Часть 6

От лица Рэды: Реджи кричал. Непрерывно, монотонно, с надрывом, который рвал и его голос, и тишину вокруг. Я ожидала раздражения — но его не было. Вместо него пришло что-то другое: аналитическое, почти любопытное отстранение. Его крик не был просто шумом. Он был… сигналом. Как треск поврежденного передатчика — неровный, с хрипами и сбоями, но в нём была своя частота, свой ритм. Я ловила эти звуки, бессознательно раскладывая их на составляющие: вот всплеск на вдохе — значит, боль усилилась; вот тихий стон — значит, силы на исходе. Это была ужасная, отвратительная музыка, но она подчинялась внутренней логике. Логике боли. Айри металась рядом, её движения были резкими, порывистыми. Она рвала упаковки с бинтами так, будто от скорости зависела жизнь — а может, так и было, но выглядело это так, словно она пыталась убежать от самого зрелища, от крови, от этой грубой реальности, в которую мы все попали. Кровь… она стекала медленно, густо, как чёрная смола или чернила, растекаясь по серому бетону и образуя сложный, хаотичный узор. Я прищурилась. Если абстрагироваться… если отбросить смысл происходящего… то узор напоминал карту. Карту неизвестных земель, архипелага из алых островов и рек. Этот большой остров можно назвать Исхода́ нет, — мелькнула мысль, — а этот извилистый пролив — Прощальным. Я могла бы часами достраивать этот мир в голове, населять его тенями и историями, уйти в него с головой, как всегда ухожу, когда реальность становится слишком навязчивой. Но был запах. Медный, тяжелый, сладковато-приторный запах крови. И были крики Реджи, которые, несмотря на все мои попытки превратить их в абстракцию, оставались криками живого, страдающего человека. И я поймала себя на мысли — ледяной, отчужденной и до ужаса ясной: если убрать запах и звук, то чисто визуально… это даже красиво. Контраст черного и красного на сером, хаотичные линии, напряженные фигуры вокруг — это могло бы быть инсталляцией. Проект о хрупкости плоти. Меня вдруг пробрала до дрожи не боль, не страх, а эта мысль. Эта чудовищная, нечеловеческая способность моего сознания искать порядок и эстетику даже в самом кошмаре. Я держала своего товарища, мой друг умирал у меня на руках, а я думала о картах из крови. И в этот момент я почувствовала не то чтобы вину. Скорее — леденящее одиночество. Потому что я поняла, что стена из стекла, которая всегда отделяла меня от мира, никуда не делась. Даже сейчас. Особенно сейчас. И я смотрела на всё это через её толщу — безмолвно, отстраненно и с бездонной, невыразимой тоской. Я не привыкла к участию. Оно требует энергозатрат, которые я не готова была тратить на других. Но сейчас выживание Реджи зависело от его собственного спокойствия, а значит, мне приходилось симулировать пантомиму утешения. Идиотизм. — Прекрати метаться, — голос прозвучал ровно и безразлично, даже сквозь скрежет зубов. — Твоя частота дыхания лишь увеличивает кровопотерю. Ты нам не поможешь, если умрешь раньше времени. Краем глаза я поймала Хардина. Он сидел, вжавшись в стену, его лицо было бесцветным и восковым, как маска утопленника. Все его тело часто дрожало — ритмично, назойливо, как сломанный механизм. Он не был здесь. Его сознание ускользнуло куда-то далеко, а здесь осталась лишь оболочка, захлёбывающаяся собственным страхом. Пальцы впивались в виски, плечи были поджаты, дыхание — короткое, частое, бесполезное. Моя первая реакция была глухим раздражением. Ещё одна переменная, вышедшая из-под контроля. Мы все задыхались под этими тоннами бетона и страха. Мы все чувствовали, как соль разъедает горло. Но остальные продолжали функционировать. А он — нет. Он позволил себе рассыпаться, и теперь его паника становится проблемой, которую нужно решать. Эмоциональный шум, мешающий концентрации. Мысль о том, что я только что находила эстетику в чужой агонии, мелькнула ледяным осколком. Бесчеловечно. А это? Эта истерика разве более «человечно»? Это просто неэффективно. — Хардин, — мой голос прозвучал холодно, без следов запланированной мягкости. Он вздрогнул, его глаза метнулись в мою сторону, но не увидели меня. В них был только животный ужас. — Ты с нами? — спросила я, и это прозвучало не как вопрос, а как требование