31. Двое против всего мира

      Эбби никогда не думала, что земля может быть такой горячей. Не просто теплой — а испепеляющей, безжалостной, как открытая топка крематория. Вокруг них мир рушился и горел — с потолка падали обломки балок, превращаясь в метеориты, стекло плавилось и стекало прозрачными слезами по стенам. Воздух был не воздухом — густым супом из дыма, копоти и мельчайших частиц гари. Она ползла, прижимая локоть к груди, где бешено колотилось сердце — как птица, бьющаяся о стенки клетки, слишком маленькой для ее крыльев. Каждый вдох превращался в агонию — легкие отказывались принимать этот ядовитый коктейль. Ей казалось, что она дышит расплавленным металлом.       Сзади, с прерывистым хрипом, двигался Томми. Его дыхание больше напоминало булькающий звук тонущего — воздух, смешанный с чем-то влажным. Его левое плечо представляло собой рваную рану, из которой сочилась кровь, смешиваясь с обгоревшими лоскутами футболки. Пуля прошла навылет, оставив после себя мокрую пульсирующую дыру.       — Не тормози, — прохрипел он, каждое слово давалось ему с трудом, будто гортань была обложена наждачной бумагой. — Они… придут… за нами.       — Не могу… дышать… — Эбби закашлялась, выплевывая слова вместе с черной мокротой. Ее глаза слезились, мир превращался в размытое пятно оранжевого и черного.       — Тогда ползи. Мы не умрем здесь, поняла? — его голос звучал почти яростно, как будто он спорил с самой смертью. — Не сегодня. Не так.       Огонь плясал вокруг них, как кольцо голодных хищников. Каждая секунда крала у них кислород. Они были двумя маленькими сердцами в огромной печи, и их время таяло быстрее, чем воск свечи на солнцепеке.       Где-то справа обрушилась часть потолка. Грохот прокатился по зданию, как гром, предвещающий конец. Языки пламени вырвались из-под завала, будто стая демонов, дорвавшихся до свободы. Жар ударил в лицо, опаляя брови и ресницы.       — Томми… — его имя вырвалось из ее горла вместе со сгустком дыма и отчаяния.       — Я… здесь… — Он задыхался. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в простреленном плече. Кровь размазалась по полу, оставляя за ним алую дорожку — слишком яркую, слишком очевидную. Каждый удар сердца выталкивал наружу частицу его жизни.       — Не чувствую… ног…       — Еще… немного… — Каждое слово давалось ему ценой непомерных усилий. — Ты… дыши… медленно…       Он протянул руку, дотронулся до ее влажной щеки — то ли слезы, то ли пот, смешанный с сажей. Ее кожа была горячей, слишком горячей даже для этого пекла. Жар шел изнутри.       — Там… дверь… — Томми закашлялся, на губах выступила пена с красноватым оттенком. — Видишь?       В конце коридора, сквозь дымовую завесу, проступали очертания двери — не просто выхода, а портала между жизнью и смертью. Но расстояние казалось бескрайним, как космос для человека без скафандра.       — Слишком… далеко… — прошептала она, и в этих двух словах была вся безнадежность их положения.       — Надо… добраться… — голос Томми становился все слабее, как затухающее радио.       В легких у обоих словно разгорался отдельный пожар. Каждый вдох был маленькой смертью. Губы растрескались, язык распух от жары.       — Эбби…       — Ага? — отозвалась она, и ее голос звучал как из другого мира.       — Ты… вообще думала… что умрешь?       Пауза. Только треск пламени и грохот разрушающегося здания.       — Я думала… что буду старой. Как… в кино. На кресле-качалке. С собакой, — сказала она. Слова выходили рваными кусками, как будто их вырывали клещами.       — А я… думал… что это… не со мной… — между словами зияли пропасти его борьбы за дыхание.       — Типа… ты особенный? — В другой жизни это прозвучало бы с насмешкой. Сейчас — с отчаянной нежностью последнего разговора.       Он усмехнулся. Усмешка вышла с кровью, с тонкой струйкой, сбегающей из уголка рта.       — Типа… мир бы пожалел… если бы я исчез.       Молчание повисло между ними — тяжелое, как надгробная плита.       — Мир не жалеет, — прошептала Эбби, и ее глаза начали закрываться, словно шторы в доме, из которого уходят навсегда.       — Эбби? — Томми схватил ее за плечо. Она не отреагировала. — Эбби!       Ее голова безвольно откинулась назад. Сознание оставило ее, как предатель, бегущий с тонущего корабля.       — Нет! — крикнул он, и этот крик разодрал его горло изнутри. — Не сейчас!       Томми попытался встать. Ноги не слушались, подгибаясь, как у новорожденного олененка. Но он поднялся — сначала на одно колено, затем, шатаясь, выпрямился во весь рост. Подхватил безвольное тело Эбби, перекинул ее через здоровое плечо. Боль в раненом прошила его насквозь, но он лишь стиснул зубы. Когда нет выбора, боль становится просто шумом.       Он побрел к двери, сквозь дым и пламя, покачиваясь, как пьяный. Каждый шаг был подвигом, каждый метр — вечностью. Огонь лизал его ноги, пожирал края джинсов. Но Томми шел, как человек, для которого нет пути назад. Как солдат, у которого остался последний патрон и последний приказ.       Дверь приближалась, но слишком медленно. Легкие горели, отказываясь работать. Перед глазами плыли черные пятна, мир сужался до туннеля с тусклым светом в конце. Наконец, он добрался. Ручка двери, раскаленная добела, обожгла ладонь, когда он схватился за нее. Кожа зашипела, запах паленого мяса смешался с дымом. Дверь не поддавалась. Заклинило. Или заперто.       С яростным рыком, в котором не осталось ничего человеческого, он бросился на дверь плечом. Раненым плечом. Боль взорвалась сверхновой, затопив сознание белым шумом. Дверь содрогнулась, но устояла.       Еще раз. И еще. На третий удар что-то хрустнуло — то ли дерево, то ли его кость. Дверь поддалась, распахнувшись наружу, и Томми вывалился следом, вынося на себе бесчувственное тело Эбби.       Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина. Свобода пахла мокрым асфальтом и страхом.       Они рухнули на землю в нескольких метрах от горящего здания. Томми перевернул Эбби на спину, прижался ухом к ее груди. Тишина. Нет, не тишина — слабое, едва уловимое биение жизни. Она дышала.       Он рухнул рядом с ней, глядя в ночное небо. Вдалеке выли сирены — лишь теперь, когда было почти поздно. Люди кричали где-то в стороне, голоса сливались в неразборчивый гул. Пламя за спиной ревело, как разъяренное животное, потерявшее добычу.       Томми повернул голову, посмотрел на Эбби. Ее лицо в свете пожара казалось восковой маской — черты заострились, кожа натянулась на скулах. Но она дышала. Раз. Другой. Медленно, неровно, но дышала.       — Мы живы, — прошептал он, сам не зная, слышит ли она.       Он протянул руку, дотронулся до ее пальцев. Они были холодными, несмотря на жар пожара. Он сжал их своими обожженными, окровавленными.       — Мы… живы, Эббс, — сказал он в пустоту между ними.       Она не ответила. Но где-то в глубине ее сознания, в темноте между жизнью и смертью, эхом отозвались непроизнесенные слова: «Спасибо».       Томми закрыл глаза. Боль отступила, сменившись странным оцепенением. Не сон, но и не бодрствование. Пограничное состояние между мирами.       А вокруг горел мир, который никогда не будет прежним.