7. Надежный друг

      Постепенно гараж опустел. Джои ушел первым — сославшись на ужин и мать, которая иначе будет волноваться. Эбби еще постояла, переминая пальцами блокнот, но, почувствовав молчаливую просьбу, тоже кивнула и ушла. Остались только Томми и Люк.       Томми сидел на перевернутом ящике, ссутулившись, будто держал на своих плечах невидимый груз чужих тайн. Люк ковырял ногтем трещину в деревянной столешнице, словно пытался проникнуть в суть вещей через эту ничтожную рану в дереве. Долгое, густое молчание окутало их, как саван. Только шорох ветра за стенами да далекий лай собак нарушали эту паузу, заполненную непрозвучавшими словами. Казалось, сам гараж дышал их болью, впитывая ее в свои стены.       — Больно? — спросил Томми, наконец, его голос прорезал тишину, как первая капля дождя сухую землю.       Люк усмехнулся, коротко, без радости, улыбка его была подобна трещине на старом фарфоре.       — Бывало хуже.       Он потер щеку, где багровела расплывчатая ссадина, карта его внутренней боли, проявившаяся на коже.       Томми смотрел на него, стиснув руки между коленями так сильно, что побелели костяшки пальцев — безмолвный крик против несправедливости, которую он не мог исправить.       — Знаешь, — сказал он глухо, словно говорил из-под воды, — у кого отец не пьет и не бьет — тому на день рождения дарят единорога.       Люк хмыкнул, опустил голову, как будто соглашаясь с горькой шуткой, которая была слишком близка к истине.       — Ага. И водят в зоопарк. Все за ручку.       И снова — молчание. Но оно уже было другим: не тяжелым, а теплым, выстраданным, как старая шрама на коже, которая больше не болит, но всегда напоминает о том, что было.       — Он всегда такой? — спросил Томми осторожно, боясь разрушить хрупкое равновесие между ними.       Люк пожал плечами, жест, вобравший в себя годы привыкания к невыносимому.       — С тех пор, как мама ушла. Иногда лучше. Иногда хуже. Зависит от того, сколько бутылок до ужина. Главное, что ему все равно и он не достает меня с тупыми запретами и просьбами. В этом есть свой прикол, знаешь? Никаких тебе взбучек за оценки, за курение, за ночные вылазки…       Он сказал это спокойно, как чужую историю. Как будто речь шла не о нем, а о персонаже из далекой книги, которую можно закрыть в любой момент. Его отстраненность была не бегством, а выживанием — единственным способом сохранить себя в мире, где любовь и ненависть переплетаются в один удушающий узел.       — У тебя ведь не лучше, ТиДжей, — криво улыбнулся Люк. — Может, даже хуже. Твой вообще не просыхает.       — Наверное, — пожал плечами он. — Только мой дерется, потому что злой, а твой — от раздражения. Я часто думаю, что лучше б у меня было как у Джоуи, — пробормотал он. — Мама была хорошей.       — Ага. А моя бросила меня с папенькой, — тихо засмеялся Люк. — Смотала куда-то в Аризону или Арканзас, кто ее знает. А сын ей там не нужен. Особенно такой, как я.       — Не говори так, — резко оборвал его Томми. — Была бы возможность — непременно бы тебя забрала.       — Ага… Конечно. И жили бы мы с ней долго и счастливо.       Томми хотел что-то сказать — что-то правильное, сильное — но язык налился свинцом. Слова казались бесполезными перед лицом этой обнаженной правды. Каждая фраза утешения звучала бы фальшиво, как фальшивая нота в похоронном марше. Вместо этого он поднял глаза, в которых читалась решимость сменить тему, не из малодушия, а из уважения.       — А Джейн… — он запнулся, собираясь с духом, словно готовился прыгнуть в холодную воду. — Она же тебе нравилась?       Люк, не сразу, посмотрел на него, медленно переводя взгляд, будто возвращаясь из далекого путешествия по своей памяти. В его глазах промелькнула тень — не удивление, не злость — что-то печальнее. Признание без слов, тихая исповедь без единого звука.       Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть несбывшегося.       — Джейн нравилась всем, ТиДжей. Потому что с ней казалось, что можно выбраться. Отсюда. Из всего этого. Мне кажется, с ней ни один мужчина не стал бы вот так.       Он махнул рукой, обводя жестом гараж, улицы, их жизни — целую вселенную безнадежности, затянувшую их, как болото.       — Она смотрела на всех так… — продолжил он, голос его смягчился, став почти нежным, — …как будто они стоил больше, чем сами о себе думали.       Томми опустил голову. Он понимал. В этом жесте было больше солидарности, чем в любых словах утешения. Они все тянулись к Джейн, как к огоньку в темной комнате. Каждый по-своему. Каждый за свое. Она была для них не просто девушкой, а символом возможности, что где-то существует другая жизнь — чище, светлее, добрее.       — Ты думаешь, она правда ушла сама? — спросил Томми, его слова повисли в воздухе, как туман над рекой. — Меня не покидает чувство, что Эббс перечитала детективов, а мы все усложняем…       Люк медленно покачал головой, взвешивая каждое движение.       — Не знаю. Я знаю только одно: если ушла — значит, были причины. Не нам судить.       Он встал, пошел к верстаку, движения его были точными, экономными. Достал ржавую банку с гайками, стал бездумно перебирать их, как счетные бусины, металл тихо звенел под его пальцами, отсчитывая секунды их общего одиночества.       — Но если она захотела, чтобы ее нашли, — сказал он тихо, голос его был подобен отдаленному раскату грома, предвещающему не бурю, а освобождение, — мы это сделаем. Не для нее. Для себя. Чтобы знать, что хоть раз сделали что-то правильно.       Томми кивнул. Все внутри него стянулось в тугой комок, подобный сжатой пружине, готовой распрямиться. И одновременно расправилось — впервые за долгое время — как крылья птицы, почувствовавшей ветер.       Они сидели так еще долго, под уставшей лампой, чей свет казался последним прибежищем в мире нарастающей темноты, под гулким ветром за стенами, нашептывающим истории о пропавших и потерянных, под обломками своих надежд, которые, как разбитое зеркало, все еще могли отражать свет.       Но впервые — вместе, в молчаливом понимании того, что некоторые тайны требуют не слов, а действий, и некоторые раны лечит не время, а общая цель, возвышающаяся над их собственной болью.