Часть 1

      — Три ливра, — объявил парижский возница, надутый, как индюк.       Мишель кивнул. Смиренный телец, ни слова поперёк. Господь наш Иисус Христос, помоги мне, грешному! Я отодвинул сына тростью и заглянул в бессовестное лицо возницы. С воцарением революционной смуты эти столичные безбожники потеряли всякий стыд. Каждый пёс придаёт себе столько значения, что в ладонях не удержать.       — Хватит с тебя и одного.       Я бросил ему монету, дождался, пока он откроет дверцу экипажа, и сел.       — Прояви характер хоть раз, — проговорил я, когда мы тронулись с места. Глаза Мишеля, похожие на тёмный бархат, тёплый и мягкий, вылитые глаза его старшего брата, глядели на меня совсем иначе: с учтивым ожиданием. — Эти воры только и ищут таких разинь, как ты, чтобы вытащить из их карманов всё, что плохо лежит.       — Да, отец.       Иной раз мне было трудно поверить, что ему уже пошёл двадцать первый год. Как тому, тогда, девять лет назад. И столь же легко верилось в то, что Мишелю никогда не достанет смелости, чтобы бросить мне в лицо справедливый упрёк: «Вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой…»       Да, тому я позволял больше, куда больше. И когда он сбежал от меня — и от себя самого — по пути дьявола, я пообещал, что буду держать своего младшего, Мишеля, в рукавицах из тёрна. Царапины сойдут со временем, боль позабудется, а сам он сохранится в целости изнутри. Тело только сосуд. Тут, конечно, главное не переусердствовать: всякий сосуд хрупок.       Мишель впервые видел Париж. Памятуя о своих ошибках, я отправил его учиться поближе к дому, в Клермон, навещал дважды в неделю и вскоре сам перебрался туда. Под горячий кулак восстаний могли попасть не только дворяне. В Клермоне было спокойнее. Там наш дом стоял на обычной торговой улице, а не через пару холмов от проклятого замка де Лионкуров.       Я отвернулся от Мишеля, его покорности и робости, раздвинул шторки и поглядел в окно. Вечерело; заката было почти не заметно, он размылся в снеговороте, в мутной дымке неба.       Из тех, полузабытых первых студенческих писем домой я помнил, что в Париже не бывает снега. Если и случается, то снег этот больше похож на дождь, кругом сырость и грязь.       Грязи тут действительно было достаточно, как в Версале, так и на простых улицах, особенно сейчас, в неспокойное время.       Экипаж трясло. Мишель достал из кармана платок и прижал ко рту. Что за малахольный цыплёнок! За окном мелькнули острые колокольни собора Сен-Шапель. Поминая господа, я снова задался вопросом, который уже несколько лет обращал к небесам: что я сделал не так?       Я хотел сберечь его, своего первенца. Я растил его, держа в разумной строгости, но не в суровости, как Мишеля; я нанимал ему лучших учителей, звал самых опытных докторов из ближайших городков, когда он хворал. Я искал его сам, не надеясь на слуг, когда однажды утром (ему шёл седьмой год) он вышел за ворота и не вернулся к обеду. В тот месяц несколько дерзких волков повадились заходить в деревню и резать скот, поэтому меня одолевали самые мрачные мысли. Я нашёл его на пересечении размытых дождём дорог; он стоял коленями в месиве из глины возле грязного нищего, который играл на замысловатой дудке. Кудри, тщательно расчёсанные нянюшкой с рассветом, растрепались от ветра, глаза горели восторгом и любопытством. Куда подевались его манеры, в изысканности которых он мог посоперничать с дворянскими детьми!       Когда я подошёл ближе, нищий отложил свою дудку и стал чертить что-то на земле прутом, а между чёрточками разложил мелкие камни. Я ускорил шаг.       — Чему ты учишь моего ребёнка? Что это за колдовские знаки? — я гаркнул так громко, что оба вздрогнули. Но не встали, словно вросли в глину там, где сидели.       — Отец, это ноты!       После смерти моей первой супруги — его матушки — я нечасто видел его таким счастливым. Нищий тоже улыбался во всю ширь беззубого рта, будто нашёл золотой.       — Пошёл прочь, дурак, — сказал я. — Не морочь ему голову своими глупостями!       — Он не морочит! Отец, вы только посмотрите, это музыка!       Но я грозно смотрел на нищего. Улыбка на его заросшем бородой лице превратилась в оскал.       — Это земля маркиза, не твоя, — ответил наглец. — Не тебе меня и отсылать. А малец у тебя что надо. Ты знаешь, что у твоего мальца прекрасный слух?       Я совсем рассвирепел.       — Ещё слово, и ты своего слуха и вовсе лишишься! — и замахнулся плетью, но моё запястье перехватила маленькая рука. Я едва заметил, когда он успел подняться с колен и встать между мной и нищим. Но хорошо заметил огонь бунтарства в его глазах, который ещё никогда не горел так ярко, открыто, страстно. В сердцах я оттолкнул его, и он кувыркнулся обратно в грязь, к ногам нищего.       — Ну что за великолепная компания! — воскликнул я. — Я пытаюсь вылепить из тебя достойного человека, а ты сидишь с юродивым в грязной канаве! Посмотри, что стало с твоей одеждой. Конечно, тебе невдомёк, сколько на неё потрачено! В следующий раз я застану тебя в свинарнике за душевным хрюканьем с тамошними постояльцами? Встань и ступай домой!       Счастье на его лице окончательно померкло, вытеснилось болезненным гневом. Он поднялся, сжав губы, и, измазанный с ног до головы, вытянулся передо мной с таким недетским достоинством, что стало не по себе.       — Хорошо, что господь благословил меня круглым сиротством, — ухмыльнулся нищий, будто я его о чём-то спрашивал.       — Дурак! — повторил я. — Какое же это благословение?       — А я вот гляжу на тебя и вижу, что всё же благословение.       — Домой, Николя! — приказал я снова и потянул его за собой, подальше от юродивого. — Надо же додуматься до такого — сидеть с нищим! Надеюсь, ты не подхватил от него разной дряни. Что тебе далась его свистулька? Свирель дьявола, вот что это такое!       Он упрямо помотал головой.       — Разве вы не слышали, как это красиво?       — Ты ещё мал и глуп, — сказал я. — И не знаешь, что грех всегда привлекателен. Как бы тогда дьявол приманивал к себе души?       Дома я втолкнул его в комнату, велел выучить пять новых псалмов и запер до ужина. Псалмы лучше нот, а арифметика, которой учил меня отец, заметив, что я извёл все чернила на сочинение детских стишков, лучше поэтического вздора.       Да, тогда он был совсем мал. Потом он вырос. В одно ранее воскресное утро, уже тогда, когда он с позором, покрывшим доброе имя нашего семейства, вернулся из Парижа, я застал его на пороге. Можно было подумать, что он собрался в церковь с остальными. Он уже пропустил два воскресных богослужения и теперь стоял перед дверью в нарядной одежде, тщательно причёсанный, и заправлял за уши завитушки, которые вечно выпадали из ленты.       На какой-то миг я позволил себе быть одураченным и чуть было не возблагодарил бога за то, что он вернул заблудшего на прямую дорогу. А потом подошёл совсем близко, склонился к нему и сказал очень тихо, потому что с лестницы уже спускались слуги с Мишелем:       — Ужель ты решил покаяться в грехах? Надо же, как вырядился! Немедленно отвечай, куда собрался, аспид?       И он так же тихо и холодно ответил:       — В Клермон.       — Что ж не сбежал посреди ночи, как крыса?       — Хотел попрощаться, — сказал он с насмешкой.       — Я с тобой уже давно попрощался! В Клермон, глядите-ка, в Клермон! А почему не обратно в Париж? Там, говорят, потаскухам с инструментами больше платят.       — Это смотря какой инструмент, — ответил он, и я едва сдержался, чтобы не ударить его с размаху.       — Прикуси свой змеиный язык! В кого ты только такой уродился? Вперёд в церковь, и чтоб ни на шаг от меня не отходил, а то привяжу, привяжу, ей-богу! Просто невозможен! В Клермон!       Я думал, что выиграл в своём злословии, потому что инструмента у него уже не было — я расколотил его треклятую скрипку о стену. Но уже вечером понял, что проиграл: по дороге в церковь он ухитрился улизнуть от меня в толпе, сесть в дилижанс, продать золотые часы, которые я подарил ему, когда отправлял в Сорбонну, и купить в Клермоне новый инструмент дьявола.       Не привязать, не удержать его я не сумел.       Через несколько месяцев после того, как он сгинул в порочном Париже, я выходил из церкви и увидел маркизу.       Она стояла, опершись на шаткие церковные перила, иссиня-бледная, с вырвавшимися из причёски прядями, с нездоровым сияющим взглядом. Ведьма, как есть ведьма! Когда я спустился, она шагнула вперёд, отрезая пути к отступлению всем своим тонким, решительным станом. Пришлось поприветствовать её по всем правилам, невзирая на то, что единственное, чего я желал — послать дьяволицу к дьяволу. Там, в пламени ада, ей самое место. Впрочем, ждать ей осталось недолго; даже сквозь гомон толпы я слышал, каким хриплым и надрывным было её чахоточное дыхание. Поделом.       — Выходи, Мишель, — приказал я, когда сын неловко замешкался позади. — Мы идём домой.       — Нет, постойте, — она приблизилась, глядя мне в глаза. Была ли в ней хоть капля совести и сострадания? Неужто ей действительно было невдомёк, что она сотворила на одре смерти? Что она собственноручно разожгла костёр, чтобы бросить в него две заплутавшие души? — Он пишет мне и спрашивает о вашем здоровье.       — Не имею представления, о ком вы говорите, миледи.       Если раньше я мог только подозревать, то теперь не сомневался в том, что именно она подсказала своему бешеному щенку скорее убраться из деревни и прихватить с собой моего, пока я раздумывал, что предпринять. Будь проклят тот день, когда я взял его с собой в замок! Старый дурак! Думал, что он подружится с сыном маркиза, и эта дружба пойдёт на пользу нам всем. Пользы не вышло, только погибель.       Она усмехнулась.       — О вашем сыне. О Николя.       Несколько зевак заинтересованно уставились на нас. Эти слова были сказаны твёрдо и холодно, как непреложная истина. И я собирался ответить ей своей истиной, о которой прежде не мог и помыслить.       — Моего единственного сына зовут Мишель, — ответил я. — И он великолепно осведомлён о моём здоровье. А теперь не позволите ли нам пройти?       Мишель расспрашивал меня о чём-то, а в моей голове, окутанной сумятицей её слов, стучало: живой, живой. Он не погиб в Париже в пьяной драке, не испустил дух под колёсами экипажа, не замёрз на обочине дороги.       «Ибо этот сын мой был мёртв и ожил…»       За всеми этими мыслями я пропустил момент, когда мы въехали в квартал Марэ, где нам сдавали комнаты в одном из особняков. Мы выбрались наружу, я отмахнулся от мальчишки-газетчика и велел Мишелю идти туда одному.       — Мне нужно повидать кое-кого из старых знакомых, — сказал я.       — Да, отец.       Он даже не спросил, каких именно, как не задал ни единого вопроса, когда ещё в Клермоне я сказал ему, что беру его с собой в Париж, чтобы он помогал мне закупать товар.       Я бы прекрасно справился без его помощи, тем более что толку от него, молодого нотариуса, было немного. Только сейчас я признался самому себе, что мне просто нужен был кто-то рядом.       