Золото, обагрённое кровью

Франция, 1475 год.

      Когда-то очень давно, несколько веков назад, жил во французском королевстве и правил на троне один молодой король Филипп двадцати шести лет из древнего рода де Селонже, предки которого ходили ещё в крестовые походы, со времён их начала. Всё было у того короля: несметные богатства, почёт и уважение подданных, блеск и пышность королевского дворца, роскошные обувь и одежда, самый любимый и быстроногий чёрный конь по имени Ахилл, престол, верные министры и советники. Среди советников и верных министров короля, блистающих острым умом, был и его юный брат — двадцатилетний Амори де Селонже, самый верный союзник, друг и поддержка для своего правящего брата, похожий лицом на Филиппа как две капли воды. Не одно девичье сердце и не одну взрослую женщину пленяли гордая стать и стройный, крепкий стан властелина Франции, его глядящие на мир светло-карие глаза с искорками иронии, выдававшие незаурядный ум, строгая красота лица квадратной формы, прямой и чуть длинный острый нос, влекущая и обольщающая белозубая улыбка, густые и длиной до плеч чёрные волосы. Простой народ любил своего короля, который всегда старался править страной мудро и справедливо, заботясь не только о своих дворянах, но и о людях более скромных сословий. Хорошо жилось первым и вторым при добром к ним молодом короле и юном принце Амори, который во всём поддерживал своего старшего брата. И не было равных королю на ристалище, в товарищеских поединках с родным братом и дворянами, во время устраиваемых королём по праздникам рыцарских турниров. Никто не мог так разить противников как правитель Франции. Никто не мог превзойти его в мастерстве владения мечом и пикой, в стрельбе из лука, никто так мастерски не владел цепом. Истерзанная за годы Столетней войны страна уже вот как много десятилетий не знала войн и разорений — с той поры, как ещё предки Филиппа с позором изгнали англичан из Франции. Государь же поддерживал эту прекрасную традицию и делал всё, чтобы давние враги на политической арене даже носа не казали на его землях. По праву правителя королевства считали воином и героем своей страны. Но был у молодого короля Филиппа один недостаток — в те дни, когда ему выпадала возможность среди вороха дел государства, он пропадал на охоте в лесах со своими егерями и приближенным к нему кругом дворян, охотясь как с соколами, так и со стаями гончих собак вместе с волкодавами и кане корсо на мелкую и крупную дичь с птицами. Азарт погони, громкий клич охотничьих рогов, клёкот соколов и лай собачьих стай, загоняющих очередное животное или птицу, попавшаяся в силки или затравленная добыча. Всё это пьянило молодого короля слаще самого славного вина, и не ведал король, что вкусит он однажды полынную горечь. Случилось как-то раз Филиппу с его товарищами по охоте и егерями увидеть совсем молодую и быстроногую лань, да не простую, шерсть которой сравнима была с переплавленным золотом. Во что бы то ни стало пожелал старший в роду де Селонже загнать и заполучить себе столь необычайной красоты живое дитя леса. Лишь одна забота овладела молодым правителем — догнать эту лань, напав на её след. Много дней со своими людьми выслеживал он прекрасное создание природы, много дней пропадал на охоте и как одержимый охотился на необычайной красоты лань, чья золотая шерсть сияет в свете солнечных лучей, что робко пробиваются сквозь густые кроны растущих в лесу многовековых деревьев. Покой и полноценный сон покинули короля Филиппа, все свои дни пропадающего в лесу, в стремлении загнать ранее им невиданную доселе лань золотого окраса. Но поискам государя не суждено было продлиться вечно. Напали его гончие псы на след животного, словно сошедшее со страниц сказок, что так любили в детстве слушать Филипп и брат его Амори из уст их нянюшки. Но только не было теперь у лани с шерстью цвета золота ни единого шанса спастись и укрыться от преследования заядлых охотников, чьи псы стремительно напали на её след. Пущенная из арбалета ловкой рукой короля Филиппа стрела пронзила тело благородного и прекрасного животного. Король Филипп и один из его ловчих спешились, думая оборвать жизнь лани, которая издавала слабые и жалобные, рваные и почти неслышимые в лесной чаще стоны. Алая пена пузырилась на губах лани, струйки крови, тёплые и липкие, стекали на пожухлую траву, окрашивая золотую шерсть в багрянец, и не было никакого шанса, что бедняжка выживет. Немало поразило то, что глаза лани были насыщенного зелёного цвета, словно свежая листва деревьев по весне или же трава. Ни разу не доводилось Филиппу и сопровождающим его людям видеть у зверей такие глаза. Но в то же мгновение, едва Филипп и ловчий его приблизились к лани, как окутало несчастное создание бело-золотое свечение, и вместо павшего грациозного животного король с его дворянами и ловчими узрели совсем ещё юную девушку с густыми и длинными волосами цвета золота, невысокого роста, чей стан был так строен, не так давно переставшую быть ребёнком. На её овальном нежном личике с аккуратным и изящным острым носом, с пухлыми губами бледнее мела разлилась болезненная белизна, предвещающая скорое отбытие девушки в более милосердный и лучший мир. В груди её торчала глубоко вошедшая стрела, стекающая ручьями кровь из раны обагрила платье белого льна на теле девушки и зелёную траву, что была ей как ложе. Всем своим хрупким телом бедная девушка дрожала, умоляюще глядя на короля, в чьих глазах застыли ужас и потрясение, с его людьми. Ужас ледяной волной хлынул в жилы Филиппа. В ушах зазвенело, мир поплыл. Руки сами собой потянулись к горлу, где внезапно перехватило дыхание. — Не может быть… — прошелестели бескровные губы. — Сестричка… Прости… Зря не послушалась… — с трудом прохрипела девушка, глаза её цвета яркой зелени