулак, моё острие, четыре жизни, которые я послал на заведомо опасное задание... — Лейтенант... Вы? Вы ранены? Где вы? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Я... смертельно, Капитан. Они... Они меня нашли. Я на земле. Вокруг... никого. Наша атака... она дала вам время. Но… я не смог… уничтожить их… пулемёты. В его голосе больше не было фанатичного огня, только тяжелое, усталое смирение. — Простите, Капитан, — прошептал он, и это прощение было тяжелее любого обвинения. — Я... я сделал всё... Связь прервалась. В динамике остался только шипящий, мертвый фон. Я закрыл глаза. Провал Зайцева означал, что пулеметные расчеты врага целы, и они будут работать безжалостно, когда начнется вторая волна. Мой план рухнул. Пятьсот человек, которых я вёл час назад, теперь превратились в триста, лишенных фланговой поддержки и подбитых первыми потерями. И самое главное — я потерял Зайцева. Я сжал кулаки. — Потери не были напрасны! — крикнул я, обращаясь и к солдатам, и к себе. — Они выиграли нам время! Приготовиться! Вторая волна скоро будет! Ответный огонь Зайцева и его людей, артиллерийский обстрел и наш собственный ураганный огонь, конечно, замедлили врага, но не сломили его волю. Дивизион, даже понесший потери, оставался дивизионом. Я только успел выхватить карту, чтобы решить, куда перебросить уцелевшие пулемётные расчёты, как тишину разорвал единый, гортанный рёв. Это был новый, ещё более яростный боевой клич. Я поднял бинокль. Вторая волна. Они вышли из-за укрытий и воронок, которые обеспечила им первая атака. Эти солдаты были злее, опытнее, и, что самое страшное, они несли с собой больше тяжёлого оружия: гранатомёты и миномёты на плечах. Они двигались быстрее и более организованно, используя тела своих павших товарищей как временное прикрытие. — Сержант Воронов! — я крикнул раненому сержанту, который пытался остановить кровотечение. — Возьми рядового Костю! Выдвигайтесь к четвертому расчету! Прикрыть брешь! Немедленно! Воронов, сцепив зубы, кивнул, и, опираясь на лопату, потащил себя и Костю в направлении ослабленного восточного фланга. Расстояние до врага сокращалось с пугающей скоростью. Я видел, как они вычисляют наши слабые точки, в которые они и собирались ударить. Вся их масса была направлена на те участки, где мы потеряли бойцов. — Триста метров! Огонь по готовности! — крикнул я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности. Мы стреляли, но нас было слишком мало, чтобы создать сплошную стену огня. Враги ответили нам шквалистым огнём из всех стволов. Пули свистели над головой, а миномётные мины, которые они несли с собой, начали падать прямо в траншею. Мы были зажаты между их наступлением и нашим артиллерийским огнем, который мог нанести удар лишь через минуту-другую. — Держаться, парни! Не допустить! — я снова схватил винтовку. Битва началась снова, но теперь я знал, что мои шансы выжить, а главное — победить, уменьшились до ничтожных. Я поднял винтовку, целясь в ближайшую фигуру, но понял, что слишком поздно. Их скорость была невероятна. Я увидел его — молодого, с чертами лица, искаженными яростью, в руках у него был автомат. Он спрыгнул на бруствер прямо над моей головой, словно призрак. Он был не далее пары метров. Я не успел среагировать. Я не успел вскинуть оружие, не успел даже крикнуть. Солдат моментально развернул ствол и открыл огонь. Короткая, яростная очередь прошила мне грудь. Боль была абсолютной, она затмила всё: грохот боя, страх, мысли о плане. Это был не просто удар, это был молот, который выбил из меня весь воздух и все силы. Я упал назад, тяжело ударившись о мокрое дно окопа. Автоматный грохот продолжал греметь, но уже где-то очень далеко. Звуки превратились в гул. Я попытался вдохнуть, но в горле что-то булькнуло. Жгучая, соленая жидкость наполнила рот. Мои легкие отказывались работать, я захлёбывался собственной кровью. Свет угасал. Я видел над собой только серое небо, и на краю зрения — силуэт того солдата, который, даже не взглянув на меня, уже перепрыгивал через траншею, чтобы продолжить штурм. Мне пришла одна последняя, отчаянная мысль. Не о полке, не о родине. Я не смог защитить их. И вот она, логическая, холодная правда, которую я так боялся прочитать в глазах солдат: я, капитан, который должен был их спасти, был просто мальчишкой, лежащим в грязи. Потом всё стало темным. Больше ничего я не видел, и не чуствовал.