вернуть работоспособность. Он что-то пробормотал, кивок его был невнятным и судорожным. Жалким. Я резко отвела взгляд. Смотреть на это было… непродуктивно. Его малодушие прилипало и душило. Акт чистого иррационального хаоса. А хаос — это угроза. Он напоминал мне о том, что все мы — всего лишь куски мяса, способные на такую же неконтролируемую поломку. А я держала в себе слишком много, чтобы позволить себе сломаться. Моя собственная стена дала трещину от его вида, и это злило меня больше всего. Я сжала челюсти, заставив себя сфокусироваться на практическом: на весе раненого в моих руках, на звуке металла, на действиях Мигеля. На том, что можно было измерить, понять и контролировать. Всё остальное было шумом. И с шумом нужно было справляться, а не поддаваться ему. Время спрессовалось, потеряло форму. Были только сигналы: хрип Реджи, чрезмерная суета Айри, скрежет металла, нарастающая усталость в моих мышцах. И наконец — тишина. Вернее, не тишина, а смена активности. Мигель с силой затянул жгут до характерного щелчка — кровь перестала хлестать, лишь густо сочилась из раны. Айри металась, её движения были так же беспорядочными: она пыталась заглушить панику гиперопекой, но от этого только роняла бинты и путалась в собственных пальцах. Внезапно рядом возникла Мэй — тихо, как тень. Её худая, почти прозрачная рука легла на запястье Айри, нежно, но уверенно отстраняя её. Мэй взяла бинт — её движения были точными, выверенными до миллиметра. Она не суетилась. Каждый виток ложился ровно, плотно, будто она не перевязывала рану, а собирала сложный конструктор. Острая необходимость в моей силе исчезла. Но я всё ещё держала Реджи. Мои пальцы впились в его плечи, застыв в том же напряженном положении. Сознание, которое только что работало на пределе, анализируя угрозы, теперь, лишенное цели, продолжало анализ без объекта. Я заметила, как капли пота стекают по его виску, смешиваясь с пылью и сажей. Я следила за ритмичным движением рук Мэй, мысленно оценивая точность её движений и стерильность бинтов. Мир сузился до этих деталей, став набором данных для обработки. Реальность отступила, уступив место холодной, чистой оценке фактов. — Эй, Рэд... — хриплый, едва живой голос Реджи выдернул меня из ступора. — Хватит уже меня душить... Скоро вмятину на ключице оставишь. Я вздрогнула, словно от толчка. Мои пальцы разжались сами собой, онемевшие и одеревеневшие. Я отвела руки, и только сейчас почувствовала дикую ломоту в спине и плечах. Я смотрела на бледное, но уже не искаженное болью лицо Реджи, на аккуратную повязку, и с запозданием на несколько секунд осознала: процесс завершён. Непосредственная задача выполнена. Я молча отползла на пару шагов, оперлась спиной о холодную стену и закрыла глаза, стараясь загнать обратно разбежавшиеся мысли, которые уже не знали, на чём фокусироваться. Глубокий вдох. Выдох. Построить стену снова. Отсечь всё лишнее. *** Сознание вернулось раньше тела — неприятная привычка, которую я ненавидела. Просыпаться первой означало наблюдать сырую, неприукрашенную реальность, пока остальные еще отсиживались в иллюзорном тепле своих снов. Моё собственное тело казалось чужим: спина затекла от холода сырой стали, впитывающей тепло с упорством вампира. Я приподнялась на локтях, и лёгкие спазмом сжались от знакомого коктейля: медь крови, острота соли, сладковатая гниль ржавчины. Один и тот же букет. Одни и те же стены комплекса. Предсказуемо до тошноты. Шорох. Резким, почти животным движением я обернулась на источник звука. Мигель. Он всегда двигался с призрачной тишиной, вынуждая мою нервную систему вздрагивать от каждого неучтенного колебания воздуха. Сейчас он методично, с хищной точностью обыскивал шкафчики. Его движения были лишены суеты — лишь чистый, отточенный алгоритм поиска. Пока он не нашёл то, что искал: небольшой деревянный амулет, затерявшийся в хламе. И тут алгоритм дал сбой. Он замер, повесил находку на шею, сжал в ладони, и его глаза на мгновение закрылись. Напряжение в его плечах растворилось в одном тихом выдохе — будто внутренний датчик давления наконец-то перешел в зелёную зону. И только тогда он снова стал тем Мигелем, которого я знала: расчетливым и