Часть 2

Художника он встретил на следующий день, отправившись по береговой тропе. И за одним поворотом сперва услышал невнятные обрывки песни, учуял запах дешевого табака, а потом увидел человека и его мольберт. Хотя возможно, мольберт и его человека. Мольберт был массивным и неуклюжим в разложенном виде, а человек — невысоким, в городской одежде, похожий на студента. Он обернулся и замахал рукой. — О, вы и есть мой таинственный новый сосед? — сказал он весело. — Я Питер Росс. Как вы? — Я Карантир Фэйнор, и я не люблю риторические вопросы. Таинственный сосед из нас двоих именно вы, это вас третий день нельзя увидеть в гостинице. Тот засмеялся. — Так и есть! Мне не спится, жаль упускать такие рассветы и закаты! У вас очень необычное имя, вы издалека? — Из Аризоны. — Ого! — сказал художник с искренним восторгом. — Человек с дальнего запада! Спите с револьвером под подушкой? Гоняете скотокрадов вместо танцев? — Приехал изучать финансы, — сказал Карантир с усмешкой. Но воодушевление художника его позабавило, и он улыбнулся по-настоящему. — Но да, гонять бандитов мне с братьями доводилось. — Удивительно, — искренне сказал Питер. — А я вот никуда дальше этих мест не ездил. Я из Нью-Йорка, из художественной мастерской самого Томаса Коула! Слышали про него, конечно же. Что значит, нет? — тоже искренне удивился он. — Коул весьма знаменит, он прекрасный пейзажист! Надеюсь, когда-нибудь и я сделаюсь известен не меньше! — сказал Питер с гордостью, глядя на Карантира снизу вверх без смущения. На его мольберте лежали цветные наброски, сделанные акварелью, и небольшие эскизы маслом на картоне. Он, несомненно, пытался уловить нежные рассветные краски над морем и отблески этого света на темных прибрежных камнях и на белых стенах маяка, стоявшего на приземистой гранитной скале в море. — Я вижу взгляд знатока, или мне показалось? — спросил Питер немедленно.  Карантир для себя окончательно определил его — безобидный, общительный, искренний, но говорливый и местами назойливый. Впрочем, после двух дней почти одиночества это не так сильно раздражало, как могло.  — Мои братья рисуют и работают с деревом и кожей.  — О! Прикладное искусство на дальнем западе? И как, им удается .. заработать этим? Я ещё только учусь, так что доходы мои к сожалению невелики. Да и люди ещё мало понимают новые стили живописи и романтический пейзаж. И не ценят собственную страну! Здесь же прекрасные места, ничем не хуже Италии! – Он вздохнул. – Что поделать, мы сильно отстаём от Европы в области культуры. У меня в номере есть два превосходных оттисков пейзажей Коула, я с удовольствием вам их покажу! Публика непременно дозреет однажды до понимания! — Заработать — не очень. Но прожить можно, если быть в хороших отношениях с торговцами. Впрочем, моя семья занимается разными делами. Законными, — уточнил Карантир и засмеялся, видя, как блеснули глаза Питера. Кажется, тот успел вообразить его романтическим злодеем. Мысль сделалась внезапно неприятной. Он присел на камень, глядя на море и маяк. Решил, что нужно сплавать туда, и лучше на лодке, хотя можно и без нее, но здешнее море было холодным. Эти прибрежные воды шли с севера и прогревались медленно, а может быть, и не бывали теплыми никогда. Он плавал в них без вреда для себя, но удовольствия это не доставляло, а особенно мешали необходимость снимать и потом надевать не слишком удобные одежды на холодном ветру, на мокрое или едва вытертое тело вместо того чтобы позволить себе высохнуть или набросить халат. Люди были поразительно застенчивы и беспокойны по отношению к своей наготе. Он этого не понимал — только свыкся с этим. Питер вернулся к работе, не переставая говорить — и Карантир, забавляясь, слушал. Художник не был неприятен — за беспорядочной и немного беспокойной речью прятался