закрылись, печать боли и горького сожаления отметила её дивный лик. Лишь с побелевших губ её почти что невнятно и тихо срывались слова, которые Филипп едва расслышал, стоя на коленях возле девушки: «Фьйуре, Фьийор, Фьюр»… «Что говорит эта несчастная девушка? В свои последние минуты она вспомнила, что любит цветы?», — проносились мысли в голове Филиппа. — Прости… Глупость и стрела сгубили твою Марго, — тихо прошептала с грустной улыбкой на губах девушка прежде, чем навсегда сомкнуть и больше никогда не открыть глаза. — Господь милосердный, что же я наделал… Девушка была оборотнем… Выходит, не лань, а человека убил… — ронял Филипп исполненные потрясения и горечи слова так тихо, что только буйный ветер и потревоженная им, ропочущая листва деревьев могли его услышать. — Я загубил жизнь вчерашнего ребёнка… Боже, мои руки в её крови!.. — быстрым движением он ощупал запястье погибшей, прижался ухом к её левой груди, коснулся льдисто-холодной кожи девушки под подбородком поочерёдно с правой и с левой сторон, но даже робкое биение пульса он не смог уловить. Девушка была бездыханна и мертва. — Пульса нет, тут уже ничего не сделаешь… Я в самом деле убил девчонку-подростка! Чёрт!.. На моей совести гибель её! — со всей силы Филипп ударил несколько раз кулаком по лбу самого себя и запустил пальцы в свои волосы, крепко сжимая пряди. Охотившиеся с Филиппом дворяне и ловчие в полной немоте и ошеломлении глядели на своего государя, не решаясь вымолвить ни слова, пока Филипп молился о душе девушки, по-прежнему стоя на коленях перед уже мёртвым телом, которое покинула жизнь. — Мой государь, что будем делать с девчонкой? — робко подал голос один из ловчих, не решаясь взглянуть в лицо своему королю. — Предадим земле тело несчастной, сделаем ей большим камнем хоть какое надгробие… Как я понял, девушка носила имя Маргарита… А там велим священнику её отпеть, перезахороним её как подобает… Безвинную душу загубил… — крепко зажмурив глаза и качая головой, обхватив обеими руками голову, Филипп проклинал себя последними словами и своё решение вообще начать охоту на прекрасную золотую лань, которая оказалась совсем юной девушкой, не так давно вступившей в жизнь, и вот сегодня нить этой хрупкой жизни оборвалась. Нагнетало ужас от произошедшего карканье ворон и уханье сов в лесу, который заключала в свои объятия темнота опускающегося вечера, тревожно заржал чёрный конь Филиппа Ахилл, которого держали под уздцы двое других ловчих. Жалобно скулили собаки. Много времени ушло у Филиппа, чтобы своим оружием в ножнах и с помощью верных ему людей выкопать могилу для девушки, павшей от королевской руки. Вынув из груди Маргариты стрелу, Филипп бережно закутал девушку в свой голубой плащ с серебряным орлом на спине и очень осторожно опустил тело в свежевырытую могилу, положив стрелу рядом с ней. Вместе со своими людьми он закопал тело несчастной, разровнял землю последнего её пристанища. Несколько человек принесли большой булыжник, на гладкой стороне которого своим вынутым из ножен кинжалом Филипп высек эпитафию: «Здесь похоронена дева из неизвестной семьи Маргарита, трагически погибшая во время королевской охоты. Покойся с миром, бедное дитя, и прости нас, если угодно будет твоей душе». Филипп и его спешившиеся сопровождающие, стоя на коленях, вполголоса молились у места захоронения девушки, сам государь шептал просьбы о прощении вместе с молитвой. Замызганные землёй, а Филипп ещё и кровью бедной девушки, все участники охоты покинули лес и возвратились во дворец, намереваясь завтра же с самого раннего утра, с первыми лучами рассвета, приехать в этот лес, выкопать остывшее тело девушки и привезти для отпевания в собор Нотр-Дам, а затем и достойно похоронить несчастную. Мрачнее грозовой тучи на небе перед дождями и ливнями был молодой король, не смогший толком сомкнуть карие глаза и уснуть. Всю эту ночь стояла у него перед глазами трагически погибшая юница, чью жизнь оборвала его стрела. «Знал бы я раньше, что эта золотая лань — на самом деле девушка-оборотень, ни за что не стал бы охотиться на неё. А ведь у этой бедняжки есть семья… Перед смертью, в последние минуты, она просила прощения у сестры…», — не оставляла разум короля эта мысль. И не знал король Филипп с верными ему людьми, что глубокой и безлунной тёмной ночью, когда разыгралась страшная буря, хлестали буйные ливни и гремели громовые раскаты, на могильный камень, под которым покоилось тело Маргариты, набрела юная девушка невысокого роста, возрастом немного старше погибшей. В длинных и густых чёрных волосах сильно ниже поясницы, которые как плащ окутывали её стройный и гибкий стан, путались соцветия незабудок и ландышей с клевером. Хрупкую фигурку девушки, облачённой в длинное тёмно-синее платье, скрывал доходящий ей до щиколоток плащ. Босые ноги её были темны от грязи и болотного ила. Опустившись на колени, девушка со всех сил обняла могильный камень, проливая над ним слёзы боли и горькой утраты, дрожа всем хрупким телом. Ливневые потоки промочили её плащ до нитки настолько, что он потяжелел и словно давил ей на плечи, но что значило это в сравнении с той могильной тяжестью, что давила ей на душу и сердце, раздирая их в клочья? Слёзы каплями повисали на её густых и длинных чёрных ресницах, заволакивали мутной пеленою её большие и ясные серые глаза, так напоминающие цветом грозовые облака, морскую или озёрную гладь в ненастный и дождливый день. — Маргарита, сестричка моя единственная, родная моя… Только ты и осталась у меня из всей семьи… А я не сберегла тебя! Зачем я вообще пошла утром на болота собирать ягоды и травы?! Бедная моя, всего четырнадцать было тебе, пожить толком не успела… Не твою могилу, Маргарита, а свадебное ложе однажды убрать надеялась… Зачем ты вообще ланью обращалась и бродила по лесам?! Сколько