невозмутимым. Интересно. Даже самый прочный механизм требует ритуала калибровки. Даже наш невозмутимый охотник нашёл себе костыль — кусок дерева, якобы связывающий его с прошлым. Сентиментально. Практически мило. Уголок моего рта непроизвольно дернулся вниз. Не в осуждение. Скорее, в холодном узнавании. У каждого здесь была своя трещина. Свой способ залить её быстросохнущим цементом иллюзий. Этакий персональный способ солгать себе, что мы еще целы. — Ты хоть поспал? — голос прозвучал хрипло. — Позже, — отрезал он, даже не поворачивая головы. Понятно. У этого человека всё было расписано по приоритетам. «Позже» означало «никогда» или «когда это станет критично для выполнения миссии». Отдых не входил в его распорядок, пока не исчерпаются все остальные ресурсы. Я зевнула, потеребляя переносицу, пытаясь разогнать остатки сна. Картина вокруг не изменилась: всё те же ржавые балки, монотонный гул в вентиляции, капли воды, отбивающие такт забытого времени. Груды тел в центре. Если бы не ритмичное движение грудных клеток, можно было бы подумать, что мы уже просто разложившийся груз. — А где Хардин? — вопрос выскользнул сам, прежде чем я успела его отфильтровать. Мигель замер на долю секунды — единственный признак, что он услышал. Затем, не глядя, он просто указал пальцем в сторону выхода. Он смог доложить об своей охотничьей жизни, но на простой человеческий вопрос отвечал языком немых указаний. Ясно. Диалог исчерпан. Я с негромким стоном поднялась на ноги, встряхнув плечами, будто стряхивая липкую паутину апатии. — Сама гляну. Наружный воздух висел плотной, влажной тканью. Я вышла на решетчатый балкон — жалкий мостик, затерянный в чреве гигантского дока. Пространство передо мной раскрывалось как разрез: причалы, вмерзшие в темноту, скелеты подлодок, цепляющиеся за пирсы, и вода — черная, плотная, пульсирующая медленными всплесками. Свод потолка давил, грозя раздавить эту игрушечную конструкцию вместе со мной. И на краю этого мира, спиной к безопасности, сидел он. Хардин. Его поза была не позой отчаяния, а позой наблюдения. Он всматривался в пустоту, будто пытался разгадать её скрытую структуру, найти порядок в нагромождении теней. Свет аварийных прожекторов отбивался от водной глади, высвечивая его профиль. Он казался ещё более острым, вырезанным из того же холодного металла, что и всё вокруг. Не гостем, а частью пейзажа. Мои шаги отдавались глухим стуком по решётке, нарушая гулкую тишину. Я встала рядом. — Ты ведь в курсе, что одиночество — не лучшая стратегия? — произнесла я. Голос прозвучал ровно, без упрека. Он не обернулся. Казалось, он не слышал. Или счел информацию несущественной. — ...Ты видела Харона с рыбьей головой? — его голос донесся с дрожью. — Я вот да. Я вздохнула. Не к откровению. К смене вектора разговора. — Таблетки перестают помогать, — произнёс он, и в его голосе впервые проскользнула не эмоция, а констатация сбоя. — Дальше будет только хуже. Возможно, меня действительно придётся… ликвидировать. — Ты думаешь, они вообще когда-то помогали? — спросила я, делая шаг вперед. Решётка под ногой жалобно скрипнула. — Они не решают проблему. Они её замораживают. А здесь… — я обвела рукой огромный, подавляющий зал, — здесь любая заморозка растает. Остается только голый факт. Ты либо справляешься, либо нет. Здесь можно найти не утешение, а… ясность. Понимание, кто ты есть на самом деле, когда нет выдуманного тебя обществом, нет расписаний и долгов. Когда все костыли сломаны. Я обошла его, чтобы поймать взгляд. Его глаза отражали не пустоту, а сложную геометрию конструкций, словно его мозг продолжал сканировать пространство, ища точки опоры. — Риск — это возможность, — сказала я тише. — А та безопасность, которую ты ищешь… это тюрьма. Он медленно повернул голову. Я не ожидала понимания в его взгляде — лишь обработки. Взвешивания сказанного. Но его дыхание, ранее сбитое, выровнялось. Плечи распрямились на сантиметр. Нестабильность отступила. Тишина снова натянулась между нами, но теперь она была не гнетущей, а нейтральной. И внезапно он нарушил её. — Знаешь… — его голос был хриплым, но уже не надломленным. — У того существа был мужской голос. Но при этом экс — явно самки удильщика. Он помолчал