Часть 1

             Вообще-то Литл-Рок понятия не имеет, как именно это происходило в том о дивном старом мире, который перевернулся вверх тормашками ещё до её двенадцатилетия, — может быть хорошенькие девчонки, росшие без отцов, развитые сверх возраста и отчаянно нуждающиеся в мудром наставнике, способном защитить их от ответственности за собственную жизнь и принятые решения, увлечённо заглядывались на взрослых мужчин, презирая незрелых сверстников, слепо шагающих по тёмной дорожке будущего, — Литл-Рок не знает наверняка, у неё нет глянцевых журналов с советами и личных дневников, запертых на миниатюрные железные замочки, ключики от которых эти воображаемые девчонки носили на шее.       Но зато Литл-Рок знает, в какой момент это произошло с ней: просто трескуче-мутный дымок марихуаны быстро опостылел до рвоты, а заунывные гитарные мелодии парнишки, который безбожно врёт об их авторстве, взметнули в ней волну агрессии и отвращения, накрывая с головой, — перед лицом опасности, вспыхнувшей неожиданно и яростно, стряхнувшей негу сонливости, побудившей тоскливую, отчаянную жажду жить, Литл-Рок поняла, что ей не хочется больше ни минуты оставаться рядом с Беркли, чья одежда пропиталась за эти годы гнилостно-приторным запахом травки и деградации, — и как только заветные слова сорвались с её губ:       — у нас ничего не получится, долбаный ты лузер, — Литл-Рок тут же встретили добродушно распахнутые объятия Таллахасси, который сроднился с ней за эти долго-спокойные шесть лет, впитался ей под кожу порохом, полынью, нагретыми на солнце деревом и звериным желанием выжить.       я-так-скучала-пожалуйста-больше-не-отпускай-меня       И всё то долгожданное, удерживаемое, пробудившееся в ней девичье устремилось на этой привычный зов, — Таллахасси прижимал её к себе тяжёлой рукой, поглаживал большим пальцем плечо, обжигая даже сквозь куртку, и сердце билось в его груди глухо и сильно, обещая справиться даже с самой смертельной проблемой, а Литл-Рок чувствовала, что пропадает.       Было весело лет с пятнадцати прощупывать почву своей женственности, надевать под футболку, — тесную и намеренно выцветшую, усиливающую контраст, — жгуче-винное кружевное бельё, красить волосы в белый, а глаза — в чёрный, обрезать все джинсы до коротких шорт, и прямо, без увиливания и недосказанности, тренироваться на единственном доступном мужчине в округе, осмысливая границы позволительного сначала с игривым блеском в глазах, а затем с полыхающими от неловкости щеками.       Таллахасси пропадал в гараже большую часть времени, улучшая очередного стального любимца, предоставляя полную свободу уединённости, и только усмехался на все выходки Литл-Рок, позволяя той набивать шишки социального взаимодействия, — из малышки вырастет прекрасная женщина, яркая до невозможности, — он отмечал это безобидным комплиментом и защищал Литл-Рок перед бушующей старшей сестрой, — Таллахасси в её возрасте не пил только сухую воду и не заигрывал разве что с мёртвыми, а будь у его ног беззаконность рухнувшего мира, — как сейчас, — то на мораль и этикет он бы точно не оглядывался, так что пусть девочка развлекается.       Трудновато было воспринимать всё это всерьёз ровно до того момента, пока Литл-Рок, — переступившая порог общепринятого совершеннолетия, с коварной полоской неизменно-алого из-под серой водолазки, на неудобных массивных каблуках, из-за которых ноги кажутся изящными и длинными-длинными, задумчиво облокотившись на его стол с инструментами, — не бросила в воздух дразнящее вызовом, прямолинейное, как удар ножом и такое же опасное:       — значит, нужно найти кого-нибудь мне, — и не взглянула на него сверху вниз, прекрасно зная и об изящном разлёте ключиц, очерченных с этого ракурса ярче, и о мягкости своих форм, на фоне красного кружева кажущихся совсем нежными и нетронутыми солнцем, и о том, какими блестяще-тёмными так выглядят её глаза.       Шутка ли, но они оба принимают, кого она имеет в виду, — так безрассудно и смело.       И Таллахасси тогда, — впервые за долгое время, — заговорил с ней серьёзно, останавливая неотвратимо затянувшуюся игру, намекая именно на то, что произносится:       — детка, мы твоя семья, одно желание уже исполнилось, — и Литл-Рок сбежала, стыдливо, мучительно, на две тысячи километров прочь от этих слов, заблудившись в потёмках своей собственной души, прячась на длинной полосе дороги, в мутном облаке сладкого дыма и неумолкающих гитарных струнах.       Но кожу живота её холодил подаренный на ноябрьское Рождество кольт, и под собой Литл-Рок чувствовала верные колёса Зверя, над которым столько месяцев работал Таллахасси, и свой маршрут она проложила до точки на карте, в которую так хотел попасть он же, — всё это только для того, чтобы понять наконец-то, что ей действительно больше никто не нужен, что исполнилось у неё сразу три желания и поиск окончен — все уже всех отыскали на пепелище мира, и выбирать не приходится, и претензии всяк сюда входящий оставь за порогом, и такие союзы были популярны ещё до падения мира, и Таллахасси все свои дочки-матери может засунуть в зад, и Вичита все свои упрёки туда же, потому что у неё есть Коламбус, — отношения с которым тоже далеки от идеала, если уж совсем по-честному, — а у Литл-Рок есть Таллахасси, и вот так уж всё получилось.       