человек искренний и чувствительный, без двойного дна и без рассудочной закрытости. Должно быть, ему самому нелегко приходится... А Питер рассказывал. Карантир не раз уже замечал такое — его присутствие внушало некоторым людям доверие, и они охотно начинали разговоры по душам. Временами случалось и совсем наоборот, кому-то он внушал отчаянную неприязнь — особенно тем, кто привык чувствовать себя сильными и властными, и чутьем ощущал присутствие соперника, которого не удастся ни запугать, ни продавить. А безобидные и беззлобные люди, хоть и пугались поначалу, затем порой проникались к нему необъяснимым доверием, рассказывая ему свои личные тайны и семейные беды. К счастью, Питер делился радостью— найденной красоты и маленьких тайн, которые встретил здесь. Говорил, что тропы тянутся в сторону гранитного купола горы, и однажды он туда непременно доберется, вот только закончит эскизы будущей картины. Что эта земля полна тайных красот: здесь есть скрытые внутренние озера и пещеры, потаенные лесные урочища, восхитительные гигантские валуны, словно принесенные и поставленные на гранитных плитах. Что на тропах попадаются каменные стрелы индейцев. Рассказывал, что отдельные тропы приводят к заброшенным фундаментам, а иногда ещё почти целым домам, ведь французы здесь жили дольше, чем ещё живут сейчас американцы. А иногда можно найти целые лестницы, вырубленные в камне, которые спускаются в маленькие бухты, такие заросшие, что после не выходит их найти второй раз.   Ещё он упоминал, и тут Карантир заинтересовался, что местные фермеры очень суеверны и боятся моря, не приходят на берег даже половить рыбы, и жители городка, рыбаки, почти не общаются с этими фермерами. И верят, что в брошенных домах могут жить духи – а вы верите в духов, мистер Фэйнор? Что фермеры заняли бывшие индейские земли больше тридцати лет назад, и индейских верований они тоже боятся, рассказывая о каких-то нечистых тварях, которые служили язычникам. Рассказали и ему однажды и потребовали не ходить в горы. Кажется, он им не слишком нравится. Потому он и не ходит больше в сторону ферм... Здесь Карантир решил, что общения сегодня ему достаточно. Коротко поблагодарив, он поднялся, чтобы идти дальше по тропе. Но бросил взгляд на эскиз — и замедлил шаг.  Человек его поймал — не свет, но отблеск света на восходе. И тающую в лучах солнца Звезду. Он не видел всех оттенков, которые различал глаз эльфа, но разглядел и создал главные, трогающие сердце, мешая здесь краски на своей простой палитре.  — И всё-таки, вы тоже рисуете, — уверенно заявил Питер.  — Немного. Углем и карандашом.  — Я мог бы научить вас писать маслом, — предложил художник, впервые — с хитрецой.  Карантир улыбнулся про себя: очевидно было, что у художника мало денег. — Не планирую тратиться на уроки, — ответил Карантир прямо. — Но благодарю за предложение. Вы второй после нашего хозяина человек, которого мне не хочется убить после получаса разговора.  — Я чувствую в этом, хм, лишь долю шутки...  — Я вырос там, где было мало людей. Очень мало.  — Я понял вас. Прошу меня извинить.  — Но буду рад увидеть вашу картину завершенной, — сказал Карантир, прерывая извинения. — Вы увидели что-то важное. Свет. Или цвет. Я поговорил бы об этом позже, отдохнув от людей больше, чем второй день.  Питер молча протянул ему подсигар с дешёвыми сигаретами, но Карантир только махнул ему рукой и двинулся по тропе вперёд. К шуму моря, безлюдью и разбуженной рассказом надежде на маленькие затерянные бухты. Где, возможно, он найдет то, что ищет здесь. Услышит отзвуки, которые попытается уловить. *** …Если идти от людских поселений прямо прочь, хорошо видно, как распрямляется и сгущается все, что растет, и набирается храбрости все, что ходит и летает.  