секунду. — Интересно, как устроена его репродуктивная система? Я замерла, пытаясь найти логику в этом скачке. —Ты… серьёзно? — в моем голосе прозвучала не резкость, а искреннее недоумение. — То есть я философствую о жизни и смерти, а ты решил исследовать биологию этого глубоководного мутанта? Он не смутился. Лишь отвел голову в мою сторону. Его взгляд выражал чистый, незамутненный интерес. — Мне просто интересно, — пояснил он просто, как если бы говорил о погоде. Я сжала переносицу, ощущая, как странное облегчение смешивается с легким раздражением. Его абсурдный, гипер-рациональный вопрос был… знакомым. Таким же, как мои мысли о картах из крови. — Генетики Урбаншейд были теми ещё шутниками, — добавил Харди. — Но ты от них не так далек, погляжу, — заметила я. К удивлению, я не ощутила вспышки гнева. Наоборот — некое… совпадение. Его нелепый запрос был доказательством того, что его мышление работает. Он анализировал. Значит, он функционировал. — А ты не так безнадёжен, — я качнула головой, и уголок моего рта непроизвольно дернулся. — Раз в тебе ещё есть силы на такие… специфические вопросы. Хардин коротко хмыкнул, и впервые за всё время его плечи действительно расслабились. *** Мы вернулись обратно. В отсеке повисла сонная, липкая тишина, нарушаемая лишь скрипом металла и тяжёлым дыханием. Все раскинулись кто где — кто-то привалился к стене, кто-то свернулся на холодном полу. Единственным диссонансом в этой мёртвой истоме был Реджи. Он лежал, и каждый его стон впивался в сознание, как ржавая пила по кости. Протяжный, влажный звук, от которого сводило зубы и холодело под лопатками. Я скривилась. С таким аккомпанементом уснёт разве что тот, кто уже никогда не проснётся. Айри не находила себе места. Она ходила кругами по отсеку, её шаги были тихими, но навязчивыми, будто заведенная механическая кукла. Взгляд скользил по стенам, ничего не видя, пальцы теребили край куртки. Беспокойство исходило от неё волнами, нарушая и без того хрупкое спокойствие. Внезапно она замерла у входа, наклонилась и вытащила из-под груды тросов небольшой металлический контейнер. Аккуратный, явно не наш, не из этого хаоса. — Эй, — раздался резкий голос Хардина. Он не двигался с места, но следил за всем своими холодными, уставшими глазами. — Не трогай. Этого тут раньше не было. Он сказал это с такой родительской интонацией, что я едва не фыркнула. Прямо как мать, отчитывающая ребёнка за попытку сунуть пальцы в розетку. Но Айри лишь качнула головой, её пальцы уже скользнули по защелкам. — А что если там что-то полезное? — ее любопытство оказалось важнее безопасности. Крышка откинулась с глухим щелчком. Внутри, аккуратно разложенные, лежали упаковки. Обезболивающие, стерильные бинты, шприцы, антибиотики. Набор, собранный с холодной, безличной точностью — будто из запасов полевого госпиталя. Хардин выдохнул и тихо приблизился, рассматривая вместе с белобрысой содержимое ящика. — В этот раз повезло, но больше так не делай, — плечи зеленоволосого с облегчением опустились. Но Айри будто его не слушала. Глаза внезапно заискрились и пальцы вытащили сложенный лист. Я приподнялась, чтобы заглянуть, и невольно скривилась. Почерк был таким, что казалось — писали не чернилами, а когтями. Буквы сползали друг на друга, линии ломались, некоторые слова были почти нечитаемы. “Типично для медиков, — мелькнула мысль. — Словно они заключают сделку с самими чернилами, а не пишут для живых.” Но смысл всё же проступал сквозь хаотичные буквы: «Для экстренного случая. Использовать строго по инструкции.» Ниже — список дозировок, схемы, указания. Всё чётко, методично, без намека на ошибку. Слишком уж правильно, будто кто-то уже расписал наш будущий кошмар по пунктам. Я заметила, как лица остальных напряглись — в глазах мелькнуло нечто похожее на надежду. Слишком рано. Потому что в самом конце, в самом низу, корявые буквы сплелись в одну-единственную строчку, от которой по спине пробежал холод: «Скоро встретимся.» Айри замерла с листком в руках, её взгляд стал пустым и потерянным. Хардин молча смотрел на контейнер, его лицо ничего не выражало, но я знала — он уже прокручивает в голове все возможные варианты, и ни один из них не ведёт к чему-то