Часть 1

      Когда на плечи опускается тяжёлая форменная куртка размером больше собственной, и полы её плотно запахиваются спереди с настойчивой подачи, прикорнувшая Рене от неожиданности вздрагивает и вскидывается, едва не врезаясь макушкой в склонившегося над ней Гергера.       Понимание происходящего доходит до неё с трудом, вспомнить, как её занесло туда, куда занесло, сходу не получается, но сообразить и выдать что-то более-менее связное впереди всех расспросов — выходит.       — Ты здесь зачем? Ночь же. — растерянно и несколько сонно брякает Рене, оглядываясь за спину и цепляясь неожиданно озябшими пальцами за заботливо предложенную куртку.       — Вот именно — ночь. — сухо констатирует Гергер, обходя скамейку и присаживаясь рядом. — Не мне отвечать на твои вопросы.       Размытое пятно перед глазами в сумраке хмурится обеспокоенно, отчего-то очаровывая пьяную дрёмой Рене и заставляя её дрогнуть в тени улыбки бессознательной, но чувство этой лёгкости отпускает также мгновенно, как и появилось секундой ранее — прохлада начинает бодрить дурное сознание, возвращать к тревожной реальности, от которой она старательно укрывалась под пологами ночного неба Троста.       — Не смогла уснуть. — неопределенно качает головой, вжимаясь в куртку. Вроде недавно стиранная, но всё равно тянула ароматом знакомым и щемящим. — Подумала, голову проветрю и полегче станет, но ничего больше дремоты выхватить не получилось.       — И куковала бы ты тут в своей дремоте до утра? Где тебя потом откачивать с воспалением лёгких и застуженными почками?       — Эй, ну не драматизируй. — Рене поджимает губы и вместо оправданий своего поведения приваливается к чужому боку теснее, примыкает щекой ближе, выдерживает молчание — потерянное.       И Гергер молчание это разделяет, чувствуя, что что-то мучает её беспощадно. Рядом шевелится аккуратно, вытаскивая из-под Рене руку и приобнимая за плечи.       — Снова кошмары? — предположение высказывается настолько безошибочно, что Рене на него реагирует нервным смешком несдержанно.       — После Утгарда спать невозможно, сам знаешь. — сил отрицать очевидное не находится. — Я закрываю глаза — и их будто бы моментально заливает кровью. Горячей, липкой, моей. Я так и не рассталась с тех пор с чувством неминуемой смерти. Словно я не должна была выжить вообще.       Она поджимает губы, заламывает пальцы. Теряет ровность дыхания, сбиваемая одним лишь воспоминанием о тех ужасах, которые ей видятся снова и снова; тех, в которых она падает замертво, отдавая себя долгу; разменивая свою жизнь — на другие, в её глазах — совсем детские.       Ведь так и нужно. Так и до́лжно.       — И среди всех мест штаба ты пошла морозить себя именно на улицу? — на корне языка определенно ещё осталось мягкое напутствие для её дурости, но оно проглатывается, а тёплые его губы утыкаются в макушку, продолжая бессвязно причитать по женской глупости. Не вслушивающаяся в белый шум Рене начинает растекаться подле бока бесформенной лужей, думая, что и правда стоило заглянуть к Гергеру.       Думая. Не озвучивая.       — Я справлюсь сама. — она пихается под рёбра в привычном своём жесте, но пресекается с пол-оборота: свободная рука Гергера перехватывает её руки — холодные и пронятые тремором недосыпа и переживаний.       — Ты не должна справляться сама. — не вопрос, не предложение, но настойчивое утверждение.       Было бы в Рене больше пороха, она бы ещё и куснулась через сдавленный хохот, но в Рене погорело всё до последней капли, оттого и сопротивляться словам этим стремлений не находится, только смирение и вздох до того тяжёлый, что сердце, отбивающее ритм под самым её ухом, пропускает удар.       — Лечь сегодня с тобой?       — Фантазёр. Кровать в казарме одноместная, ты это себе как представляешь?       — Отговорки. — словно со знанием дела отфыркивается Гергер. — В тесноте да не в обиде. Заодно прозябшая тушка твоя согреется. Я горячий как печка.       — И наглый, как десятилетка. — но Рене идее предложенной вслух не противится: простирает руки, ухватывается за Гергера крепче и тычется слепо носом куда-то ему подмышку, скрываясь от той крови и боли, что во сне заливали ей глаза.