12. Освобождение

      Они отползли за ящики, вжимаясь в холодный металл, словно пытаясь раствориться в нем. Пристань дышала вечерними звуками — скрип досок, далекий гул баржи, шепот волн, бьющихся о бетонные опоры. Сердца троих детей колотились с такой яростью, что каждый удар отдавался в висках болезненной пульсацией, заглушая все вокруг. Казалось, этот громоподобный стук должен разноситься над всей гаванью, выдавая их присутствие любому, у кого есть уши.       Люк впился пальцами в плечо Эбби, его зрачки расширились почти на всю радужку, делая глаза похожими на два черных омута страха.       — Ты видела? — прошептал он так тихо, что его слова едва можно было различить даже в нескольких сантиметрах. — Это ребенок. Настоящий. Там внутри. Живой. Черт, да это была девочка!       Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Каждый из них уже видел фотографии пропавших детей на столбах и в социальных сетях, но одно дело — смотреть на улыбающиеся лица на снимках, и совсем другое — воочию увидеть детское лицо, искаженное ужасом, за железной дверью контейнера.       Эбби сглотнула комок в горле, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяной озноб. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в мягкую кожу ладоней до боли — но эта боль была единственным якорем, удерживающим ее в реальности.       — Нам нужно ее вытащить, — произнесла она с жесткостью, которая удивила даже ее саму. В голосе не было и следа вопроса или сомнения — только стальная решимость, от которой воздух между ними, казалось, уплотнился.       Томми, самый молчаливый из троицы, не отрывал взгляда от контейнера. Его лицо превратилось в застывшую маску, только желваки на скулах выдавали бурю эмоций, бушующую внутри. Руки сами собой сжались в кулаки — такие крепкие, словно он готов был пробить стены голыми пальцами.       — Не сейчас, — процедил он сквозь стиснутые зубы, каждое слово — как отдельный удар. — Он все еще внутри. Если сунемся — нас схватят. Всех троих. И ее уже никто не найдет. Никогда.       Последнее слово прозвучало как приговор. Все трое замолчали, только их дыхание — прерывистое, поверхностное — нарушало тишину.       — Нужно выманить его, — продолжил Томми после паузы, которая казалась вечностью. — Кто-то один. Приманка.       Тишина стала почти материальной. Каждый из них понимал, что означают эти слова. Быть приманкой для человека, который похищает детей — равносильно тому, чтобы добровольно войти в клетку к голодному хищнику.       — Я, — голос Люка прорезал тишину. В нем не было бравады или показного героизма — только странная, почти взрослая решимость. — Я похож на идиота, который может что-то уронить, украсть, заблудиться. На безмозглого малолетку. Он купится. Я подойду с другого фланга, спровоцирую. Он выйдет. А вы — внутрь.       Эбби почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Слабость растеклась по телу, делая конечности ватными. Она посмотрела на Люка — щуплого, с веснушками, рассыпанными по бледной коже, как крошки хлеба. Такого… уязвимого.       — Как ты это сделаешь? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, принадлежащим кому-то другому — более взрослому и сильному.       Люк пожал плечами с наигранной небрежностью, но Эбби видела, как дрожат его пальцы.       — Буду шуметь, — фыркнул он, имитируя ту браваду, которая была его защитной маской в школе. — Переверну ящик, начну шарить по чужим сумкам. Он подумает, что я вор. А может, что я глупый пацан, потерявшийся в доках. Он вылезет. Эти типы любят порядок. Контроль. Им невыносимо, когда что-то происходит не по их плану.       — Люк… — начала Эбби, чувствуя, как слова застревают в горле, превращаясь в колючий ком.       — Ты же знаешь, я умею раздражать людей. Это мой талант.       Он усмехнулся — криво, нервно, одним углом рта. Он давно тренировал эту крутую полуулыбку, стоя в ванной перед зеркалом, мутным от белесых потеков.       Потом что-то изменилось в его лице. Оно стало старше на десять лет, складка между бровями прорезалась глубже.       — Главное — не тормозите. Как только он выйдет — вы бежите. И забираете ее. Поняли? Не геройствуйте. Не пытайтесь мне помочь. Ради девочки. Ради всех тех, кто пропал до нее. Ради Джейн.       Томми кивнул, его лицо было неподвижно, как у солдата перед боем.       — Понятно. Ты тоже будь аккуратнее, выведи его и беги как можно дальше, поближе к людям. Но избегай работников дока… На всякий случай. Сделаем это и все… Все закончится.       — Есть, сэр, — закатил глаза он.       Люк ушел. На этот раз — без обычных шуток, без подмигиваний, без той показной легкомысленности, которая всегда была его броней. Просто исчез в тени, как будто знал, что может не вернуться тем же человеком. Или не вернуться вовсе.       