хорошему. Затем оба переглянулись между собой и Хардин приоткрыл губы, будто прокручивая в голове мысль: — Помнишь, он обещал послать нам проводника? — голос Хардина захрипел и он прочистил горло. Белобрысая кивнула. Ее глаза блеснули — страх и ожидание переплелись. Я провела языком по зубам и опустила взгляд на Реджи, синие губы которого дрожали, будто были готовы выпустить ещё один стон. Ну и помощники у нас, мать их. *** Воздух в подземелье сгустился, стал вязким и тяжелым, словно его выдохло само чрево земли. Реджи застонал, и звук этот, влажный и прерывистый, не просто раздражал — он впивался в нервы, как ржавая игла. Мэй силой впихнула ему в рот таблетку, его лицо исказилось гримасой боли, кожа приобрела мертвенно-серый, восковой оттенок. Я отвернулась. Его страдания стали фоном, монотонным аккомпанементом к нашему медленному угасанию. Мы возводили баррикады из обломков и ржавого железа, и каждый хлопок бетона о бетон отдавался в ушах похоронным звоном. Мы не строили укрепление. Мы хоронили себя заживо. И тогда я это увидела. Не звук. Не движение. Изменение. Серая, казалось бы, мертвая поверхность стены затрещала. Бетонная пыль посыпалась тонкой струйкой, и поверхность пошла рябью, как вода от брошенного камня. — Там что-то есть, — мои слова прозвучали плоским, лишенным эмоций констатацией факта. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Хардин рванулся ко мне, грубо отшвырнув меня в сторону. В тот же миг стена взорвалась. Не грохотом, а противным, влажным хрустом. Из образовавшейся трещины вывернулась рука. Не костяная, не живая — слепленная из осколков бетона и ржавой арматуры, сшитая воедино копошащейся массой слепых, бледных червей. Они извивались, создавая ужасающую пародию на конечность. За рукой послышался скрежет, и из стены вылезло оно. Фигура, почти человеческая, собранная из хаоса и камня. Его «голова» повернулась к нам, и в пустых глазницах запульсировали извивающиеся куски плоти. Второй монстр поднялся из-под груды обломков, его форма текла и менялась, как жидкий камень. Я занесла молоток и обрушила его на грудь твари. Раздался сухой, кошмарный хруст, осколки полетели в стороны. Но черви дернулись в панике и с ещё большей яростью принялись стягивать повреждение, сращивая разлом с противным, влажным чавканьем. Бесполезно. Тварь шагнула ко мне. Её каменные пальцы, скрежеща, потянулись к моему горлу. Время замедлилось. Я уже чувствовала на коже холод исходящего от неё сквозняка, слышала мерзкий шелест её «кожи». И вдруг пространство взорвалось. Не светом. Звуком. Вой, низкий, пронизывающий насквозь, вогнал в череп ледяные иглы. Он исходил не из ушей, а изнутри, выворачивая наизнанку, заставляя кости вибрировать в унисон. Монстры замерли на месте. Их формы задрожали, потеряв координацию. Черви, сшивавшие их, лопались один за другим, превращаясь в жидкую, дымящуюся слизь. Каменные конечности с глухим стуком посыпались на пол. В наступившей оглушительной тишине, в которой звенело только моё сердце, я обернулась. Из-за угла, из клубов пыли, возник Он. Высокий, неестественно вытянутый. Его кожа отливала маслянистой, болотной зеленью, а там, где должны были быть ноги, изгибался мощный, чешуйчатый хвост. Плавники на голове и хвосте мелко вздрагивали. На его поясе в колчане поблескивали шприцы — длинные, словно жало, налитые неизвестной жидкостью. Он не смотрел на нас. Его глаза, большие и бездонные, были прикованы к остаткам монстров. Он метнул в их сторону ещё одну «звуковую гранату». Новый визг, ещё более пронзительный, добил остатки червей, превратив их в лужу кипящей слизи. Тишина вернулась, но теперь она была пугающей, налитой присутствием чего-то чужого и необъяснимого. Я всё ещё сжимала молоток, рука затекла от напряжения. Хардин тяжело дышал, прислонившись к стене. Остальные застыли в немом оцепенении. А я смотрела на этого... спасителя. И в голове крутилась одна, леденящая мысль: если он враг — мы уже мертвы. Если же он здесь, чтобы помочь, то цена за его помощь будет куда страшнее, чем быстрая смерть от каменных рук. После неожиданного переполоха каждый приходил в себя. Бетонные крошки скрипели под ногами, а в ушах плотно засел звон от звуковых