Вот сузилась тропа, меньше стало пар ног, которые ее топчут — и добавилось вместо них немного лап. Разрослись деревья на склоне, и кусты принялись толкать идущих ветками под локти. Птицы перестали тревожиться, начинают выпрыгивать навстречу и смотреть, кто идёт. Мохнатая мелочь смелее шуршит в палой листве, мыши и землеройки выглядывают из-под корней и из каменных трещин. Солнце пригрело. Карантир подумал — и стащил сапоги. Подвернул штаны, чтобы не мешали, прижал сапоги локтем и пошел босым по холодным, но уже не ледяным камням. Изнутри них он успевал услышать на ходу прохладное долгое эхо — воспоминания о море.  Потом тропа взобралась на горб розово-серого гранита, он взбежал наверх, наслаждаясь движением, и остановился. Казалось, что он взошел на маленькую лапу очень большого и очень старого зверя.  Зверь рос из глубин земли невообразимо давно – наверное, с сотворения мира. Море, земля, снова море и снова земля, движения и расколы на части, изнутри и снаружи – все это лишь мелькало над ним, не говоря о дышащих отблесках света на шкуре. Эльфы, люди, все живые существа были равны перед этой древностью, раздвинувшей тело земли и пробравшейся однажды на поверхность, в прожилках трещин и окаменелой земной крови. Самый род теплокровных он успел заметить – множество теплых лап пробежали по нему мимолетно, делясь крохами тепла и сливаясь в одно существо. Потом его укрыло толщей другого камня, а еще позже пришел он. Недавно, совсем недавно для камня, бесконечно давно для живых. Гранит помнил холод. Гранит помнил лёд. Долго-долго его давила вглубь и выглаживала сверху ледяная толща - достаточно, чтобы запомнить. Лёд запускал когти в каменное тело, расширял его трещины, стесывал своим нежным упорством и каменной крошкой каждый выступ тверди под собой. Лед и обломки камня под ним начисто содрали со зверя верхнюю шкуру из земли и мягкого, жалкого молодого камня, а затем отступили, открыв солнцу и стихиям древний искристый панцирь… Корни гранита уходили глубоко, в прошлое, в огонь земли, но отзвук льда задержался здесь — в зримом и незримом. Камень ещё расправлял плечи после этой тяжести, постанывая от удовольствия каждой лапой, каждой костью земной. Дни лета и ночи зимы мерцали над ним, набрасывая по ночам горсти снежной мимолётной влаги, и едва скользили по нему шелестом лап и ног кто-то быстродышащий и сердцебьющий.  В незримом гранит мерцал — костяной, корневой, выступ глубокой  земной кости сквозь земную шкуру. Карантир вздрогнул, усилием воли возвращаясь домой. Сжатые, сдавленные чувства его вдруг распрямились, раскрылись, как долго стиснутый кулак, навстречу этой тишине, и едва поддавались воле. Солнце неуловимо перескочило ещё выше, хотя, казалось, прошли мгновения. Смеясь, он взбежал выше на каменный горб, чувствуя себя однодневной бабочкой рядом с порождением Земли.  Теперь все получится.  Теперь он услышит.  Он упал на камень, погладил его ладонями. Невольно подумал о том, какой замок поднял бы на этих камнях и из них. Или нет, не здесь — вон на той горе. Чтобы видеть далеко-далеко. Потом грустно засмеялся, ведь даже здесь, рядом с земным сроком, он подумал не о доме и не о дворце — о крепости. О неприступных стенах и башнях... Камень все равно был хорош, какие бы глупости не занимали голову. Море внизу торопливо дышало, облизывая скалы, и неслышный треск в глубине гранита отмечал его дневной вздох.  Ещё немного пройти. Ещё дальше. Где-то там, впереди. Он подхватил вещи, съехал с гранитной лапы и почти побежал. Казалось, теперь тропа сама его вела, а он бежал, как охотничий пёс, ведомый верховым чутьем. Вскарабкался на новый холм, где тропа уходила от воды - и мелькнула слабая старая тропинка поперек пути.  