А потом в их жизни появляется Невада, — смуглая, темноволосая, гибкая, точно ивовая ветвь и такая же изящная, она одним томным взглядом и полуулыбкой крадёт всё внимание Таллахасси, игриво подзывая того в узкий проход отдела с сувенирами, когда они все вместе обследуют универмаг на окраине города, — и Литл-Рок кажется, что её ударяют по лицу трухлявой доской, она готова топать ногами и громко кричать на кафельном полу, только чтобы Таллахасси снова обернулся к ней, чтобы посмотрел с таким же нежным лукавством, жёсткими и горячим ладонями обрамляя её лицо.       Литл-Рок отворачивается, задыхаясь от обиды и ненависти к себе за тот побег — будь она чуть умнее, они бы так и остались на одном месте, отстреливая зомби у озера, играя в мини-баскетбол, ужиная в гараже и просматривая старые фильмы поздними вечерами, когда Таллахасси мог позволить себе расслабиться, сбросить оружие и плотную кожаную куртку на пол, а Литл-Рок сидела в кресле напротив, закинув ноги на подлокотник, и в неверном свете плазменного экрана разглядывала жилистые предплечья и крепкую шею, обвитую шнурками с металлическими и деревянными бусинами, — если постараться, ей хватило бы и того, что есть: грубовато-неловкая ласка, отзеркаленная ими друг от друга, и время, подаренное только ей, — радуйся мелочам и всё такое, — но Литл-Рок сглупила страшно, самостоятельно прокладывая тропы, уводящие Таллахасси прочь.       Он нагоняет её через несколько минут у запасного выхода, с кривой ухмылкой цепляет ей на макушку дурацкие, — абсолютно детские, — солнцезащитные очки с круглыми линзами, — (позже она зло их сломает, всё-таки расплачется, зальёт дешёвую пластмассу клеем и спрячет под кровать у изголовья), — и называет маленькой, привычно опуская вторую часть имени, принятого в этом новом мире.       И Литл-Рок отчаянно хочет открыть ему своё реальное.       И узнать его настоящее в ответ.       И когда они едут в розовом кадиллаке обратно, — в самой брутальной машине во вселенной, осуществляя их общую мечту, потому что куда Таллахасси — туда и Литл-Рок, так уж оно есть, — она хочет сидеть рядом, время от времени опуская голову на его плечо, потому что именно так поётся в той популярной песне из пятидесятых, а кто они такие, чтобы спорить с классикой? — но между ними и сейчас Невада, до исключительности лишняя в этом идеальном мире, созданном из четырех частей пазла, и это она прижимается к плечу Таллахасси, что-то шепчет ему на ухо, получает в ответ низкий раскат смеха.       И тогда у Литл-Рок в голове проскальзывает мысль, — искажённая, абсолютно неправильная и неправдоподобная, — но яркая, как ударивший по глазам солнечный луч: это, — всё это, — изощрённая месть за Беркли, за того глупого и нелепого Беркли, о котором Литл-Рок забыла через неделю, и на которого Таллахасси был готов наброситься с губительной яростью, сломать ему цыплячью шею, перекусить зубами гитарный гриф и собственническим рёвом загнать девчонку обратно в свой гараж.       Иногда ей хочется, чтобы Таллахасси так и сделал в тот раз.       Иногда ей хочется, чтобы он делал так всегда.       Когда они возвращаются в свой новый-временный дом, — сейчас это один из тех очаровательных гостевых комплексов в скандинавском стиле с видом на Гранд-Титон, в окружении безопасного кольца гор и леса, — Литл-Рок со всей силы ударяет тяжёлой дверью в свою комнату-мансарду, запираясь до следующего утра, а Таллахасси безмолвно и методично заполняет поленницу для камина именно в том маленьком дворике, на который выходит её единственное окно, и не реагирует даже когда Вичита зовёт его по имени прямо у левого плеча.       Невада улыбается тонко, — она настолько женщина, насколько это возможно, она видит все метания Литл-Рок, она замечает, как внимательно и выжидающе следит за ней в такие моменты Таллахасси, и на рассвете шепчет ему на ухо, как всегда прямолинейно и честно:       — ковбой, было весело, но вам с девочкой срочно нужно поговорить, вы своим высоковольтным сексуальным напряжением скоро сможете выжигать пустоши, хватит друг друга дразнить, — и исчезает так, словно её никогда и не было, вольная и гордая, как амазонка, без глупых записок, даже расчёску на прикроватной тумбочке не оставляя.       Таллахасси после этого пропадает в Джексоне на три дня, возвращается поздним вечером на новеньком Шевроле Импала семьдесят первого года, сверкающем медовым золотом, с трещиной в ребре и кровоточащей ссадиной через всю челюсть, пьяный смертельно, переполненный саморазрушением, — Литл-Рок не знает наверняка, но хочет верить, что он не искал Неваду, как она не искала тогда Беркли, потому что они уже нашли всё, верно? — её пальцы холодеют и дрожат, когда она утром приходит к нему с аптечкой и впервые за долгое время смотрит в глаза, а Таллахасси выдыхает ей в волосы со смешком:       — знаешь, малышка, убегать — в нашем с тобой стиле, но нам действительно нужно поговорить, — и губы у него тогда горчат усталостью.       И той самой нежностью.