гранат. Высокая фигура согнулась и беспристрастно вернула цилиндрические устройства в свою сумку. После чего окинула нас всех двумя парами жёлтых глаз, что сверкали в тени под кепкой-восьмиклинкой. Силуэт возвышался слишком высоко над нами и под светом я разглядела существо, облаченное в коричневую куртку и снаряжение. Длинный хвост лениво скользнул по полу, оставляя за собой влажный след. Я заметила покосившийся взгляд Хардина. Его точно привлекли плавники и змееподобное тело. И вот: в потухшем взгляде вспыхнуло что-то живое. Самое настоящее любопытство. Словно эта встреча перевернула его мир с ног на голову. Незнакомец тоже заметил пристальный взгляд. — Не пялься..! — раздраженно фыркнул тот, и поправляет кепку когтистыми пальцами. — Извини, — совершенно искренне ответил Хардин. — Просто раньше я таких не видел. — Это заметно, — Хвост раздраженно дернулся. Настороженная Айри первой нарушила возникшую паузу. — Так ты и есть проводник? — Ага. — И как к тебе стоит обращаться? — я бросила взгляд исподлобья. Незнакомец тяжело вздохнул. Будто этот вопрос задавали слишком часто. — Самаэль. Мэй моргнула. — Имя демона? На лице существа появилось выражение искреннего раздражения, а плавник на конце хвоста хлопнул об пол. — Мои родители были шутниками, ладно? На несколько секунд воцарилась тишина. Затем в стороне тихо расхохотался Реджи. Айри тоже не сдержалась и задрожала от сдержанного смеха. Самаэль не обрадовался такой реакции и цокнул языком. — Очень смешно. Когда все стихли, Самаэль продолжил: — Себастьян предупреждал о вас, — продолжил он. — Сказал, что вы наверняка создадите проблемы. Никто не ответил. Кто-то сжал губы, а кто-то отвел взгляд. После короткой паузы внимание вернулось к главному. — Значит, ты нас отведешь к нему? — спросил Хардин. — Конечно. — А зачем мы понадобились Себастьяну? — я недоверчиво скрестила руки на груди. Самаэль пожал плечами. — Информация. — Какая именно? — Любая, полезная. Он говорил это так буднично, словно речь шла о консервных банках. — Себастьян собирает сведения. — Для кого? — Для себя. Это заставило группу переглянуться. — То есть он не работает на Урбаншейд? — уточнила я. — Нет. — На заключённых? — подключилась Мэй. — Нет, — на гуманоидном лице подступили морщины. — На местных существ? — этот вопрос задал Хардин. — Нет. — концы рта опускались все ниже. — Тогда на кого? — Я же сказал! — Самаэль впился в плечи, словно вопросы смущали его. — На себя. Затем он томно вздохнул. — Себастьян помогает тем, кто помогает ему. Так понятно? После этого Самаэль покрутился на месте, изучая окружающую обстановку. — Молчите про аптечку, — он указал на ящик, лежащий рядом с Реджи, — иначе Себастьян убьет меня за то, что я бесплатно делюсь припасами. — Хорошо, — Хардин всглотнул. — Реджи не может продолжать путь, — Мэй переключила разговор к следующему вопросу. — Спасибо за веру в меня, — лежащий неподалёку панк открыл один глаз. — Ты стонал во сне каждые пять минут. — Это была боевая песня. — Это был скулеж. Даже Реджи не нашел ответ. — Тогда разделимся, — спокойно предложил Самаэль. — Я знаю место безопаснее этого. — Безопаснее? — я убрала молоток за пояс. — Насколько это вообще возможно. — И ты отведешь нас туда просто так? — Нет. Себастьян попросил. План постепенно начал складываться. Мэй остаётся с Реджи. Айри тоже. Самаэль отводит их в новое укрытие. Оно походило на насосную станцию. И здесь казалось все более чем уцелевшим. А учитывая интерес Хардина — он безусловно согласен отправиться в путь. Мигель за ним. А у меня не остаётся выбора. — Собирайтесь, — хвост Самаэля лениво качнулся из стороны в сторону. До магазина путь неблизкий. Аварийные лампы, панели управления и решетки сменились на бетонные стены и грохочущие трубы. Мы шли и никто даже не собирался развлекаться пустыми разговорами. Но, кажется, не Хардин. Он ерзал и суетился, то и дело поглядывая на Самаэля. А тот двигался впереди уверенно, будто знал каждый поворот разрушенного комплекса. Длинное копьё покачивалось за спиной, а потрёпанная куртка цеплялся за торчащую арматуру. Хардин продержался в молчании дольше, чем я ожидала. — Так ты давно работаешь на Себастьяна? — голос был неуверенным. — Не