Через час я уже стоял на бульваре дю Тампль, шумном и суетливом, и смотрел на скрипача. Он не играл, а пытался греть ладони, потирая их друг о друга, но я всё равно что-то слышал.       Впервые слышал музыку в завывании ветра, ржании лошадей, скрипе повозок, шагах прохожих, шелесте дамских юбок, лёгком качании ветвей деревьев и кустов, горьком беззвучии снегопада. Почему в Париже шёл снег?       Скрипачу, верно, ещё не исполнилось и двадцати. Он был почти прозрачен в своей худобе; тонкие губы трескались и кровоточили то ли от болезни, то ли от холода и недоедания, а рукава сюртука были слишком коротки для его длинных рук. Он поднял на меня взгляд, и чтобы не увязнуть в угрюмом молчании, я спросил у него, как добраться до театра Рено.       — Это совсем недалеко, месье, пройдёте вон до того красного дома, свернёте направо и сразу увидите театр.       — Благодарю, — я поглядел на его скрипичный футляр, и сказал, вспомнив нечто из далёкого прошлого десятилетия: — Себя не щадишь, пощади хоть инструмент. Ты испортишь его в такую погоду, а новый стоит дорого, уж я-то знаю.       Наверное, он хотел ответить, что ему нужно что-то есть, но едва он открыл рот, я протянул ему несколько монет. Он растерянно переступил с ноги на ногу.       — Но за что, месье?       — За то, что сейчас ты пойдёшь домой, к тем, кто тебя ждёт, — я вложил монеты в его покрасневшие озябшие пальцы. — Ступай домой.       Всевидящие глаза фонарей выстилали мне путь мутноватым сиянием. Театры мелькали то тут, то там, маленькие и чуть побольше, пестрели афишами на фасадах и столбах, стройные и кособокие, и почти у каждого толпились люди. Но у театра, к которому я приблизился на негнущихся ногах (ещё до отъезда в Париж я сказал себе, что только посмотрю на этот театр издалека), никого не было. От афиш остались жалкие обрывки, колыхающиеся на ветру, и на них невозможно было ничего разобрать, кассы не работали; только несколько рабочих, забравшись на деревянные леса, красили вычурные буквы вывески в кроваво-красный. Я пригляделся и прочёл: «Театр Вампиров». Захотелось попятиться.       — Господи, помилуй, — пробормотал я. — Кто только такое придумал.       И всё-таки приблизился. Один из рабочих поглядел на меня сверху и крикнул:       — Что вы хотели, месье?       — Это театр Рено? — спросил я. — Могу я повидать управляющего?       Он проворно спустился, простодушно рассмеялся и размял мышцы.       — Вы опоздали на десяточек лет, месье; месье Рено со своей труппой живёт в Лондоне и давно уже тут не хозяин.       — А кто хозяин?       Рутинная работа утомила его — по всему было видно, как ему хотелось поговорить.       — Так ведь бог его знает, месье, не разобрать; они все странные. Одним словом — актёры. Один совсем мальчишка, вихрастый, молоденький, что твоё дитя, а как зыркнет глазищами, так душа в пятки кидается. Другая — женщина, правда, умная, этого у ней не отнять. А третьего, их маэстро, мы почти и не видим, говорят, болеет. Поищите кого-то из них, не ошибётесь. Но это на будущей неделе: сейчас они не работают. Вчера вечером собрались всей труппой и укатили куда-то в экипаже, а нам их адвокат сказал поменять вывеску, мол, их маэстро так велел. Ну а наше дело малое. Повесили, сегодня докрашиваем.       — Почему они не работают?       — Знать не знаю, месье.       — Как зовут их маэстро?       Он не успел ответить, потому что у лесов вдруг возникла женщина. Она будто вылупилась из туманной дымки метели — я не слышал её шагов, не видел, как она прошла к театру. Вся она состояла из чёрного и белого. В своём траурном одеянии она походила на молодую вдовушку, обсыпавшую скорбное заплаканное лицо белилами и жемчужной крошкой. На ней не было ни пальто, ни накидки, ни муфты, но холод, казалось, совсем не заботил её.       — Как идёт работа? — спросила она, а потом посмотрела на меня, и её печальные тёмные глаза, похожие на переспевшие сливы, расширились. — О… — вырвалось у неё, и она прикрыла рукой бледные губы. — Боже!       — Вот тут месье хотел вас видеть, мадемуазель, — почтительно сказал рабочий.       Она вмиг оказалась рядом и уцепилась за мой рукав маленькой рукой в чёрной митенке.       — О, конечно, идёмте, сейчас же идёмте!       И, прежде чем я успел выговорить, что даме не пристало хвататься за незнакомцев, потянула меня за собой. Невысокая и худая, она держала меня так сильно и двигалась так проворно, что я едва поспевал за ней. Мы обогнули театр и вошли внутрь через заднюю дверь. У тёмной лестницы я остановился, чтобы перевести дыхание, и она поторопила меня:       — Идёмте, месье де Ленфен! Здесь почти нет света, но я проведу вас.       Я всё ещё не трогался с места, совершенно сбитый с толку.       — Не припомню, чтобы я представлялся.       — Но вас же так зовут, верно? Ах, идёмте!       Внутри было нетоплено и, кажется, холоднее, чем на улице. Пахло тяжёлыми благовониями, пудрой и румянами, а от волос и одежд чёрно-белой женщины ещё и костром.       Она втащила меня по лестнице наверх, распахнула какую-то дверь — и свечной свет, довольно яркий, полоснул по глазам так неожиданно, что я заморгал.       — Элени, я же приказал никого… — услышал я высокий голос, будто выкованный из стали, и женщина ответила, не дослушав:       — Это особенный посетитель. Ну же! Посмотри ему в глаза, Арман, не отворачивайся.       Когда я смог сосредоточить на нём взгляд, то увидел всполохи рыжих волос над белым лбом, проницательные яркие глаза, лицо — воплощённую юность с нежными ямочками на щеках. Слишком гладкую и совершенную, слишком скульптурную, будто замороженную во времени.       Арман и Элени. Но ведь должен быть… ещё один. Самый старший среди них. На прошлой неделе ему исполнилось тридцать. Каким он стал?       Мальчишка выскользнул из-за стола, за которым сидел, с грацией дикой кошки, и поглядел мне в душу. Иначе и не сказать. Он тоже был весь в чёрном. Даже камни в его перстнях были черны — оникс или агат. Несмотря на то, что его густые кудрявые волосы пылали медным жаром, от него самого веяло вековым холодом. Как только такого самодовольного сопляка могли допустить к управлению театром?       — Так что вы хотели, месье? — спросил он тонко и мелодично, покачиваясь передо мной на мысках туфель. От него, как и от волос Элени, невыносимо разило костром.       Костёр…       В последний раз я видел его именно возле костра — того, кого пытался отыскать в этих холодных комнатах.       Он сидел на наспех собранной скамье из брёвен рядом с молчаливым Мишелем с таким выражением лица, будто я привёл его не на праздник урожая в честь Великого поста, а на заклание. Наутро я намеревался услать его в соседний городок под предлогом проведать заболевшего дядюшку. Мой старший брат, крепкий старик, уже знал об этом; я написал ему не одно письмо и сердечно просил о содействии. С его ленностью ему ничего не будет стоить изобразить немощь.       Пока я обдумывал этот план, к костру прибежал взъерошенный щенок маркизы, шальной, безумный, с улыбкой чистого, незамутнённого восторга — с какой дурак глядит на первое слово, которое сумел прочесть.       Явление заполошного сына милорда заставило всю крестьянскую чернь подняться со скамьи и приветствовать его, но он и не глядел на них.       