Эбби и Томми замерли у ближайшего ящика, на расстоянии тридцати шагов от контейнера — тридцати шагов, которые казались пропастью. Ветер с моря усилился, пронизывая тонкие куртки, принося с собой запахи соли, гари и разложения — словно само место было пропитано отголосками чужого страдания.       Минута растянулась, как резина, до предела натянутая между пальцами. Ни звука, кроме далекого плеска волн и свиста ветра в металлических конструкциях причала. Потом — грохот, резкий и оглушительный, как выстрел. Люк с размаху опрокинул ящик с деталями. Металлические предметы разлетелись по бетону, звон отразился от стен и крыш, умножился эхом, заполнил весь причал какофонией звуков.       — Эй! — закричал он голосом, в котором была идеально выверенная смесь испуга и нахальства. — Алло! Кто тут?! Я заблудился, черт! Тут кто-нибудь есть? Помогите!       Голос был нарочито громкий, с той особой интонацией, от которой у взрослых сводит челюсти от раздражения. В контейнере щелкнул замок — звук, который заставил сердца Эбби и Томми пропустить удар. Изнутри донесся низкий голос, от которого воздух, казалось, загустел:       — Ты чего орешь, малец? Куда лезешь? Здесь частная территория!       Люк изобразил испуг так достоверно, что если бы Эбби не знала, что это игра, поверила бы. Он отступил на шаг, прижал руку к груди, задыхаясь:       — Простите! Я… я просто ищу старшего. У меня дядя тут работает! Я хотел… мне нужно было… я потерялся… я не знал…       Марлоу вышел из контейнера — огромная фигура, закрывающая собой свет единственного фонаря. Дверь осталась приоткрытой — щель, достаточно широкая, чтобы проскользнуть внутрь. Эбби видела его профиль — тяжелую челюсть, крючковатый нос, плечи, распирающие темную куртку. Человек-гора. Человек-стена.       — Я тебе сейчас устрою «дядю»! — прорычал он, и в этом рыке было что-то нечеловеческое, первобытное. Он рванулся вперед с неожиданной для его размеров скоростью.       Люк бросился бежать, петляя между ящиками, как заяц, уходящий от погони. Марлоу устремился за ним, тяжелые шаги гулко отдавались от бетона.       — Сейчас! — выдохнула Эбби, чувствуя, как адреналин ударил в кровь, делая восприятие острее. Мир вокруг приобрел неестественную четкость — каждая тень, каждый звук, каждый запах стали болезненно-отчетливыми.       Они рванули к двери, не чувствуя как морозный воздух огнем лизнул легкие. Томми толкнул ее, та скрипнула — протяжно, предательски громко. Внутри было темно, как в могиле, и воздух казался спертым, насыщенным сладковатым запахом страха и безысходности. Единственным источником света была тусклая лампочка под потолком, бросающая желтоватые блики на металлические стены.       На матрасе в углу — девочка, свернувшаяся в ком, как раненое животное. Ее светлые волосы слиплись от грязи, на исхудавшем лице застыл ужас, такой глубокий, что казалось, он пророс в саму ее душу. Глаза, расширенные от страха, смотрели на вошедших с выражением, которое пронзило Эбби насквозь — в нем не было надежды. Только животный ужас загнанного в угол существа.       — Мы друзья, — прошептала Эбби, делая шаг вперед, протягивая руку — медленно, как к дикому зверьку. — Мы тебя вытащим. Сейчас. Пожалуйста, не бойся. Мы пришли помочь.       Томми оглянулся через плечо, каждый мускул его тела был напряжен до предела. Шаги Марлоу удалялись — он гнался за Люком, углубляясь в лабиринт контейнеров и ящиков. Но времени оставалось мало. Очень мало. Они оба понимали это с той отчетливостью, которая приходит только в моменты смертельной опасности.       Эбби потянулась к девочке, но та вжалась в стену с такой силой, словно хотела просочиться сквозь металл. Она не верила. Не сразу. Не могла. Слишком много было боли и предательства до этого.       — Я знаю, тебе страшно, — голос Эбби дрожал, но в нем была сила, идущая из самой глубины ее существа. — Но нам тоже страшно. И мы здесь, потому что никто другой не придет. Только мы. Мы должны выбраться отсюда. Все вместе. Сейчас.       Девочка подняла глаза — в них что-то дрогнуло, первый проблеск понимания пробился сквозь стену страха.       — Уходите! — дрожащим голос выкрикнула она. — Убирайтесь, иначе я буду кричать!       — Нет, — тут же произнесла Эбби, присаживаясь на колени. — Тише, пожалуйста. Мы поможем тебе выбраться…       Ее успокаивающую речь прервал истошный крик. Томми тут же ринулся вперед, чтобы закрыть девочке рот. Но было уже поздно.       В этот момент — у дверей послышался топот. Тяжелые, агрессивные шаги, от которых завибрировал воздух. Это точно был не Люк — слишком тяжело, слишком мощно. Так ходит только человек, уверенный в своей силе и безнаказанности. Человек, привыкший внушать страх.       Марлоу возвращался. И все указывало на то, что он возвращался один.