работаю, — Самаэль недовольно засопел, будто уже предвещал будущее. — Ладно… Давно с ним сотрудничаешь? — Тоже нет. — Тогда как это называется? — Выживание, что ещё? — он окинул голубоглазого коротким взглядом. Хардин усмехнулся. — Логично. Самаэль даже не обернулся. Я бросила взор на сосредоточенного Мигеля, а после и на Самаэля: — Кто-то тоже не любит болтать. — А я думаю, что он просто скрытный, — Хардин развел руками. — Верно, — неожиданно согласился Самаэль. Хардин победно щелкнул пальцами. — Видите? Я прав. Некоторое время все шли молча. По обе стороны коридора тянулись разрушенные технические помещения. Где-то за стенами шумела вода. Иногда доносились далёкие скрипы. Иногда — что-то ещё. Что-то похожее на движение. Разумеется, Хардина хватило ненадолго. — Ты был человеком? Самаэль остановился, медленно поворачивая голову и дергая плавниками. Я закатила глаза. — Что? — Просто спрашиваю. — Ты всегда задаешь такие вопросы незнакомцам? — Возможно, — Хардин пожал плечами. Странно себя он ведёт с появления Самаэля. И будто не в самом русале проблема. А в чем-то ещё… — Почему? — я отбросила внезапную мысль. — Интересно. Самаэль посмотрел на него долгим взглядом. — К сожалению для тебя — да. — Жаль. — Почему жаль? — Неважно… Самаэль раздраженно вздохнул. — Себастьян говорил, что среди вас есть странный… — он разочарованно опустил плавники. — Э-э-эм… и кто? — Хардин прикинулся дурачком и я снова закатила глаза. Самаэль впервые задержал на нем взгляд. — А ты догадайся, — снова он цокает языком и продолжает направлятся. Хардин умолк, задумчиво опустил взгляд. Уж явно не думал над сказанным Самаэлем. — А шрамы на хвосте откуда? — внезапно замечает зеленоволосый. — После бойни. — А слизь? — Ядовитая... — А… — Прекращай уже! — терпению Самаэля пришел конец и он взмахивает рукой. — Ты совсем дурак что ли? У нас, блядь, дело! Мигель издал звук, отдаленно напоминающий смешок. — Ну извини, — Хардин закусил губу. — Звучало не искренне, — Самаэль потер переносицу. Он устало похлопал глазами, словно лягушка, и развернулся. — Себастьян нарочно меня подослал, чтобы я помучался? — тихо пробубнил русал. Дальше разговоры начали стихать. А путь становился сложнее. Пол был покрыт трещинами, а где-то и вовсе обрывался темными ямами, перекрытыми сырыми досками. Эти секции выглядели давно обвалившимся. Приходилось перелезать через бетонные глыбы и ржавые балки. — Мы точно здесь пройдем? — настороженно обратилась я к Самаэлю. — Да. Просто идите за мной, — скоро отозвался тот и уверенно пополз дальше. Через какое-то время Самаэль поднял руку. — Тише. Даже запыхавшийся Хардин замолчал. Я прислушалась. Абсолютная тишина сменилась на едва слышный хруст. Затем снова. Но ближе. Словно сейчас с под пола нечто вырвется наружу. Самаэль нахмурился. — Идемте скорее. — Что случилось? — теперь мне уже некомфортно из-за неуверенности нашего проводника. — Поспешите, — но он уперся в свое. Мы сделали несколько шагов вперед. И в этот момент бетон под ногами дрогнул. Доносится глухой треск и пол провалился. Мир перевернулся. Я услышала чей-то крик и грохот обломков. Потом почувствовала, как Хардин врезается в меня плечом. Мы рухнули вниз вместе. Осколки все еще падали тяжёлым ударом, подымая пыль. Когда звон в ушах немного стих, я поняла, что лежу на боку, покрытой бетонной крошкой. Где-то рядом закашлялся Хардин. — Рэда? — Жива. — Отлично. — Не отлично. Он нервно хмыкнул. Я осторожно оперлась на локоть и подняла голову. Провал оказался глубже, чем я надеялась. Обломки перекрыли проход. Снаружи вскрикнул Мигель. — Хардин! — Рэда! — Мы здесь! — Держитесь! — донёсся голос Самаэля. — Мы найдем другой путь! Затем шаги начали удаляться. И наступила тишина. Только теперь я поняла, что мы остались вдвоём. И почему-то это раздражало меня сильнее, чем сама ловушка. На нас обрушилась мелодия, сложенная из гула и скрипа металла, пока иллюзия спокойствия не треснула от шороха. Тихие шаги наполнили пыльное помещение и Хардин, прикрывая нос локтем, стал обыскивать полки и ящики, словно не мог усидеть на месте. Я устроилась у стены, не отказывая себе в удовольствии наблюдать за ним. Это всяко лучше, чем если бы он снова попытался заговорить. Сейчас