Часть 1

      Берти, а по-взрослому — Альберт Кальман, был обычным берлинским мальчишкой. А Барт — обычной венгерской овчаркой. Отец, архитектор, привёз сыну собаку из очередной командировки. Барт тогда больше напоминал сапожную, длинноворсную щётку чистильщика обуви, сидящего на углу Грюневальдштрассе и Хагенштрассе. А потом подрос до размера ковровой щётки фрау Грубер. Берти часто ради смеха приказывал Барту лечь на ту самую щётку и хохотал до колик в животе, видя, как резво отскакивала Тильда, когда вдруг в полутёмной кладовой под лестницей оживала её щётка. С неделю фрау Грубер осторожно тыкала щётку носком своих туфель и, лишь убедившись, что это не собака, брала её в руки. Потом бдительность падала, и трюк повторялся снова — с неизменным успехом. А ещё у Берти была мама, младшая сестра Агата — совсем крошка, с которой ещё и не поиграть, а только раскачивать на руках из стороны в сторону, школа, в которую он ходил уже пятый год, и дом с небольшим садом, по которому обожал носиться Барт.       Потом настали странные времена. И из жизни Берти стали исчезать привычные вещи. Сначала исчезла отцовская работа. Ну, на месте отца Берти тоже не смог бы работать, если перед твоим бюро стоит верзила в коричневой униформе. Потом исчезла школа. Вернее, из неё исчез Берти. Теперь ему было предписано учиться исключительно в еврейской школе.       Друзей в новой школе особо не находилось. Конечно, Берти мог бы показать парочку своих ловкачеств и, возможно, завоевать популярность среди новых одноклассников. Но, как оказалось, отец, закрыв бюро, работал в этой же школе учителем геометрии. В общем, Берти притих. Потом пропал дом в Грюневальде, и они перебрались в маленькую квартирку в Веддинге. Единственный плюс — что в школу теперь не приходилось ездить. Вернее — ходить долгие километры. Ведь пользоваться общественным транспортом ему теперь было запрещено.       Барт и Берти затосковали. Барт подолгу лежал на подоконнике, и Берти мечтал лечь рядом, зарыться носом в остро пахнущую собачью шерсть и безучастно смотреть в окно. Но вместо этого приходилось бегать по магазинам, в которых им ещё было разрешено что-то покупать.       Постепенно из дома исчезли мамины украшения, отцовская коллекция запонок, патефон. Из двенадцати стульев осталось только четыре, а потом эти четыре превратились в табуретки. Барт отощал, и Берти решил, что в сумерках Барта можно выпускать одного на улицу — поохотиться на уличных голубей и порыться в арийских мусорках. Вдруг ему повезёт убить голубя или найти колбасные обрезки, выкинутые нерадивой хозяйкой.       Барт продолжал оставаться таким же тощим, но перестал жалобно подвывать, когда семья садилась вместе есть свой скудный ужин. Берти справедливо предположил, что собака, если и не наедается досыта, то хотя бы не голодает. В те дни, когда не удавалось купить хоть что-то, Берти смотрел на Барта с некоторой обидой. В тот момент он думал, что собака могла бы быть чуть благодарнее и делиться с ним найденными объедками.       В августе жизнь Берти покинули мама и Агата. Сильный летний дождь застал их в хвосте длинной очереди в аргентинское посольство. Они ещё пытались уехать, получив визу хоть куда-то. Оттого мама с маленькой Агатой на руках побоялась оставить очередь и потерять в ней место. Зато пневмония была бесстрашна и забрала обеих. В маленькой душной квартире стало больше места, но новый простор никого не радовал — даже Барта.       К ноябрю стало ещё просторнее. Из квартиры исчезла последняя мебель. Самым последним исчез стол. Ту еду, которую удавалось добыть, можно было есть и сидя на табурете, подперев спиной стену.       Хрустальную ночь Берти и Барт провели на чердаке, зарывшись в кучу какого-то тряпья. Так велел отец. Наутро, спустившись с чердака, Берти обнаружил, что входная дверь исчезла вместе с отцом. Отец через три недели вернулся. Дверь не вернулась и была заменена старой плюшевой портьерой. Кому нужны портьеры на окнах, когда и окон нет. Их побили в ту ночь. Пришлось заколотить досками. Берти уже ничего не удивляло и не трогало.       Школу пришлось оставить. Четвёртый месяц он работал в цехе, где производили дешёвый стиральный порошок. Однообразная тяжёлая работа притупляла и мысли, и голод. Настолько, что Берти не сразу понял, когда отец протянул ему извещение о том, что отныне евреям воспрещается держать домашних животных. Все принадлежащие евреям домашние животные будут усыплены либо конфискованы. Барта конфисковали. Пёс сопротивлялся, угрожающе рычал, поднимая верхнюю губу и демонстрируя желтоватые, ещё крепкие клыки для устрашения. Берти испугался, что Барта пристрелят, и грубо приказал ему уходить, добавив, что не хочет больше его видеть. Тот полный недоумения и отчаяния взгляд преданного друга Берти так и не смог забыть.       Потом забрали и Берти с отцом. В товарном вагоне отправили на восток, где последовательно лишили — сначала чемодана с последними пожитками, а потом и имени, выдав вместо него татуировку с номером. Через два месяца отец лишился жизни и тела. А Берти выжил. То ли потому, что ему было всё равно, то ли потому, что короткими ночами во сне к нему приходил Барт, и они играли в сухих листьях опавшей листвы — там, в другой жизни, в маленьком саду берлинского района Грюневальд. *** С полуночи до четырёх утра Лизенштрассе пустела — почти как и весь Веддинг. Поэтому никто не обратил внимания на старика, стоящего на коленях с тусклым налобным фонариком. В руках у него был штихель¹ , и он старательно вырезал что-то на латунной табличке камня преткновения² . Спустя час он закончил и растворился в темноте, будто и не было. Жителям Лизенштрассе было не до этих новомодных камней преткновения. Никто не останавливался и не рассматривал их. Два булыжника, покрытых латунной пластинкой. На одной было написано: Hier wohnte Adam Kalman Geb. 1901 Deportiert März 1943 Auschwitz Ermordet Hier wohnte Albert Kalman Geb. 1925 Deportiert März 1943 Auschwitz Überlebt und Bart.