К морю он повернул, не раздумывая. Пробежал гребнем холма - и остановился. Тропинка потонула в траве, а впереди, на расчищенной поляне, поднимались из густых кустов стены, сложенные из камней. Следы старого огня лежали на них, как мрачные тени, но стены стояли прочно даже без крыши и без защиты от дождей. В основу стен положили гранитные булыжники, а дальше складывали обломки сланцев, ловко сцепляя их друг с другом, так что и без связующего раствора они бы держались долго. В нескольких местах трещины уже рассекли эти стены - но и только.  С моря наползал туман, а стены были тёплыми и яркими, словно подсвеченными вечерним солнцем. Почему вечерним? Он не знал. Но этот дом был вечером, эхом, следом, отблеском, якорем прошлого, в его трещинах проросла трава, и он тихо вздыхал о теплых руках, которые собирали его камни и с песней складывали в стену.  С песней. Карантир нетерпеливо огляделся, приметил разреженную траву в сторонке и устремился туда. Старая, полусмытая тропа вилась среди деревьев, огромных старых сосен, вонзавших корни в камень, удивительно больших - и спустилась в низину, а потом в гранитную расщелину с прямыми стенами. Здесь была лестница. Прямые и удивительно ровные сверху ступени, только разного размера, словно кто-то потратил годы, чтобы вырубить ее здесь от склона до самой воды. Гранит был здесь чуть иного цвета, глуше и туманнее. Он спускался, ступени то росли, то уменьшались, и последние уходили в воду, и волны нагромоздили на них обломков и водорослей, но ещё по меньшей мере одна ступень угадывалась там, внизу. Ничьи руки не рубили эти ступени, не было в них иного тепла, кроме солнечного.   Холодный язык моря лежал между ровных ступеней, протягивался, шурша, среди мелких камней на их кромке, и бульканье и журчание отскакивали медленно от стен.  Карантир чуть выше медленно опустился на гранит. Помолчал, слушая море и его эхо.  Не глядя, достал футляр из сумки, а из него - флейту. Простую деревянную флейту из неизвестного красноватого дерева, найденного Амродом в доме Диксонов в самые первые дни. Изрядно старого для смертных земель дерева... Первые ноты пролетели между ровных стен, отскочили, перемешались друг с другом. Он разминал пальцы, брал ноты верхние и нижние, слушал эхо. Потом уловил ритм волн. Он не плел сложных мелодий, и вовсе играл не за этим - он слушал и возвращал услышанное, как умел. Самые мягкие, чуть глуховатые нижние ноты деревянной флейты для него перекликались с плеском волн, он отвечал этому спокойному шелесту, добавлял ему немного звуков и эха.  Дыхание его выровнялось, он сел ровнее и спокойнее.  Пришел туман, заботливо укрыл выход из ровных стен, завесил мягкой светящейся пеленой небо. И словно бы совсем немного не дополз до древних ступеней.  Эхо флейты сплеталось с волнами, временами повторяясь, а прочие звуки затихали, и больше ничего не было, и потому камень слушал воду и флейту вместе с деревьями, и простые мягкие сочетания нескольких звуков пробирались куда-то глубоко по ухватистым корням. Где-то очень глубоко камень сделал сегодняшний вздох и прислушался. Маленькое безвременье тумана приостановило солнце и бег времени, замедлился стук живого сердца, и камень словно бы прислушался, выделив тихое пение дыхания и дерева на краю себя из бессчетных звуков мимолётных живых, услышав их там, глубоко, где возвышение и обрушение крепостей лишь мимолётная возня на шкуре.  Туман чуть расступился, и стал вечер. Карантир в последний раз стряхнул влагу дыхания с края флейты, протер ее и убрал. Вокруг была тишина, и даже маленькие волны почти успокоились. Ногам сделалось прохладно, и он обулся. Сердце его билось медленно и спокойно, как почти  не было со времени отъезда. Город остался далеко, отгородился морем, преодолимым вполне, и днями истекшего времени, неодолимыми никакой силой, а значит - недосягаемый в его собственном здесь и сейчас.  