14. Наперегонки

      Они сидели за контейнером, спинами к железной стене, как солдаты в окопе, которые больше не верят, что отсюда можно выбраться. Металл холодил через тонкую ткань курток — безжалостное напоминание о реальности, в которую они погрузились глубже, чем могли предположить. Люк механически вытирал влажные ладони о потертую джинсовую ткань. Они дрожали, хоть он и не подавал виду. Рядом с его старым кедами, подошва которых давно держалась на капле клея и честном слове, валялась та самая палка с гвоздями, с помощью которой он намеревался защитить друзей от смертельной опасности.       — Значит, он не виноват, — пробормотал Томми. — Его подставили.       — Вы точно ему верите? — спросил Люк, закидывая в рот мятную жвачку.       Жвачка — последний оплот нормальности.       — Да, — безапелляционно заявила Эбби, потирая уставшие глаза. — Кэсси… Мне ее жаль. Если бы они не уезжали так скоро, мы могли бы взять ее в наш отряд.       — Она не знала Джейн, ей тут не место, — вскинулся Люк.       — То, что она пережила — хуже смерти, — пробормотала Эбби. — Она имеет полное право помочь нам, если остальным… — она запнулась, не хотела даже допускать подобной мысли.       — Хуже смерти? — переспросил парень, усмехаясь. — Что вообще может быть хуже смерти.       Девушка не ответила. Она отвернулась, глядя на чернеющее море, пожирающее беззвездное небо. Ветер трепал ее русые локоны и приносил шепот мирных волн, облизывающих гальку.       — Но если не он… тогда кто? — продолжил размышление Томми.       Люк бросил на землю камешек. Он отскочил и застрял в щели между досками.       — Может, та женщина. Жена его. Может, это она всех…       Он не договорил. Слова повисли в воздухе — незаконченные, опасные, как оголенные провода. Молчание, ставшее их четвертым спутником, сгустилось вокруг них плотным коконом. На горизонте забрезжил сероватый рассвет — неуверенный, словно и он боялся открыть правду. Воздух стал холоднее и свежее, пронизанный предчувствием неизбежного.       — Нам надо уйти, — сказал Томми. — Пока сюда не пришли рабочие. Завтра расскажем все Джои. Надо все обдумать, собрать все, что у нас есть… И начать заново.       Он замолк, напряженно прислушавшись. Где-то вдалеке, словно разрывая ткань реальности, прорезал воздух пронзительный вой. Звук сирены. Потом вторая — ближе, настойчивее, как вой гончей, напавшей на их след. Они переглянулись — три пары расширенных зрачков, в которых отразился первобытный страх.       — Это не к нам, — сказал Люк быстро. — Мало ли…       Но уже слышался хруст гравия под колесами — безжалостный, приближающийся звук неотвратимости. Голоса. Крики. Рация взорвалась статическим шипением, сквозь которое прорвались слова: «Дети. С восточного сектора. Повторяю, восточный сектор».       — Бежим, — выдохнул Томми. — Сейчас же.       Они рванулись, не сговариваясь — единый организм, движимый инстинктом самосохранения. Люк — первым, перепрыгивая через деревянный настил с ловкостью загнанного зверя. Томми — за ним, тень его тени. Эбби — последней, ее сердце колотилось так, что, казалось, могло проломить ребра. Доски под ногами превратились в предателей — влажные, скользкие, жаждущие их падения. Луч прожектора метнулся сбоку, словно указующий перст невидимого божества, осветив краем их спины. Голоса становились все ближе — слаженные, уверенные, неумолимые.       — Стоять! — крикнул кто-то позади.       Эбби споткнулась. Нога соскользнула с предательской доски, и тело, потеряв равновесие, повалилось на бок, щекой в шершавую древесину. Послышался тонкий звук — хрупкий, как надежда. Треск разбивающегося стекла. Очки.       Она инстинктивно потянулась к лицу — жест, полный детской беспомощности.       — Только не это, — простонала она, голос дрожал от осознания собственной уязвимости.       Томми затормозил, его фигура застыла — силуэт нерешительности на фоне бегства. Люк резко обернулся — в его движении читался первобытный инстинкт защитника.       — Эбби!       — Бегите, — прошептала она. — Я ничего не вижу.       — Тебя и не надо, — бросил Люк. — Вставай давай, ну!       Он подбежал, схватил ее под локоть. Томми возник с другой стороны — молчаливая, но надежная опора. Эбби шаталась, ноги подгибались, как у марионетки с перерезанными нитями. Свет прожектора накрыл их троих, как паучья сеть, сотканная из слепящих лучей и страха.       Крик.       — Стоять! Полиция! Немедленно остановитесь!       Сирены воют — траурная песнь их свободе. Люк сжимает зубы до боли, его лицо — маска ярости, скрывающая бездну отчаяния. Томми что-то кричит, но слова тонут в какофонии звуков, как камни в бездонном озере. Эбби всхлипывает — от злости, от бессилия, от осознания собственной вины. У нее в руке — разбитые очки, бесполезная оправа без стекла, символ их разрушенного мира.       Внезапный рывок — кто-то хватает Люка за полы куртки, словно рука судьбы, наконец нашедшая свою жертву. Томми — следующий, его заламывают, оттаскивают. Он не кричит — в его молчании больше страха, чем могло бы быть в любом крике. Эбби не сопротивляется. Она просто стоит, дрожа, как осенний лист перед лицом зимы.       Морской воздух больше не пахнет солью и водорослями. Он пропитан металлическим привкусом страха, испарением чужого пота и холодным дыханием системы, наконец поглотившей их — трех детей, осмелившихся заглянуть слишком глубоко в темноту взрослого мира.

