34. Прощание

1984, Порт-Таунсенд, декабрь

      Комната пахла кипяченой водой и чем-то сладковато-медицинским — как будто здесь лечили не телесное, а что-то из детства, что сломалось внутри.       За окном кружились редкие снежинки, тихо ложась на замерзшую землю. Небо было низким и тяжелым, обещая настоящий снегопад к вечеру. Радиатор под подоконником тихо шипел, пытаясь справиться с декабрьским холодом, а на тумбочке у кровати стояла маленькая искусственная елка с единственной красной игрушкой — подарок от медсестры, которая считала, что каждая палата должна чувствовать приближение Рождества.       Эбби лежала в полусумраке, худенькая, почти невесомая под одеялом, и все равно каким-то чудом — как-то слишком сильно, слишком живо светилась в этой стерильной тишине. У нее тряслись пальцы. Но глаза — глаза были как всегда: упрямые, внимательные, сильные.       — Как думаете, будет белое Рождество? — Джои подкатил свою коляску ближе к постели, укутанные пледом колени придавали ему вид маленького старичка. — По радио говорили, что к двадцать пятому обещают настоящий снегопад.       Люк, присевший на подоконник, поежился и потер замерзшие руки.       — В прошлом году тоже обещали, а снег растаял за три дня до праздника. Я чуть с ума не сошел, когда пришлось разбирать снежную горку во дворе, чтобы отец выехать мог, — произнес он, рисуя пальцем узоры на запотевшем стекле. С той стороны окна снежинки падали все чаще       — А в нашем квартале мистер Хендерсон уже развесил гирлянды по всему дому, — сказал Джои, улыбаясь. — Кажется, в этом году он постарался переплюнуть Хадсона. У него даже светящийся олень на крыше.       Эбби тихо улыбнулась, наблюдая за мальчиками. Ее пальцы теребили край одеяла — старая привычка, когда она слушала чужие разговоры, но редко вступала.       — Мама достала настоящую индейку, — продолжил Джои. — И бабушкин рецепт клюквенного соуса. Говорит, в этом году мы устроим настоящее Рождество, как раньше. Еще мы всегда ставим «Рождественскую историю» на проигрывателе, — поделился он, поправляя плед. — Это традиция. И пьем горячий шоколад с зефирками.       Эбби приподнялась на локтях:       — У вас настоящий камин дома?       — Да, — кивнул Джои. — Мама каждый год вешает над ним наши носки. Даже сейчас, хотя я давно знаю, что…       Он осекся, бросив быстрый взгляд на Томми.       Люк хмыкнул.       — Что Санта не существует? Да ладно, мы все это знаем с третьего класса.       — Я верю, — тихо сказала Эбби, и все удивленно посмотрели на нее. — Не в старика с оленями, а в то, что бывают чудеса. Особенно на Рождество.       В ее глазах на мгновение блеснула та самая детская вера, и мальчишки невольно притихли. В палате вдруг стало уютнее, несмотря на больничный запах и мигающую лампу дневного света над дверью.       — Знаете, что я больше всего люблю в Рождестве? — спросил Томми, сидевший в кресле у стены. — Рождественские фильмы.       — Да ладно вам, — вмешался Джои, поправляя плед на коленях. — Лучше расскажите Эбби про то, как мистер Уилсон переоделся в Санту и раздает конфеты на главной площади.       Эбби приподняла брови.       — Правда?       — Еще какая, — кивнул Люк. — Борода у него настоящая. И смех тоже. Мелкие дети верят на сто процентов, что это и есть настоящий Санта.       — А помнишь ту рождественскую ярмарку, куда мы ходили? — Джои повернулся к Томми. — В прошлом году, на городской площади?       — Конечно, помню, — Томми кивнул. — Там еще был каток и продавали те горячие бублики с корицей.       — Я там никогда не была, — тихо вставила Эбби.       Повисла пауза. Не неловкая, а наполненная какой-то почти осязаемой грустью — как свежий снег, такой чистый и безмолвный, но тающий в тепле ладоней. За окном снежинки падали все гуще, превращая мир в мутную бело-серую пелену. Где-то вдалеке слышалась рождественская мелодия, возможно, из радиоприемника медсестер на посту.       — Когда я поправлюсь, — Джои подкатился ближе и уселся на край кровати, стараясь казаться бодрым, хоть сам еще был бледен, как мел. — А ты выйдешь отсюда… Люк обещал притащить видеомагнитофон. Настоящий, «Panasonic». Представляешь? У него связи Нью-Джерси. Устроим марафон боевиков. Только свои. С пивом и попкорном. По-взрослому.       — Джои… — тихо перебила она. — Мне жаль.       Он моргнул, улыбка застряла где-то посередине лица. Как будто не понял.       — Мне жаль, — повторила Эбби. — Но я не выйду отсюда. Ни завтра, ни через неделю. Я умираю, Джои.       Повисла тишина. Даже капельница перестала капать — или казалось.       — Это… это тупая шутка, да? — Люк рывком встал с подоконника, повернувшись к ним спиной. — Не смешно, Эбби.       — У меня повреждены печень и почки. Сильно. Навсегда. А сны… Они не заканчиваются. Даже когда я просыпаюсь, я там.       — Нет, нет, — Джои мотнул головой. Слезы уже начали собираться в уголках глаз, дрожали на ресницах. — Мы же только выбрались! Мы же живые! Мы… Я не хочу, чтобы ты…       Люк резко обернулся, как будто ударили. Он сощурился, глядя на спокойного Томми, лишь печально опустившего взгляд после этой фразы. Люк не кричал — просто голос был сломан, как ветка под ногой:       — Томми знал?! Ты знал и молчал, черт тебя побери?!       Томми молча кивнул, стиснув челюсть. Он выглядел так, как будто ему тоже было пятнадцать и сорок одновременно.       — Она попросила. Я не мог… Я…       — Ты просто… — Люк махнул рукой и, не договорив, рванулся к двери.       — Люк, стой! — Джои попытался развернуть коляску, но Люк уже оказался у двери.       — Предатели! Все вы! — крикнул он, и его голос сорвался на последнем слове.       В дверях появились две медсестры, привлеченные шумом.       — Молодой человек, здесь нельзя кричать, — строго сказала одна из них, преграждая Люку путь.       — Отпустите! — Люк пытался вырваться, но его крепко держали за плечи. — Пустите меня!       — Джеймс, — позвала медсестра, и через мгновение в палате появился высокий санитар.       — Пойдем, парень, тебе нужно успокоиться, — произнес он, уводя Люка, который все еще пытался вырваться.       Дверь хлопнула.       — Джои… — Эбби коснулась его руки. — Иди тоже. Пожалуйста.       Он вытер глаза, будто торопливо, и кивнул.       — Мы выберемся отсюда, Эбби, — прошептал он, сжимая ее пальцы. — Должен быть какой-то путь. Должен быть… Мы всегда находили обходные пути, слышишь? И сейчас найдем. Обязательно найдем…       Потом резко наклонился и обнял ее — как будто это могло удержать.       Когда он вышел, Томми остался один. Он подошел к кровати, сел рядом.       — Спасибо, что остался.       — Я бы не ушел, — сказал он тихо. — Даже если бы ты попросила.       — Мне страшно, — сказала Эбби. — Но мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь. До того, как это все кончится.       — Все, что угодно.       — Поцелуй меня. Не потому что я умираю, а потому что я жива. И хочу, чтобы хоть что-то в этой жизни… было по-настоящему.       Томми наклонился. Поцелуй был несмелым, неловким — почти как в кино. Но в нем было все, что они не успели сказать: страх, любовь, злость на мир и нежность, которая все равно оставалась.       И в этот момент, пусть даже на несколько секунд, все остальное — трубы, стены, иглы, отложенные дни — исчезло.       За окном хрустел свежий снег. Последний год их детства медленно катился к концу.

***

      В палате Эбби время застыло, как пылинки в янтарном свете зимнего солнца. Признание о болезни еще висело в воздухе — невидимое, но ощутимое, как запах лекарств.       Люк появился в дверях, неся гитару так, словно это был священный артефакт или бомба, которая могла взорваться от неосторожного движения. Его пальцы, обычно такие уверенные на струнах, сейчас дрожали. В глазах застыл невыплаканный гнев — не на Эбби, не на мир, а на безликую силу, которая забирала ее. Он не знал, как бороться с тем, что нельзя увидеть или потрогать.       — Я… — начал он, но слова застряли где-то между сердцем и горлом. — Я не оставлю все так просто. Я найду всех, кто причастен к твоему похищению. Найду Джейн и… — он не знал, что еще может пообещать, но точно понимал: слова не пустые.       Эбби повернула голову, ее истонченное лицо освещала улыбка, которая теперь всегда казалась прощальной.       — Сыграешь мне? — спросила она, и в ее голосе была такая жажда жизни, что у Люка перехватило дыхание.       Он кивнул, не доверяя своему голосу, и опустился на стул возле кровати. Гитара издала тихий стон, когда он прижал ее к себе. Пальцы нащупали первый аккорд, потом второй. Мелодия родилась неуверенно, как новорожденный олененок, делающий первые шаги, но с каждой нотой она набирала силу.       Это была песня Дэвида Боуи. «Heroes». Песня о людях, которые могут быть героями — всего на один день. Которые могут любить, несмотря на стены и барьеры.       Люк играл, опустив голову так низко, что его волосы скрывали лицо. Но Эбби видела, как по струнам гитары скатываются капли — то ли пот, то ли слезы. Она закрыла глаза, позволяя музыке окутать себя, как одеяло в холодную ночь. Ее губы беззвучно двигались, повторяя слова, которые она знала наизусть.       Когда последний аккорд растаял в воздухе, Люк поднял голову. Глаза Эбби были все еще закрыты, на губах застыла улыбка — словно она уже была где-то далеко, слушая музыку, которую никто из них не мог услышать.       — Спасибо, — прошептала она, не открывая глаз.       Люк кивнул, не в силах произнести ни слова. Он был сносным музыкантом, но никогда не чувствовал такой беспомощности перед молчанием.       Джои появился во второй половине дня, когда солнце уже начало свое медленное падение к горизонту. В руках у него был потрепанный альбом для рисования и коробка угольных карандашей. Он двигался осторожно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие в комнате.       — Привет, — сказал он, и голос его звучал так, словно он не использовал его много дней.       Эбби лежала на кровати, повернувшись к окну. Свет падал на ее лицо, подчеркивая заострившиеся черты, которые болезнь вылепила из когда-то округлых щек.       — Джои, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что он невольно шагнул ближе, как мотылек к пламени.       Он подъехал к подоконнику, открыл альбом. Страницы шелестели под его пальцами, как осенние листья. Наконец он нашел чистый лист и достал карандаш.       — Можно я нарисую тебя? — спросил он, хотя уже начал делать первые штрихи.       Эбби кивнула. Она знала, что Джои иногда говорил через свои рисунки. То, что не мог выразить словами, он доверял бумаге и карандашу.       В комнате установилась тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом угля по бумаге. Джои работал с сосредоточенностью человека, пытающегося запечатлеть мгновение, которое вот-вот исчезнет навсегда. Его рука иногда дрожала, и тогда он останавливался, делал глубокий вдох и продолжал.       Эбби наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Она знала, что он рисует не только ее лицо, но и все то, что между ними было и чего уже не будет.       — Покажешь? — спросила она, когда заметила, что движения его руки стали реже.       Джои перевернул альбом. На странице был ее портрет — не такой, какой она была сейчас, но и не такой, какой была раньше. Это была Эбби вне времени — с глазами, полными света, и улыбкой, которая обещала бесконечность.       — Это то, как я тебя вижу, — сказал он, и его голос дрогнул. — Всегда буду видеть.       Эбби протянула руку и коснулась рисунка кончиками пальцев, словно пытаясь почувствовать себя через его восприятие.       — Красиво, — прошептала она. — Спасибо, что помнишь меня такой.       Джои не ответил. Он продолжал рисовать, добавляя детали, которые видел только он — возможно, те части Эбби, которые не могла забрать болезнь.       Томми пришел, когда сумерки уже накрыли город синим плащом. Он вошел тихо, без стука, словно был частью этой комнаты, этого вечера, этого прощания.       В руках у него была маленькая коробка с печеньем — тем самым, с кусочками шоколада и апельсиновой цедрой, которое Эбби всегда выбирала в кафетерии возле школы. Он поставил коробку на тумбочку и сел на край кровати, осторожно, чтобы не нарушить ее покой.       Эбби повернулась к нему. Ее волосы, редкие и тонкие после курсов химиотерапии, рассыпались по подушке как темный нимб.       — Принес контрабанду? — улыбнулась она, кивнув на коробку.       — Я подкупил медсестру, — ответил он с легкой улыбкой. — Она сказала, что если я буду пойман, то она меня не знает.       Эбби рассмеялась — тихо, осторожно, словно смех мог разбить что-то внутри нее.       Томми открыл коробку и протянул ей печенье. Она взяла его двумя пальцами, как драгоценность, и откусила крохотный кусочек. Ее глаза закрылись от удовольствия.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, когда снова открыла глаза. — Что-нибудь обычное.       И Томми начал рассказывать. О том, как учитель физики сегодня уронил пробирку и чуть не устроил пожар. О том, как старый мистер Финч по-прежнему выгуливает своего одноглазого мопса каждое утро, независимо от погоды. О сне, который приснился ему вчера — в нем Эбби танцевала на мосту через реку, а ее платье развевалось, как белый флаг.       Он говорил, и его слова были как заговор против времени, которое неумолимо отсчитывало последние дни. Эбби слушала, иногда кивая, иногда улыбаясь, иногда закрывая глаза, словно пыталась сохранить эти образы под веками.       А потом они просто сидели в тишине. Томми держал ее руку — худую, с выступающими венами, но все еще теплую. Эбби смотрела в окно, где первые звезды начинали пробиваться сквозь городскую дымку.       — Знаешь, — сказала она наконец, — я боюсь не смерти. Я боюсь, что вы забудете, как звучит мой смех.       Томми сжал ее руку крепче.       — Этого не случится, — сказал он с уверенностью человека, дающего клятву. — Твой смех… он как будто уже часть нас. Как дыхание.       Эбби кивнула, и в ее глазах блеснули слезы — не от горя, а от той особой благодарности, которую можно почувствовать только на границе между жизнью и тем, что за ней.       За окном медленно падал снег, превращая мир в тихую, белую сказку. Каждая снежинка была маленьким обещанием — что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она замерла.       В этой палате, между дыханиями, между сердечными ударами, время растянулось, как резиновая лента, даря им момент, который никто не осмелился бы назвать вечностью, но который был ближе всего к ней.       И в этом растянутом мгновении Эбби была не умирающей девочкой, а просто Эбби — пятнадцатилетней, любимой, живой. Настоящей.