Он медленно и неспешно поднялся наверх, где холм ещё кутался в остатки тумана, и влага оседала на каменных стенах брошенного дома.  Что-то дрогнуло и вздохнуло в воздухе, когда он проходил. Кто-то был где-то, досягаемый, но невидимый, и даже обойдя дом, Карантир не увидел никого, но чутье упрямо твердило, что он здесь не один. Хотя он заметил бы и кролика, и мышь, и птицу.  Он отступил на несколько шагов - и посмотрел на дом иначе. Задумчиво вспоминая снова, как это делается, каким странным движением воли и мысли.  Туман сгустился вокруг, и яснее сделался дом, выказывая тепло рук создателей.  Она сидела на пороге - сама как сгусток тумана, сквозь который на мгновение видно то простое светлое платье, то длинные темные волосы, а потом они опять пропадают, словно она никак не может собрать себя, и истаивает на глазах, но отказывается делаться чистой фэа, нагой душой, хватаясь за память тела, платья и волос.  "Кто ты?" - подумал он ей.  "Мари", - отозвалась она мыслью, и имя вернуло ей лицо, и каштановые волосы, и темные глаза на бледном лице, и тонкие брови. - "Я пришла на песню. Здесь холодно. Почему снова тихо? Здесь была музыка. Теплая музыка". Прикосновение ее мыслей было как туман и мокрое перо. И естественное как дыхание прикосновение сродного ему существа.  Первого. Единственного.  Почти растаявшего.  "Мари! Откуда ты?" - позвал он. "Я не помню", - ответила она, держась за камень в дверном проёме, словно за протянутую руку. - "Здесь холодно. Я пришла согреться..." Лицо ее то скрывалось за завесой, то появлялось снова. И сама она была прозрачной, сама почти как туман вокруг, на грани между зримым и незримым. Он выхватил флейту, как меч к бою. Заиграл торопливо, так что она вздрогнула испуганно. Перешёл с усилием на более спокойные, мягкие звуки, лихорадочно соображая. Что сыграть ей? Спокойствие и уют лесов? Величие и красоту замков? Шум прибоя? Поймать настроение волн он не мог, и он заиграл простые песни, что эльфы-землепашцы и лесовики играли в его землях своим полям, своим коровам и диким пчёлам. Часто у них не было слов вовсе, лишь несколько звуков, которыми жители называли пчел, хлеб, поля и погоду, и могли через целую долину спросить у соседа, как поживает его хлеб или не идёт ли шквал. ...Люди, которые пришли позже, говорили эльфам, что им чудились в этих песнях глубокие мысли и размышления о вечном.  На это землепашцы и мастера земли, леса и еды смеялись и отвечали - но ведь хлебное поле, коровы и леса всегда будут нужны, пока стоит земля и ходят по ней говорящие. А о чем поете вы? У вас такие веселые и грустные песни! О том, что надо пить и веселиться, пока мы живы и молоды, отвечали люди, а то потом состаримся, выпадут зубы, не сплясать, не поесть мяса, а там и умирать.  И они ещё искали глубокого смысла в чужих песнях, в ужасе говорили первые эльфы, знавшиеся с людьми.  ...Но перед ним была не смертная женщина. Она не умирала - но и не жила сейчас. Зачем же он подумал об этом? "Не могу больше," вдруг услышал он ее мысль. "Я должна идти." Обернувшись, он увидел лишь туман, густой, как молоко. Ощущение присутствия исчезло. Здесь снова больше никого не было, ни в зримом, ни в сумеречном. Что-то скрыло ее. Возможно, то, что сохранило ее все это время. Он отложил флейту. С трудом поднялся, чувствуя, как же он смертельно устал. Вечер вступал в силу, постепенно смеркалось. Туман наполз и окончательно закрыл собой берег и море. Деревья и даже каменные стены дома стали казаться потусторонними, словно бы и их тоже не было здесь. Придется прийти сюда ещё раз, сказал себе Карантир. Потерять первое сродное существо, которое он нашел в этом мире? Да ни за что!  Он вернется сюда завтра. Он сыграет ей песню волн и музыку прибоя. Узнает больше и непременно отправит братьям письмо со следующим пакетботом.