раз я предупреждала тебя, чтобы ты прекратила так делать?! Глупая! Тебя не стало, а мне что делать теперь без тебя?.. — в бессильной злости на самое себя, в горьком и разрывающем сердце отчаянии выкрикивала девушка, дрожа от рыданий и пронизывающих порывов ледяного ветра, промокшая под ливнем до единой нитки, мокрые от льющей с небес воды чёрные волосы девушки безжизненно прилипли к её сокрытой платьем и плащом спине, выбившиеся пряди длинных чёрных волос прилипли к бледному лицу с тонкими и изящными чертами. Дрожащими руками девушка сдвинула в сторону огромный камень с эпитафией и рыла мокрую от ливня землю, перепачкав нежные белые руки и платье, грязь попала ей под ногти, но она не обращала на это внимания, как и не придавала значения своей усталости. Она рыла землю своими руками ровно до тех пор, пока не показалось хрупкое тело Маргариты, закутанное в голубой плащ с серебряным орлом. Сердце девушки пропустило удар, едва она узнала родовые цвета и гербовую птицу правящей династии. Рядом с телом Маргариты лежала серебряная стрела с таким же серебряным острым наконечником. Достав из вырытой могилы сестру, то единственное и дорогое, что было у неё в этом мире, и что отняли у неё навек, девушка крепко и бережно прижала к себе остывшее тело дорогого ей человека. Сняла с головы Маргариты капюшон, горячо приникла губами к холодному лбу сестры и к макушке её золотоволосой головы. Как обезумевшая она горячо целовала холодное и мраморно-белое лицо умершей, и, шепча мольбы о прощении за то, что не смогла её защитить и уберечь. Душераздирающим криком, на грани возможностей голосовых связок, девушка вспугнула сидящих на ветвях деревьев ворон, обратив пылающий ненавистью взор больших серых глаз на безучастно глядящее на эту картину и затянутое непроглядными серыми тучами небо. Рыдания рвали горло, сводили челюсть. Слёзы, смешанные с дождём, текли солёными ручьями, словно прожигая кожу. — Выродок! Подонок! Богом и Сатаной клянусь, король Франции, Филипп де Селонже, настанет день — и я тоже отберу у тебя самое дорогое, что ты любишь больше всего на свете! Вырву из твоих рук то, что дороже короны! Как ты вырвал у меня сестру! Как ты сам отобрал у меня Маргариту! Проклинаю тебя, сатанинское отродье! Чтоб ты при жизни горел как в адском пламени! — яростно и горестно выкрикивала дурным голосом, взвыв, как раненая и загнанная злыми псами, угодившая в капкан охотника волчица, девушка позволила себе нарыдаться до полного душевного изнеможения, пока не закончились все отмерянные на сегодня слёзы и пока не прекратился ливень, пока не почувствовала сухость в опухших и красных глазах. Лишь после этого девушка взвалила на себя тело младшей сестры, согнувшись под его тяжестью, и придерживая мёртвую Маргариту, чтобы она не свалилась в грязь. Плащ убийцы её сестры был оставлен в той могиле, которая послужила на короткое время пристанищем бедной Маргарите, только вступившей в жизнь, но так безвременно её покинувшей. Идти до дома в глубине лесной чащи, неся на своей спине мёртвого человека и сгибаясь под тяжестью тела, было очень трудно, но девушка упорно продолжала свой путь, глядя перед собой сухими и воспалёнными серыми глазами, крепко стиснув зубы и сжав пухлые губы в линию. До своего небольшого дома, затерянного в лесной глуши, девушка со своей ношей на спине добрела лишь под утро, когда на небесах робко занималась нежно-розовая заря, но солнце ещё не поднялось из-за горизонта. Спустившись вместе с телом на спине по ведущей в подвал лестнице, девушка из последних усилий добрела уставшими и покрытыми грязью, исцарапанными колючками и ветвями ногами до маленького вырытого в полу бассейна, в котором, при свете горящих в подвале свечей в канделябрах на стенах, играла множеством бликов кристально чистая и прохладная вода. Осторожно опустив в воду тело младшей сестры, девушка нежно провела ладонью по мертвенно бледной и холодной щеке дорогого для неё создания, крепко поцеловала в лоб пребывающую отныне в вечном сне Маргариту, припала губами к тоненькой ладошке сестры. Вновь она захотела заплакать, а лучше снова прорыдаться до полного упадка сил, но слёз в сухих, опухших и красных глазах уже не было. — Спи спокойно, моя бедная сестра. Так в волшебной воде твоё тело сохранится и не познает тлен с разложением, ты веками будешь прекрасна и молода. Не для того я берегла тебя и заботилась, чтобы ты закончила вот так… Найти бы ещё некроманта, который снова вернёт мне тебя… Да только поизвели их во время правления деда этого трижды проклятого короля Филиппа, — с горечью и усталым сожалением проронила девушка, поцеловав напоследок в лоб младшую сестру и покинув подвал. Закрыв крышку подвала, девушка скрыла её под ковром дорогой работы и легла на пол, обхватив себя руками за плечи, глядя в потолок своего жилища безразлично и бесцельно безжизненными серыми глазами. Филиппу же неведомо было, что ночью Маргарита оказалась высвобождена из своей временной могилы, тогда как он намеревался следующим же днём после гибели отроковицы вернуться в тот лес со своими людьми, чтобы доставить тело бедняжки в Нотр-Дам и должно её отпеть, а потом и перезахоронить. Всю ночь не знал король покоя и сна, а с первыми лучами рассвета заказал заупокойную мессу по погибшей от его руки девушке, и отправился в тот лес со своими ловчими на то самое место, где погибла и была погребена Маргарита. В небывалое изумление впал король, увидев раскопанную могилу, где были только серебряная стрела, да его испачканный кровью и грязью голубой плащ с серебряным орлом. Но вряд ли, как подумалось королю, могила Маргариты вызвала интерес воров. Иначе исчезли бы как голубой плащ Филиппа с серебряным орлом, так и серебряная стрела. Значит, выкопать и забрать тело девушки могли кто-то из её семьи. Перед смертью