Глава 3: Песок, Прах и Правда, Спрятанная в Грязи

Воздух был густым, как бульон из забытых богов. Ароматы жареных специй, гниющего лотоса и медного пота висели в нём, не смешиваясь, будто слои прокисшего времени. Лира (но уже не совсем Лира) ступила на раскалённые плиты города, чьё название не укладывалось в человеческие звуки. Что-то между шипением змеи и звоном разбитого колокола. Её лапы — да, лапы, серебристые, гибкие, с когтями, оставляющими царапины на самой ткани пространства — мягко ступали по камню. Но тело... тело было другим. Не совсем волчица. Не совсем человек. Что-то промежуточное, изменчивое, как ртуть. Город вокруг был слеплен из противоречий: — Минареты, обернутые в кобр из бронзы. — Базары, где торговали глазами предсказателей, заспиртованными в склянках. — Дети с третьими руками, растущими из спин, играющие в кости с костями. И где-то здесь был ключ. К чему? Она ещё не знала. Но её звериное нутро скреблось, шептало: «Сожри. Узнай.» Он наткнулся на неё возле фонтана, из которого лилась не вода, а густая, как нефть, субстанция, пахнущая анисом и железом. — Ты... ты тоже из академии? — парень замер, его пальцы (слишком длинные, слишком гибкие) сжимали потрёпанный фолиант с тиснёным знаком Лубридокселя — тройной спиралью, обвивающей глаз. Лира прищурилась. — Академии? — Ну да, Лубридоксель... — он понизил голос, — Ты же Чуркинавт, да? Видно же по... — он махнул рукой в её сторону, будто указывая на что-то очевидное. Лира посмотрела на своё отражение в чёрной жидкости фонтана. Её глаза светились. Не метафорически. Буквально — два жёлтых серпа во тьме. — Я не знаю, что это. Парень (Чуркинавт? Так он представился?) заёрзал, но не убежал. Любопытство перевешивало страх. — Ты... новая? Из последнего набора? Она не ответила. Зато её живот издал странный урчащий звук. Не голод. Инстинкт. — Здесь что-то не так, — прошептала Лира, когда они сидели на плоской крыше одного из домов, потягивая напиток, который обжигал язык, но не оставлял вкуса. — В смысле? — Чуркинавт хрустнул чем-то похожим на скорпиона, только с сахарной глазурью. — Этот мир... он фальшивый. Она не знала, как объяснить. Но её когти чувствовали это. Каждый раз, когда она царапала воздух, на долю секунды появлялись... трещины. А за ними — Ничего. Пустота. Но не та, что была до. А что-то хуже. — О, — Чуркинавт вдруг оживился. — Ты про Иллюзию? Ну да, нам на первом курсе рассказывали. Весь мир — это просто... — Просто что? — Проекция. Огромный голографический мусор, чтобы мы не видели настоящего. Лира почувствовала, как шерсть на её загривке встаёт дыбом. — А что настоящее? Чуркинавт замялся. — Не знаю. Говорят, те, кто узнаёт... исчезают. Ночь. Лира лежала, свернувшись калачиком в углу комнаты, которую Чуркинавт называл «общежитием». Её тело болело. Не физически. Глубже. Апроксимация бушевала, как пойманный в ловушку зверь. И тогда... Инстинкт. Яркий, как удар ножом. Она встала, подошла к углу (Чуркинавт храпел, свернувшись в странную позу, будто его кости были резиновыми), и... Сделала это. Сожрала. Свои же испражнения. Мир вздрогнул. Правда пришла не как мысль. Не как откровение. А как вкус. Горький. Металлический. Знакомый. Она вдруг поняла. Этот мир... Он был мёртв. Давно. Очень давно. То, что она видела вокруг — всего лишь сны погибшей реальности. Автоматические импульсы разлагающегося космоса. Люди? Не люди. Рефлексы. Бессознательные тени, которые даже не подозревали, что их больше нет. И Чуркинавт... Она повернулась к нему. Он спал. Но теперь она видела — его грудь не дышала. Никогда не дышала. Утро. Чуркинавт потянулся, его кости затрещали, как сухие ветки. — Что-то сегодня странное... — пробормотал он. Лира смотрела на него своими жёлтыми глазами. — Мы перестроим этот мир. — Что? — Он мёртв. Но мы сделаем его живым. Настоящим. Чуркинавт заморгал. — Ты... ты уверена? Лира оскалилась. Её клыки блестели в утреннем свете. — Я Апроксимата. Я перепишу его. И где-то в глубине, в тех местах, куда даже свет не добирался, что-то шевельнулось в ответ.