Он глядел только на одного человека, и мне это страшно не нравилось. Выражение угрюмой жертвенности тотчас слетело с лица того, на кого он глядел, а на губах, будто зараза, передавшаяся по ветру, заиграла такая же улыбка дурака.       Два идиота. Два несчастных дурака, не подозревающих о своём несчастье. Они схватились друг за друга так, что не расцепить, и кинулись в сторону луга. Мой дурак обернулся лишь на миг, чтобы заполучить в благословение мой хмурый взгляд. Пламя горело в его глазах; пламя горело позади него, вот в таких огненных всполохах изнутри и снаружи я и запомнил его.       — Первая, второй, — пробормотал я и сам подивился тому, насколько хриплым был мой голос. — Где третий?       Он усмехнулся и развёл руками.       — Хороший вопрос, а ответа нет. Хотел бы я знать, где. Если бы я был уверен, что ваш милостивый господь отмерил нам немного счастья там, за пределами земного существования, то ушёл бы следом. Как вы могли заметить, нас осталось двое. Того, кого вы так мило называете «третьим», будто не самолично давали ему имя при рождении, с нами нет и больше не будет. Вы опоздали буквально на сутки. Но не переживайте: вы бы ничего не изменили. К тому же он не жаждал вас видеть. Ни его последние слова, ни мысли вам не принадлежали. И, знаете, месье, вам он тоже никогда не принадлежал.       Мимо меня проплыли ещё две тихие тени в чёрном, кажется, мужчины. Я посмотрел на них, потому что мне нужно было на что-то смотреть. Занять зрение, слух.       — Я знаю, зачем вы приехали, — заявил Арман. — У него оставалась только скрипка. И он завещал её не вам.       Элени, неподвижно застывшая в углу, дёрнулась, как сломанная кукла.       — Ты обороняешься, нападая, Арман? — резко бросила она.       Он не обратил на неё внимания.       — Ещё вопросы, месье?       — Где вы его…       — Погребли? — быстро договорил он то, что я не успел произнести. — Да нигде. Вы же знаете лучше, вы же твердили ему, что таких, как мы, проклятых фигляров, не хоронят на кладбищах вместе с достойными богобоязненными людьми. Достаточно с нас огня и праха, развеянного по ветру.       — Перестань! — воскликнула Элени и встала между нами, прямая и посуровевшая, как статуя Фемиды. — Не мучай его! Думаешь, ты сам справился лучше?       — Он не был моим ребёнком, — сказал Арман, и его спокойные черты исказилось, но тут же, как по волшебству, собрались обратно в жёсткое бесстрастие. — Я знаю, зачем вы приехали. Что ж, я дам вам это. Поделюсь с вами безделицей, которую вы возлюбили больше всего на свете.       Он шагнул к комоду и вернулся ко мне с увесистым бархатным мешочком, настойчиво всунул в руки.       — Полагаю, нам больше не о чем говорить.       Я повернулся и пошёл к лестнице, не видя выхода. Чей-то молодой голос приглушённо, сочувственно сказал:       — Я провожу вас.       Это был не мальчишка Арман, а кто-то другой; когда я увидел светлые локоны и блестящие серые глаза, во мне поднялась ярость, и вслед за ней поднялась рука. Но я не смог ударить его. Он увернулся, умудрившись не выпустить моего локтя и так же тихо произнёс:       — Я не он. Я Лоран.       Да. Это был другой, меньше ростом, младше годами. Ведь тому, щенку маркизы, тоже недавно исполнилось тридцать.       Когда мы вышли на улицу, перед нами вновь возникла Элени.       — Я сделала всё, что могла, месье де Ленфен, — сказала она.       У третьего театра на бульваре они все наконец оставили меня в покое. Я шёл в толпе, наедине с падающим снегом, который казался чёрным, как пепел, и что-то тяжёлое беспрестанно тянуло меня вниз.       Может быть, это был мешочек. Я развязал его и увидел много денег. Я швырнул его в грязь и пошёл дальше. Потому что маленький дьявол, с которым я повстречался сегодня, солгал: я приехал не за этим.