Маргарита вспоминала о своей сестре. Но, если сестра у Маргариты такого же сложения, как и погибшая, значит, кто-то её сестре помог нести безвременно скончавшуюся девушку. С сожалением вернулся Филипп со своими людьми во дворец. Первым делом молодой государь издал закон, отныне запрещающий охоту на животных и птиц в лесах Франции ради развлечения, что всех охотящихся на живых существ и продающих втридорога добычу на рынках браконьеров теперь надлежит сурово карать многолетними сроками в тюрьме. Лишь крестьян — борющихся за своё выживание с их семьями — избавили от наказания. Немедля приказ короля принялись разносить по всем уголкам французского королевства его глашатаи на улицах и гонцы, отправленные в разные провинции страны. На том же месте, где нашла свою раннюю кончину Маргарита, по приказу короля построили маленькую часовенку в честь святой Маргариты, которая была небесной покровительницей всех девушек, носящих это имя. Вблизи часовенки посадили кусты белого шиповника и боярышника, священник лично освятил строение, созданное по приказу короля в честь трагически погибшей девушки. С того дня стал мрачен король, как небо перед грозой, веселье покинуло королевский дворец. Пустым и лишённым жизни стал взгляд короля. Больше не устраивал Филипп балов и турниров, оставив это младшему брату. Больше не устраивал он охоты в лесах на своих землях, все красивые и богатые одежды он распродал и отдал все деньги в помощь беднякам, себе же оставил только самые простые наряды без изысков — которые носят разве что обедневшие дворяне. Добровольно и безропотно взял он на себя епитимью стараться больше совершать благие деяния в помощь другим после покаянной исповеди у архидиакона собора Нотр-Дам. Пищей ему стали отныне самые простые продукты, которыми впору питаться простому и незажиточному крестьянину — никак не королю, даже ещё скромнее. Более никаких дорогих вин не пил король, довольствуясь кипячёной и охлаждённой водой, изредка позволял себе настои на травах и ягодах с фруктами. Все украшения, в том числе и с драгоценными каменьями, распродал он и отдал в помощь бедным. Спал он только в каморке своих покоев, на грубо сколоченной деревянной кровати, на соломенном тюфяке и подушке, на тюфяк он клал остроугольные камни и накрывал простынёй, так вот и проводя свои ночи. Если же и брал король в руки оружие и облачался в доспехи, то ради того, чтобы не растерять боевого мастерства. Какая-то сила постоянно тянула его в тот лес, к месту гибели Маргариты. Много часов молился король на ступенях маленькой часовни, в честь Маргариты, моля о прощении и шёпотом каясь в своём грехе невольного убийства бедной девушки. Часто на ступени часовни король возлагал цветы — белые лилии и ирисы с маргаритками. Поблизости от буйно расцветшего белого шиповника с боярышником проросла горькая полынь как напоминание о той трагедии в этом месте, где из-за страсти Филиппа к охоте погибла юная Маргарита. Совсем ещё молоденькие юницы и даже взрослые женщины тоже порой приходили на это место, считая его святым, а в пышно расцветших кустах белого шиповника и боярышника они увидели добрый знак. Порой даже сами сажали там новые кусты, чтобы придать ещё больше красоты этому месту. В один из дней, промозглым октябрьским полднем, когда по своему обыкновению Филипп пришёл помолиться в той часовенке и преклонить колени, с удивлением для себя он увидел ранее незнакомую ему девушку, которая пришла сделать то же самое, что и он. Облачённая в платье белого льна с аккуратно вышитыми лозами винограда, с перевязывающим её тонкую талию кожаным поясом, с густыми и длинными чёрными волосами гораздо ниже поясницы, с большими глазами цвета серых грозовых облаков — кои так украшали густые и длинные чёрные ресницы, девушка тихим шёпотом произносила слова молитв, преклонив колени вблизи часовни. Чуть слышно Филипп спросил позволения девушки присоединиться к её молитве и пообещал не мешать ей. Девушка лишь одарила его влекущей белозубой улыбкой, в которой расплылись её пухлые и нежные губы цвета зрелой земляники, дав своё молчаливое согласие. Филипп молился чуть поодаль от девушки, чтобы её не смущать. Наверняка она тоже пришла помолиться на это место, считая его священным, как и многие другие жительницы. Но украдкой он смотрел в её сторону, любовался белым и чистым лицом со здоровым, нежно-розовым румянцем, изяществом и красотой черт лица девушка могла бы поспорить с самой Мадонной. От таинственной незнакомки исходил сладкий аромат яблок с белыми сливами и терпкий аромат крыжовника. С правой стороны у основания шеи девушки виднелась маленькая родинка. Образ юного создания мог бы послужить прообразом для ликов святых на иконах и фресках храмов с церквями и соборами. В длинных и густых чёрных волосах, которые красивыми волнами ниспадали ниже плеч девушки, доходя ей до бёдер, вплетены были чьей-то умелой рукой голубые цветы незабудок, цветки клевера и вереска, чёрной бузины и зверобоя. Она стояла, окутанная осенним туманом, как призрак из кельтских саг. Длинные чёрные волосы, мокрые от дождя, казались траурным покрывалом. Но в серых глазах — глазах грозового неба — вспыхивали холодные искры, когда она украдкой смотрела на него. В полном молчании Филипп и эта девушка молились последние пару минут. Встав с колен, он отряхнул от приставших грязи и травинок свои штаны, приблизился к девушке и подал руку, предложив ей помочь подняться на ноги, и эту руку девушка приняла, кротко высказав слова благодарности и вставая с колен, отряхнула от приставших травинок и грязи своё платье — как ранее это сделал Филипп. Сам же молодой мужчина нашёл её звучащий мягкими альтами голос приятным и ласкающим слух. Когда пальцы мужчины коснулись её ладони — холодной, как мрамор надгробия, по его руке пробежала искра — странная, тревожная. — Могу я узнать, что привело вас сюда? Значит, не я один прихожу молиться на это место? — спокойно полюбопытствовал Филипп у таинственной и прекрасной незнакомки. — Мне нравится сюда приходить. Наверняка это святое место, раз шиповник и крыжовник с другими растениями дали здесь хорошие всходы, — девушка окинула взором всё, что её окружало, погладив белые лепестки шиповника. — А что привело сюда вас? — тут же бойко задала она вопрос Селонже, чуть склонив на бок прелестную головку и с интересом глядя на своего собеседника, искорки кокетства точно зажгли огоньками её серые глаза. — Можете не представляться. Мне известно кто вы. Трудно не узнать короля твоей страны. — Как и вы, я считаю святым это место. Здесь приняла свою гибель одна светлая и безвинная душа, — зазвучали в голосе Филиппа, опустевшего виновато голову, оттенки печали. — А как зовут вас? Ваше имя не является тайной? И чем вы занимаетесь в этой жизни, сколько же вам лет? — Филипп с интересом глядел в лицо девушки, которая игриво чуть улыбнулась ему. — Меня зовут Фьора Бельтрами. Мне минуло в декабре семнадцать. Я зарабатываю на жизнь как знахарка. Делаю для людей целебные порошки с настоями, лечу приходящих ко мне, продаю плоды своего труда на рынке. Умею принимать роды у людей и животных, лечить животных и птиц… Я не жалуюсь на жизнь. Есть крыша над головой и крепкий дом, я не хожу голодной, — беззаботно откликнулась на вопрос Филиппа Фьора, чуть тряхнув своими роскошными волосами. — Хороши вы собой, Фьора, да и много ума нужно, чтобы зарабатывать на жизнь как вы. Если вы позволите, мы могли бы перейти на «ты» и общаться менее официально, — предложил Филипп девушке, понимая, что попал под власть очарования этой кокетливой улыбки и блеска серых глаз, которые так похожи на заволочённое тучами небо перед грозой. Селонже не мог знать, расставила ли ему сети эта юная колдовка с глазами цвета грозовых облаков, которые так контрастируют с её белым личиком и чёрными волосами, рождена ли она на свет просто очень красивой человеческой девушкой, но его потянуло к ней, стоило ему увидеть её. Чего стоит одна её улыбка, что влечёт любого — кого она ею одарит! — Часто ты ходишь сюда? Смогу ли я тебя увидеть завтра? — тут же загорелась эта мысль в голове Филиппа, не сводящего с Фьоры взгляда карих глаз. — Каждый день. Видеться будем часто. Я тут недалеко живу. Хочешь распить со мной настойку на мяте и мелиссе с чабрецом? — предложила ему девушка. — С радостью приму твоё приглашение, — дал ей ответ молодой человек. — Вот увидишь, настойки мне особенно хорошо удаются, — беззаботно лился голос Фьоры, взявшей за руку Филиппа, и уводящей его за собой. Селонже не противился встреченной в лесу красавице и последовал за ней. Так вдвоём и добрели они до её дома. Сидя за столом в маленькой кухне её дома, молодой мужчина терпеливо ждал владелицу сего жилища, как она ему и велела. Спустившись в погреб, девушка прошлась до небольшого шкафчика, полки коего были заставлены самыми разнообразными баночками и склянками с жидкостями разного цвета. Взяв скляночку с кроваво-алой жидкостью, девушка проследовала чуть дальше к своему столу, на коем стоял маленький кувшин, источающий ароматы травяного сбора. Без раздумий Фьора вылила в кувшин всё содержимое склянки и простёрла над ним руки. Вода на травах в кувшине озарилась ярко-алым и золотым светом, заволновавшись в сосуде. Перемешав холодную настойку с подмешанной в неё жидкостью. Вернувшись в кухню с кувшином в руках, девушка налила в кубок настойку и протянула Филиппу, который с благодарностью выпил то, чем она его угостила. Себе же Фьора налила настойки немного и только делала вид, что пьёт. С удовлетворением для себя она глядела на то, как Филипп опустошил свой кубок до самого дна и попросил налить ему в кубок ещё совсем немного настойки на две трети. Фьора молча исполнила его просьбу. — Спасибо тебе, Фьора. Настойки ты умеешь делать прекрасно, — искренне похвалил он плоды трудов юной красавицы. — О, ты можешь поверить мне, Филипп. Это ещё не всё, что мне удаётся отлично, — слышались в мягком девичьем голосе загадочные нотки. — Прости, что я вынужден покинуть тебя. Государственные дела сами себя не сделают, — признал Филипп с неохотой, встав из-за стола. — До свидания. Я надеюсь, что завтра снова тебя увижу. Ты придёшь? — сразу задал он вопрос, что так волновал его. — Я приду. Мне тоже было бы приятно снова тебя увидеть, — жизнерадостно и игриво прозвучал голос Фьоры. Проводив гостя до входной двери её дома, Фьора открыла её настежь, и Филипп вышел за порог жилища своей прекрасной знакомки, приложив правую руку к груди и чуть поклонившись ей. Фьора ответила ему тем же самым. «Вот ты и пришёл сам ко мне в руки, грязный убийца. Ответишь ты мне за сестричку мою несчастную», — мстительно подумала Фьора, зловеще улыбаясь вслед всё больше удаляющемуся от её дома Филиппу. Селонже не мог знать о тех мыслях, что бродили в черноволосой девичьей голове, как в каком-то заколдованном сне бредя через лес к своему дворцу. Все мысли его занимала таинственная новая знакомая, при одной только мысли о ней заставляющая жарче разгореться бегущую по венам кровь Филиппа. С того самого дня встречи короля и юной чаровницы происходили едва ли не каждый день, и ничего не мог поделать Филипп со своим желанием видеть Фьору как можно чаще. В лицах всех молодых придворных дам он видел черты встреченной им в лесу девушки, особенно в брюнетках хрупкого телосложения. Но ни у одной не сияли так ярко глаза и ни одна не умела так маняще улыбаться. Во сне королю грезилась эта юная знахарка, лишившая его покоя и сна, поймавшая его в свои сети — и не имел Филипп желания от них избавляться, чувствуя себя добровольным пленником Фьоры. Ничего не смог и даже не хотел поделать