***

      В комнате для допросов висел душный запах влажного дерева и безнадежности. Шелест бумаги, которую перебирал шериф Мэйсон, разрезал гнетущую тишину, словно нож — застывшее масло. Тени от лампы превращали его лицо в карту прожитых лет, где каждая складка была тропой к давно забытым преступлениям. Мэйсон поднял глаза — тусклые, выцветшие, как старая фотография. В них не было ни гнева, ни сострадания — лишь усталость человека, который слишком часто смотрел в лицо чужого горя.       — Итак, — произнес он, голос скрипел, как несмазанная петля. — Кто из вас расскажет, что вы делали в доках ночью?       Молчание обволакивало хрупкие детские фигуры. Эбби застыла, натянутая, как струна. Тонкие пальцы сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки — последний бастион самоконтроля. Люк раскачивался на стуле, глаза блуждали по комнате, словно в поисках невидимого выхода, он продолжал жевать ту же самую жвачку, хоть она давно потеряла всякий вкус. Его показное равнодушие было таким же фальшивым, как улыбка на портретах в похоронном бюро. Томми, застывший между ними, смотрел в пол, его подбородок дрожал — острие ножа на грани срыва.       Мэйсон испустил тяжелый вздох, который, казалось, состарил его еще на десять лет.       — Ладно. Томас, давай так: я не звоню твоему отцу, если ты просто расскажешь мне, что там было. Ты же умный парень. Договоримся по-хорошему. Рассказываешь — я забываю, что вообще видел тебя сегодня.       Томми медленно поднял глаза — два озера боли и растерянности — но губы его остались сомкнуты. Это была угроза, которую шериф даже не попытался скрыть. Несколько мучительных минут было слышно только чье-то дыхание и тиканье настенных часов.       — Черт возьми, — пробормотал Мэйсон, слова тяжело падали между ними, как камни. — Вы что, все язык прикусили?       Молчание стало плотнее, удушливее.       — Окей. Тогда будем по-плохому.       Он уже собирался встать, когда Эбби заговорила. Ее голос — тонкий, почти бесплотный, будто доносился из самого сердца.       — Мы искали Джейн, — почти выкрикнула она, сжимая подлокотник.       Мэйсон застыл. В воздухе повисло имя — тяжелое, как надгробие.       — Джейн? Бартон?       Она кивнула, глаза — две темные дыры в бледном лице.       — Мы думали, нашли ее. Или кого-то, кто ее видел. Мы не хотели… ничего плохого. Просто… никто другой не ищет. Мы хотели осмотреть доки и… Пожалуйста, не звоните его отцу!       Он смотрел на нее непроницаемым взглядом патологоанатома, вскрывающего очередное тело. Затем встал, не проронив ни слова, и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком — звуком захлопнувшейся ловушки.       Треск в висках стал оглушительным, словно метроном отсчитывал секунды до взрыва. Люк фыркнул — звук, полный презрения и горечи.       — Молодец. Гениально. Просто супер, — процедил Люк сквозь зубы.       Его пальцы барабанили по столу в ритме какой-то забытой мелодии из тех, что крутили на радио прошлым летом. Эбби сидела неподвижно, как мраморная статуя, обращенная внутрь себя.       — Кто-то должен был сказать.       — Конечно, — в его голосе яд и острые осколки. — Конечно, это должна быть ты. Как же иначе. Мисс «я знаю, что правильно». Мисс «никто другой не ищет». Святая Эбби, спасительница всех заблудших. Господи, да когда тебе сделают икону?       — А что бы ты предложил? Молчать дальше? Подставить Томми? — Эбби повернулась, ее лицо — карта боли, каждая черта выведена тревогой. — Ты и сам должен знать, что мы не можем его так бросить!       — Он бы справился, — огрызнулся Люк. — Как всегда. Кстати, нас бы вообще тут не было, если бы ты не упала!       — Прости, что я человек, а не робот! — крик вырвался из нее, как птица из клетки. — Прости, что споткнулась, когда ты снова устроил какой-то цирк! Твоя показушная выпендрежность уже всех достала!       — Я тебе уже сказал перестать так разговаривать с ней! Чувствуешь безнаказанность, потому что она слабее? Тогда говори со мной, — с тихой злостью произнес Томми. — Нельзя никого обвинять, мы команда и вносим равноценный вклад…       — Да? — вспылил он. — Да без меня вы бы топтались у того контейнера и вообще ни на миллиметр не продвинулись бы ни в чем, потому что вы оба слишком трясетесь за свои зад…       — Замолчи! Почему, думаешь, с тобой только мы и общаемся? — перебила его Эбби. — Потому что больше никто тебя не терпит! Ты совершенно невыносим!       — Я хотя бы не порчу все, в отличие от некоторых. Все бы получилось, — бросил он, ткнув пальцем в ее сторону. — Все. Если бы ты просто не растянулась там, как…       — Люк! — строго произнес Томми, но его перебили.       — Серьезно?! — Эбби вскочила, ее тело — натянутый лук. — Ты сейчас меня обвиняешь?! Мы там были по твоей идее, Люк! Ты все устроил! А теперь винишь меня?! Ты как твой отец — тот же бездушный эгоизм, та же слепота и равнодушие!       Люк побелел, словно из него разом выкачали всю кровь. Такое сравнение он просто не мог стерпеть.       — Эббс… — еле слышно произнес Томми, положив ей руку на плечо.       — Потому что это ты все испортила! — голос сорвался на хрип. — Ты и твоя вечная осторожность! Хотя, погоди… Когда надо быть осторожной, ты у нас любишь полетать вниз лицом.       — Нет, — Эбби подалась вперед, из ее глаз струилась ярость и боль. — Это ты испортил. Потому что ты только и умеешь, что бросаться дурацкими идеями и делать вид, что тебе плевать на все! На самом деле ты боишься! Боишься быть не главным! Не нужным! Особенно ей… Джейн.       Имя упало между ними, как граната без чеки.       — А ты, — сказал он, голос низкий, опасный, как нож у горла, — зануда. Ты скучная. С тобой невозможно. С тобой даже говорить — как делать домашку. Только Джои с тобой и водится. Потому что ты ему маму днем заменяешь. Он за тобой таскается, как потерянный щенок.       — Лучше быть матерью, чем бесконечно притворяться крутым, — выплюнула она. — Ты играешь в героя, но ты просто ребенок, который никому не нужен. Который цепляется за призрачную любовь, потому что реальность слишком сложна для тебя!       — Заткнись, — сказал он резко. И вдруг тише, словно воздух вышел из проколотого шара. — Ты вообще ничего не понимаешь.       — Понимаю, — ответила Эбби, ее голос стал мягче, но от этого еще опаснее. — Джейн. Все из-за нее, да? Ты делал это не ради нее, а ради себя. Чтобы она посмотрела, восхитилась, выбрала тебя. Ты не ищешь ее — ты ищешь себя в ее глазах. Тебе просто нравилось, что она видит в тебе, что она считает тебя лучше, чем ты есть на самом деле. Ты просто понимаешь, что никому больше ты не нужен, потому что на самом деле ты невыносимый и колючий, бессердечный и… — она задыхалась в словах и слезах.       Люк замолчал, его лицо — маска застывшей боли. Под поверхностью кипел вулкан эмоций, готовый разорвать его изнутри. Томми медленно встал между ними — миротворец на поле битвы, где нет победителей.       — Эй. Все. Хватит. Мы же друзья… мы же…       — Ты вообще здесь зачем? — бросил Люк, раненый зверь, кусающий всех подряд. — Ты все время посредине. Ты либо с ней, либо со мной. Хватит сидеть на двух стульях.       — Я с вами, идиоты, — рявкнул Томми, неожиданная вспышка ярости прорвалась сквозь его обычную сдержанность. — Потому что мы были вместе с самого начала! Потому что у нас есть одна цель, и она важнее ваших перепалок! Потому что я не могу смотреть, как вы рвете друг друга на части из-за… из-за всего этого!       Все замолчали. Эбби дышала часто, ее лицо — карта эмоций, красные пятна стыда и гнева проступали сквозь бледность. Люк стоял, словно в коме, взгляд остекленел — за ним крылась пропасть невысказанной боли. Томми опустил руки, плечи поникли под тяжестью невыносимого груза.       За дверью — тишина. Как будто весь мир затаил дыхание.       — Мы ведь были друзьями, — прошептала Эбби, голос дрожал на грани слез.       — Были, — отозвался Люк. Слово упало между ними, как последний лист с умирающего дерева.       И никто не добавил ни слова. В тишине слышно было только биение их сердец — несинхронное, каждое в своем ритме одиночества.