Часть 2. Вишня всё ещё цветёт

Весна в Конохе пришла раньше обычного. Лепестки падали с деревьев, как снег — беззвучно, красиво. Сакура стояла у порога, когда увидела его. Саске. Он не изменился. Только стал тише. Спокойнее. Чужим, но не неприятным. — Ты давно не приходил, — сказала она. Он кивнул. — Хотел увидеть Сараду. И... тебя. Они прошли на задний двор, туда, где Хошино возился в песке, строя «больницу из листьев». — Это твой сын? — Саске смотрел, не приближаясь. — Да. Его зовут Хошино. Ему три. Любит салат и не любит громкие голоса. — Похож на тебя. Сакура улыбнулась: — Я надеюсь. Особенно в упрямстве. Они помолчали. Ни угрызений, ни обвинений. Только двое взрослых, прошедших слишком многое. — Спасибо, — вдруг сказал Саске. — За Сараду. Сакура кивнула. — Она — моя дочь. И это не требует благодарности. Он посмотрел на неё, как будто впервые за долгое время видел по-настоящему. Она стояла уверенно, не прячась, не стремясь быть услышанной. Просто была. Сильная. Укоренённая. Целая. «Мама» Сараде исполнилось десять, когда она впервые сказала это слово. Не в шутку. Не между прочим. Не по привычке. Это был вечер. Дождь. Сакура нашла её на крыше больницы, укрытую только капюшоном. — Что случилось? — мягко. — Я злюсь. Я всё время злюсь, и даже не знаю, на кого. На отца? На Карин? На себя? — Сарада вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Но я не злюсь на тебя. Никогда не злилась. Сакура молчала. Сарада обернулась. — Мама… можно я так буду тебя звать? Сакура подошла ближе, обняла крепко. — Всегда. Хошино нашёл свою первую чакру в цветке. Он тронул увядшую ромашку, и лепестки стали жить. Сакура посмотрела внимательно. — Ты чувствуешь, как она «дышит»? — Да, — серьёзно кивнул мальчик. — Она говорит, что хочет жить. Он начал учиться раньше, чем Сарада, или даже я. Его чуткость к жизни поражала. Хошино был тихим ребёнком. Он редко плакал, почти не капризничал, но в его взгляде с самого начала было что-то… взрослое. Как будто он уже знал, как устроен мир. Как будто пришёл сюда не учиться — а вспоминать. Сакура это замечала. Молчала. Любила. Он не смотрел на мир, как трёхлетний мальчик. Он наблюдал. Он ждал. Иногда она ловила его взгляд, и в её груди что-то дрожало — как будто кто-то из прошлого коснулся её пальцев. Но она не спрашивала. Она учила его складывать пальцы в печати, но мягко, в шутку. Просто игра. Он быстро запоминал. Когда она показывала, как снимается жар — он повторял за ней с удивительной точностью. — Ты умница, Хошино, — говорила она, укладывая его волосы за ушко. — Но не забывай быть ребёнком. Он молчал, кивал. И только в полусне, прижавшись к её груди, он позволял себе быть тем, кем она его знала — её сыном. Она не знала, кем он был прежде. Может, и не хотела знать. Он — её. И этого было достаточно. И Сакура снова улыбалась — нежно, сдержанно. Пусть он будет тем, кто не ломает, а собирает. Утро в доме начиналось с запаха тостов и голосов: — Мама, где моя футболка? — Сарада, ты не брала мой свиток?! — Кто раскидал бинты по кухне?! Сакура пила чай и смотрела на них — своего мужа, спешащего на лекции, Сараду с вечно набитым рюкзаком, Хошино с растрёпанными волосами. Были миссии, пациенты, тревоги. Были встречи со старыми друзьями, учебные классы, редкие письма от Саске и встречи с Наруто, визит Какаши. Но всё это было частью одного — жизни. Не идеальной. Не легендарной. Но по-настоящему своей.