со своим стремлением часто видеться с Фьорой молодой король, чуть ли не каждый день приходя в лес на то место, где он впервые встретил Фьору. Вместе они совершали лесные прогулки и дышали свежим воздухом, любовались треплемой ветром и опадающей наземь листвой, любовались нередко безоблачным и голубым небом у них над головами. Фьора и не возражала, когда Филипп запечатлевал её образ тёмным грифелем на небольших листах пергамента или холста. Один написанный образ Фьоры Филипп обязательно отдавал ей и оставлял себе все остальные, которые прятал всунутыми в тубус у себя в сундуке. Полюбил он уютные и тёплые разговоры по душам с юной девой, но всё же ему было больно узнать о том, как всю семью девушки сожгли на костре по обвинению в колдовстве, по доносу завистливых и склочных соседей, а самой Фьоре пришлось покинуть Италию и перебраться во Францию, в надежде обрести душевный покой хоть какой-нибудь. Неведомо было Филиппу, то ли сами Небеса послали ему эту девушку, то ли она фея из древних преданий, то ли встретившаяся ему на погибель бесовка. Но ничем не мог побороть он своей вспыхнувшей страсти к этому юному созданию, что заточала с каждым днём всё сильнее в плен его душу. Филипп точно был ею околдован и пьян. Часто Фьора занимала его мысли. Она ему виделась во снах, прижавшаяся к его груди, обвивающая нежными руками его шею. Вновь и вновь влекло его в лес, к этой загадочной деве, которая и правда напоминала фею из тех легенд, которыми Филиппа и Амори баловала нянюшка двух принцев — ещё детей в ту далёкую пору. Всё крепче становилась та алая нить, что проросла из сердца Филиппа и легла в нежные руки Фьоры. И уже не желал молодой государь представлять свои дни без этой девушки, не мог отказаться от радости видеть её сияющие озорством и кокетством серые глаза оттенка грозовых облаков, не желал больше не видеть её обольстительную улыбку на грани колдовства и этот водопад густых, чёрных как смоль, длинных волос. Не хотел отказывать себе в удовольствии лицезреть тонкий девичий профиль во время их совместных молитв на коленях возле маленькой часовни в честь Маргариты. Не единожды они распивали вместе настойки Фьоры на травах и на ягодах с фруктами, сидя за столом в кухне её скромного дома. И уже не представлял для себя возможным Филипп прекратить встречи с Фьорой, которые изредка отрывали его от дел государства, что взял на себя младший брат Филиппа — Амори. Не сумел бы посудить Филипп точно, может ли быть угодной небесным силам заворожившая его красота Фьоры вкупе с её обаянием, Дьявол навестил её в колыбели или же сам Всевышний отметил лик девушки печатью чистой, нежной и утончённой красоты. Не смог бы Филипп уверенно судить, адова ли посланница Фьора или же каким-то образом попавший в мир людей ангел, но в глазах молодого короля она стала святой, от которой исходит едва различимый взору неземной свет. Одним холодным и снежным январским вечером, когда за окнами бушует метель и крутится в быстром вихре рой снежных крупинок, Филипп и Фьора, как всегда по излюбленной ими традиции, попивали одну из большого запаса настоек Фьоры на бруснике. Горели в стоявшем на столе медном подсвечнике три зажжённые свечи, глаза в глаза молодой мужчина и девушка ласково глядели друг на друга, руки их были крепко-накрепко сомкнуты в пожатии. — Вот уже сколько мы с тобой вместе, Фьора, и я давно хочу тебя спросить, — пристальный и горячий взор карих глаз Филиппа был прикован к Фьоре. — И что же, Филипп? Что ты хочешь сказать мне? — тут же отозвалась Фьора, глядя на него весело блестящими серыми глазами. — Пойдёшь ли ты жить во дворец ко мне? Но ты можешь, как и раньше при желании приходить в твой дом, если захочешь побыть немного вдалеке от роскоши дворца, — решился Филипп предложить это девушке. — Стесняюсь спросить, кем, Филипп? Как твоя метресса и содержанка? — сквозила ирония в голосе Фьоры. — Не стану я держать тебя при себе как любовницу и девку для развлечений. Законной женой войдёшь во дворец, станешь королевой. Как того заслуживаешь, — твёрдо возразил её словам молодой человек, крепче сжав руки девушки в своих руках, но всё же хватка его была бережной и не причиняла боли. — Как можно отказать? Но я и не собираюсь этого делать. Стану я твоей женой, как желаю этого не меньше твоего. Я согласна, — не тратя ни единой минуты на раздумья, выпалила Фьора, радостно сияющими глазами, в которых загорелись искорки ликования. — Тогда не будем тянуть со свадьбой ни дня. И я счастлив, что ты не отказала мне в радости назвать тебя своей женой, — потянувшись через стол к Фьоре, подавшейся ему навстречу, Филипп припал к губам девы в жгучем и жадном поцелуе так сильно, словно был измученным жаждой и заблудившимся среди пустыни странником, наконец-то нашедшим крохотный источник прозрачной и чистой воды. Разомлевшая от нежданной ласки, Фьора с таким же пылом и так же жарко отвечала на поцелуй молодого человека. Первый поцелуй в её жизни. Первый мужчина, которому она позволила дарить ей ласку.       