я точно не желала вступать с ним в беседу. Он осматривал не только шкафчики, но и разбитые панели, вентиляционные ниши, завалы мусора. Обошел помещение по кругу и вдруг остановился напротив меня. Плечи сами собой напряглись, когда я заметила отведенный взгляд и приоткрытые губы. Но Хардин неожиданно отвернулся и полез в кучу хлама. Через мгновение он вытащил оттуда ржавый шуруп и уставился на него так, будто обнаружил артефакт древней цивилизации. Затем невозмутимо сунул находку в карман. Я и раньше замечала за ним эту привычку подбирать всякую бесполезную мелочь. Для чего — понятия не имела. Однако идиллию всё-таки нарушил его усталый голос. — Ты… Реджи… правы в том, что не доверяете мне. Я прищурилась. Хардин смотрел вниз, в решетчатый пол, будто в нём можно было разглядеть что-то кроме пыли и ржавчины. — Я и правда не тот, за кого себя выдаю. — Он коротко усмехнулся. — У меня договор с Урбаншейд. Я на них работаю. Что-то вроде тайного агента… звучит смешно, да? Слово «Урбаншейд» неприятно царапнуло слух. Я отвела взгляд первой. Зачем он это говорит? Почему сейчас? Когда вернется проводник с охотником? — Для чего ты мне это рассказываешь? Он поднял глаза. В них не было ни паники, ни раскаяния — только странная усталость. — Но ты ведь моя сестра, — его легкая улыбка не улучшила ситуацию. Ведь он так легко говорит. Как будто этим словом можно стереть всё остальное. — Я могу доверить тебе личное. Ведь так? Я чувствую как между нами протянулась нить. Непрошеная связь. — Да плевать мне, — отрезала я. — До тех пор, пока ты не начнёшь нам резать глотки ради своей цели. Он хрипло усмехнулся, но без насмешки — Я не поэтому… — Он провёл ладонью по лицу. — Просто… я тоже был внутри. Встроенный. С самого начала. И не всегда по своей воле. Он говорил неуверенно, будто подбирал слова на ощупь. — Я видел, как это работает. Как тебя подгоняют под форму. Стирают углы. Я… видел. Мои пальцы сжались, а дыхание удавалось труднее. Наверняка просто пыль забивала легкие. Хардин вдруг отвернулся и принялся рыться в бумагах на соседнем столе. Перелистывал страницы. Щурился. Пытался что-то разобрать в полумраке. Будто действительно читал. Или тянул время. Его рот несколько раз приоткрывался и снова закрывался. Разговор ещё не закончился. Я чувствовала это слишком хорошо. — А ты готова поделиться со мной своим секретом? — и тут спросил он, уже тише. — Чем? С чего ты вообще решил, что я должна? Ногти впились в кожу. — Ты говоришь, что свобода для тебя слишком дорога. Что нормальная жизнь — это тюрьма. — Он не давил. Он просто констатировал. — Здесь нет той версии тебя, которую придумали другие. И снова он гадает, но при этом близок к правде. Сердце ощутимо ударило в грудную клетку. — Я рассказал про себя не просто так. — Он отстранился от стола. — Я не хочу, чтобы ты думала, что ты одна такая. Я… был рядом. Тогда. И сейчас. Тело предательски не двинулось, когда он подошёл. Его ладонь легла мне на плечо — теплая, тяжелая. Слишком реальная. Я не оттолкнула сразу. На секунду просто застыла, чувствуя, как холод стены сменяется этим прикосновением. — Я был с тобой всё детство, — тихо сказал он. — Думаешь, я забыл, как тебе запрещали то, что ты любила? Как тебя учили быть «удобной»? — Да ты и меня сразу-то не вспомнил! Я резко стряхнула его руку. Отступила. Слова обожгли горло. Он не имел права быть настолько точным. Я отвернулась к стене, обняла себя за плечи. Сырость впиталась в ткань. — Оставь меня. Повисла тишина. И именно в ней меня настигло осознание. Он не просто угадывал. Не просто бросал общие слова. Он видел. То, что я годами прятала даже от самой себя. Меня учили скрывать. Учили быть полезной. Учили становиться тем, что нужно другим. И со временем я перестала понимать, где заканчивается этот механизм, а где начинается что-то настоящее. А он… он говорил так, будто различал границы. По спине пробежал холод. Я больше не знала, опасен ли он из-за договора с Урбаншейд. Я начала бояться его по другой причине. Он может разобрать меня по частям. — Прости… — слышу его вздох. После этого он ничего не сказал. Я тоже. Лишь продолжала стоять у стены, словно прикована к ней. Когда нас наконец вытащат отсюда?