Оба не пожелали затягивать со свадьбой. Готовили к торжеству дворец многочисленные слуги, много модисток и портных работали над пошивом свадебного платья для Фьоры. Филипп заказал дорогой набор ювелирных украшений для своей будущей жены. Из своего дома в лесу девушка переехала во дворец, где ей отвели прекрасные и пышные покои, достойные будущей королевы Франции. Филипп не жил с Фьорой как с женой, пока она не стала таковой в глазах закона и бога с людьми. Заблаговременно король позаботился о том, чтобы договориться с епископом, который и должен был их венчать. Добрый и лёгкий нрав Фьоры скоро расположил к ней особо близкий к Филиппу круг дворян. За манеру обхождения без высокомерия и снобизма девушку полюбила вся замковая прислуга. Ей выказывали уважение, подобающее для будущей французской королевы. Дворянки, благодаря знаниям Фьоры — которыми она щедро делилась с ними, узнали про способы ухаживать за телом и за лицом, за волосами. По советам Фьоры они повыбрасывали всю свою косметику из сурьмы, белил, румян и помад, оказав немалую услугу своему здоровью — отныне не было в их вещах всего того, что содержит опасный для здоровья и жизни свинец. Навсегда женщины и девушки избавились от своих бутыльков с соком белладонны, от которой неминуемо и необратимо спустя годы настигнет слепота. Знатные дамы пришли к благоразумным выводам, что эталоны красоты не стоят того, чтобы класть на их алтарь свои здоровье и жизни, и плевать, что красивым для женщин считаются расширенные зрачки глаз. Свои скромные одеяния Фьора сменила на дорогие и изысканные платья, обувь и украшения. Довольно быстро она осваивала столовый и придворный этикет, быстро училась надлежащим для правительницы наукам, до которых острый и пытливый, живой ум был жаден. Училась принятым при дворе танцам. Как губка юная будущая королева впитывала все те знания, что вкладывали в её голову. Наставники и наставницы девушки не могли ею не восхищаться и не отметить её усердие, ею и её успехами гордился будущий супруг. По мнению Филиппа, Фьора была как уникальный и чистейший бриллиант, наконец-то получивший достойную огранку. И без того нежная, утончённая и даже в какой-то мере аристократическая красота Фьоры обретала заслуживающее её обрамление. Но среди всех новых дел Фьора всегда находила время на то, чтобы вернуться в своё старое жилище и поддерживать в нём порядок, используя для этого свои способности к колдовству. Она зачаровала свой старый дом с таким старанием, таким образом, чтобы найти его в лесу могла бы только она одна, чтобы только она одна могла открыть двери и окна своего жилища. Наложила такие сильные чары, что только она сама могла бы их снять. Лишь Маргарита, ставшая бесплотным призраком, могла свободно покидать этот дом и возвращаться в него. Всегда Фьора навещала обрётшую временный покой в волшебной воде бассейна, в подполье, свою младшую сестрёнку Маргариту и долго с нею разговаривала. Фьора не теряла надежды разыскать хорошего некроманта, который мог бы оживить её сестру. Правда, разговаривала она скорее с духом Маргариты и делилась с нею вестями обо всех переменах в собственной своей жизни, рассказывала сестре о том, что она обязательно найдёт способ наказать её убийцу. Хрупкая и нежная, чистая красота Маргариты никак не была тронута тленом и разложением, гниением. То же мраморно-белое личико юницы, те же закрытые глаза в обрамлении пышных и длинных золотых ресниц, те же бескровные пухлые губы — остающиеся безмолвными, те же распущенные и длинные густые волосы цвета расплавленного золота. Фьора не могла сдерживать слёзы, видя сестру такой: бездыханной, лишённой жизни, больше не способной сказать ни единого слова и улыбнуться старшей сестре как раньше. Когда Фьора брала руку Маргариты в свои руки, с нежностью касалась губами льдисто-холодной кожи девушки, стекающие из её глаз непослушными речными потоками солёные капли часто оставались на тоненькой ладошке дорогого для неё человека. — Я всегда буду с тобой, любимая моя сестричка. И всегда буду любить тебя, как меня всегда любила ты, всю жизнь ты была мне сестрой и матерью, — кротко лился в подполье ласковый и тёплый, такой нежный голосок Маргариты, касающейся полупрозрачной и невесомой рукой плеча проливающей горькие слёзы Фьоры. — Маргарита, моя милая, просто поверь мне, что я не оставлю безнаказанной твою гибель, виновник заплатит нам сполна, — шептала Фьора дрожащим от рыданий и прерывающимся голосом. — Фьора, но твоя месть тебя же и разрушит, причинит тебе же много страданий и боли. Я не хочу, чтобы ты претерпела всё это, — отмечала полупрозрачное личико Маргариты печаль. — Но я уже всё это претерпеваю, Маргарита, я уже мучима этими страданьем и болью! Как будто важные части моих сердца и души отсекли острым кинжалом! Лучше бы я вместо тебя была здесь! — вырывался из груди Фьоры надрывный крик. — Никогда так больше не говори! Я ни за что не хотела бы для тебя такой участи! Моя гибель была трагической случайностью, Фьора. Я не хочу, чтобы ты подчинила этому горю всю твою жизнь! — упрямо и вместе скорбно возражала Маргарита своей старшей сестре. — Прости меня, сестрёнка. Я не могу с тобой согласиться. Не обрету я никогда покоя, не будет моя душа легче пёрышка, если твоя гибель от рук этого мерзавца останется неотомщённой. Я уже всё для себя решила, что твой убийца должен заплатить горькую для него цену, — возразила Фьора младшей сестре, грустно и виновато покачав головой. — Мне жаль, что ты выбрала сжечь дотла, попросту уничтожить твою душу. Месть отравит тебе сердце, Фьора, оставит во рту только привкус горького пепла, — говорила с сочувствием Маргарита, призрачное личико которой тронуло сожаление. — Безнаказанность короля Франции отравит мне сердце и сожжёт мне всю душу в горстку пепла намного сильнее, чем месть. Из самого любимого и дорогого на свете у меня была только ты, и именно тебя он у меня отобрал… Но я заставлю его заплатить за каждую минуту твоей боли, — мстительно сжала губы Фьора в тонкую линию и нахмурила брови, крепко зажмурив глаза. — Я хочу немного побродить по нашему дому. Надеюсь только, что ты оставишь мысли пойти этим путём, с которого ты сойдёшь ещё несчастнее, чем на него ступила, — завершила свой разговор с сестрой этими словами Маргарита и покинула подполье. Но Фьора не разделяла такого принципа христианского всепрощения врагов и отказа от мести, и не из тех она была девушек, которые подставляют вторую щёку. Не казалась Фьоре правильной и справедливой мысль, что месть принадлежит лишь Господу и полностью в его руках. Всё сильнее день ото дня овладевала девушкой жажда возмездия виновнику гибели Маргариты. В рекордно короткие сроки были готовы украшения и свадебное платье для Фьоры, накрыли праздничные столы во дворце, королевские повара с поварихами и подчинённые им другие слуги наготовили множество отменных яств, приглашены были все именитые дворяне вместе с их семьями. Для простолюдинов и бедноты в каждом городе во всех провинциях наготовили и раздавали еду, служили мессы в церквях и соборах. Но среди всей этой предсвадебной суматохи Филипп остался верен своей стезе покаяния, для свадьбы его были готовы надлежащие одеяния. Правда, чёрного цвета и без изысков. Фьоре же предстояло сиять в обитых голубым шёлком с золотым шитьём и утеплённых изнутри туфлях как раз по её изящной и маленькой ножке, в расшитом золотом платье голубого цвета из шёлка и с драгоценными камнями, украсить её голову должен был золотой обруч с маленькими розочками из драгоценного сапфира со свисающей на лоб жемчужной фероньеркой, обручальным кольцом для неё будет изделие из золота самой тонкой работы и сапфировой печаткой с гербовой птицей в виде орла королевского рода де Селонже, для невесты изготовили золотое колье с сапфирами, расшитую золотом голубую вуаль. Сама Фьора находила свой свадебный наряд прекрасным, восхитительным, её свадебное облачение пришлось по душе девушке. Но никогда она не забывала о том, ради чего она это делает, даже если бы молния поразила Фьору — и то не заставила бы её свернуть с выбранной ею тропы возмездия Филиппу. Да, она сладко ему улыбалась, крепко прижималась к его груди и прятала в его чёрном камзоле своё прелестное личико, обвивала тонкими и нежными руками его шею, жарко откликалась — если наречённому случалось её целовать, шептала ему на ухо слова любви и о мечтах стать матерью их детям, которые могут родиться после их свадьбы. И всё сильнее день ото дня Филипп становился пленником тенёт своей будущей жены. Лишь младший брат Филиппа Амори не радовался предстоящей свадьбе короля с таинственной лесной красавицей, о которой было известно лишь то, что её зовут Фьора Бельтрами, что до того, как стать невестой властителя Франции, она работала знахаркой и лекаркой. Не раз предупреждал Амори старшего брата, что не доведёт до добра его страстная любовь к девушке, которая вполне могла бы оказаться злой колдуньей. Предупреждал Филиппа, что эта девушка его разрушит, советовал выгнать Фьору туда, откуда брат её привёз. — Совсем ты обезумел, брат мой! Ты будто пьян этой девчонкой… Да, красивая. Понимаю тут тебя. Но жениться на ней зачем? — горячо выражал своё возмущение Амори после очередного заседания совета, оставшись наедине с Филиппом в зале для заседаний. — Амори, я люблю её и от решения на ней жениться не откажусь. Отрекаться от Фьоры ни за что не собираюсь, — спокойно, но не без решимости возразил Филипп словам младшего брата. — Так кто говорит про то, чтобы ты от Фьоры отказался? Любишь её? Хорошо. Поселил во дворце и в богатых покоях? Пускай. Но любить её ты можешь и без женитьбы. Просто отдай замуж за кого-то из новопосвящённых в дворянство — и всё! Возвысь до себя. Сделай своей любовницей. Жениться-то на простолюдинке зачем? — искренне недоумевал Амори, нахмурив брови, и почесал в затылке, сжав тонкие губы как у брата. — Ещё хоть одно дурное слово про Фьору — и я так тебе съезжу по твоей голове, да и по ушам. Не посмотрю, что ты мой брат, — процедил сквозь зубы Филипп, едва сдерживая раздражение словами Амори, сильные ладони короля сжались в кулаки. — Фьора слишком хороша для роли королевской содержанки и метрессы, она достойна занять место королевы Франции и станет моей законной женой, нравится тебе это или нет. Имей хоть немного уважения к женщине, с которой я хочу связать свою жизнь, а также ко мне. Не уважая мою жену, пусть будущую, ты не уважаешь меня. — Болван! Она тебя погубит, очнись, раскрой глаза! Ты влюбился в посланницу Люцифера и решил подарить ей французский трон! Да, она прекрасна, юна и очень умная для простолюдинки. Но вряд ли такая красота угодна Всевышнему. Пока не поздно, порви с ней, Филипп! Она сведёт тебя прямиком в Ад! — тщетно пытался достучаться до старшего брата Амори, с укоризной и грустью качая головой. — Слышать больше не желаю! Чтобы впредь я ни одного дурного слова о моей жене от тебя не слышал! Мне с ней жить и создавать семью. Не тебе же её сватаю, — резко и бескомпромиссно оборвал Филипп младшего брата, выставив перед ним одетую в кожаную перчатку сильную и крепкую ладонь, давая понять Амори, что продолжать говорить об этом он не имеет желания. — Твоё право, брат мой. Хочешь разрушить свою жизнь — ради бога. Больше ничего на сей счёт тебе не скажу. Живи, как хочешь. Женись, на ком хочешь. А я, подобно библейскому Понтию Пилату, умываю руки, — Амори уважительно поклонился ничего в ответ не сказавшему брату и покинул зал для заседаний. Более никогда после этого разговора Амори не поднимал на поверхность сию тему в разговоре со старшим братом. Что же, раз решил Филипп впустить Фьору в свою судьбу, пусть будет так. Его это не касается. В начале января его старшему брату исполнилось двадцать семь лет. Взрослый мужчина, правит Францией на троне с двадцати лет, причём успешно. Знает, что делает. Но, как подумал сам юноша, пусть Филипп ему, Амори, потом не жалуется. Его трудности, раз решил жениться на какой-то девчонке-знахарке из леса, как бы ни была она прекрасна, как свежее и ясное, дышащее ласковой прохладой майское утро, от которой пахло яблоками с белой сливой и крыжовником. «Костёр для твоей бесценной и несравненной Фьоры сложить бы на Гревской площади. Добротный такой, чтоб пламя и дым до небес, а не трон королевы Франции», — со злобой думал Амори, от мыслей о чём сжимались в линию его губы и загорался недобрый огонь в карих глазах.