Часть 4 «Память тела»

“Tears Dry on Their Own” — Amy Winehouse

Pov Chris: Я проснулся от толчка. Сначала не понял, что происходит — сон ещё держал меня в своих мягких объятиях. Но потом раздался голос. Пронзительный, визжащий, раздражающий до глубины души. — Посмотри, что мы натворили! — крикнула она прямо мне в ухо, будто играла какую-то дурацкую сцену из дешёвой драмы. Я моргнул. Пытался сосредоточиться. Посмотрел на неё. Никки. Но не та Никки, которую я помнил ночью. Та была… другой. Мягкой, почти прозрачной. Слова текли у неё из губ, как тихая музыка, запах вишни витал в воздухе — тонкий, нежный, как воспоминание о лете. А сейчас… Запаха не было. Вообще. Только резкий, приторный аромат каких-то сладких, химозных цветов. Неприятный. Почти удушающий. Я вцепился в простыню — да, там остался след вишни. Едва уловимый, как призрак. Но здесь, рядом, рядом с ней — ничего настоящего. Только раздражение. Я взглянул на неё снова. Лицо стервы. Самодовольной, раздражённой, чужой. В её глазах не было ничего, кроме игры. Фальши. Я чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ночь была с одной женщиной — утро с другой. И эта передо мной… я даже не знал, кто она такая. Только тело — не душа. Только маска. — Блять… — выдохнул я себе под нос, стараясь, чтобы она не услышала. Я не мог быть с ней. Не мог даже смотреть. Мне казалось, что я сделал ошибку. Что я оказался в ловушке. Я снова подумал о ней — о той, что была со мной ночью. С голосом вишни, с кожей, пахнущей летом. Она была настоящей. Искренней. А это… это было утро обмана. Это была та Никки которую я знал перед этой восхитительной ночью.

“Back to December” — Taylor Swift.

16.03.2018 Pov Eva: Я бежала по коридору, запыханная, с книжками прижатым к груди, телефон прижат к уху. Сердце колотилось не только от спешки — оно колотилось от радости. От облегчения. От чуда, которое наконец свершилось. — Я опаздываю на занятия, но хочу, чтобы ты знала, я всё уладила, — сказала я в трубку, чуть улыбаясь сквозь слёзы. Мама была на другом конце, и я знала, что она ждала этого звонка так же сильно, как я. — Ты получишь почку, которая тебе нужна! — выдохнула я, и в этот момент остановилась у двери в аудиторию. На секунду весь мир замер. С другой стороны трубки — пауза. А потом я услышала её голос. Он дрожал. — Я не могу в это поверить! — В этих словах — страх, надежда, любовь. Всё сразу. Мама, такая сильная, вдруг снова стала моей девочкой. Моим светом. — Как? — прошептала она, и я прижала телефон ближе, как будто могла обнять её через голос. — Семья Дженкинсов…— начала я, но она перебила. Её голос стал мягким, но твёрдым. — О, конечно. — И потом с такой теплотой, что у меня защипало глаза: — Дженкинсы такие добрые к нам, не так ли? Я застыла у двери класса, сердце колотилось не от радости, а от внезапной боли, что резанула меня изнутри. Мамины слова эхом отозвались в голове, но вместо счастья — на глаза навернулись слёзы. Воспоминание вспыхнуло, как ожог. Flashback Мама всю жизнь работала горничной в доме Дженкинсов. С самого моего детства. Я росла в их тени, как сорняк под мраморной лестницей. — Анна-Марит, мусор на кухне! — голос мисс Дженкинс, холодный и звенящий, как звон бокала. — Нужно вынести, — добавляла она. Она врывается в комнату, как буря, проверяя мебель на пыль, хватаясь за каждый сантиметр, будто искала повод. А потом… я чувствую это до сих пор. Она подошла ко мне. Холодные пальцы вцепились в мои волосы. Я не успела даже ахнуть, как моя голова с грохотом ударилась о стол. — Ты глупая? — засмеялась она, наслаждаясь унижением.— Посмотри, как небрежно ты работаешь! — прошипела, прижимая моё лицо к дереву. Они издевались надо мной. Тонко. Холодно. Без следов. Мама не знала. Не догадывалась. И если бы узнала… её бы это убило. Воспоминание исчезло так же резко, как и появилось. — Конечно, — прошептала я в трубку. Голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. — Всё благодаря Дженкинсам и их… удивительной щедрости. Слова застревали в горле, как горький дым. Но я не могла сказать правду. Не могла отнять у мамы надежду. — Я очень тебя люблю, мам. Сильно. Скучаю, — сказала я быстро, прежде чем успела сорваться. Нажала «завершить звонок», будто выдернула шнур из сердца. Сделала вдох, один, второй, чтобы не расплакаться, и прошла в класс. Увидела Нуру — мою радость, мою правду. Молча села рядом, прижала плечо к её плечу и впервые за утро почувствовала, что ещё держусь. Ещё дышу. Нура взглянула на меня, как всегда — чутко, с лёгкой улыбкой, которой пыталась меня вытянуть из тени. — У нас будет новый преподаватель, — сказала она тихо, почти заговорщицки, наклоняясь ко мне. — Кто бы ни пришёл на замену — это большая шишка, — добавила с приподнятой бровью, как будто хотела подлить немного сплетен в моё утро. Я подняла взгляд. — Интересно, кого они выбрали? — ответила я, и впервые за последние часы во мне мелькнул искренний интерес. Старый профессор… он был как фон — всегда где-то здесь, но ни на миг не цеплял. Только читал из книги и даже не смотрел на нас. Ни огня, ни желания учить. Я уже открыла тетрадь, как в аудитории стало чуть тише. Кто-то вошёл. Я почувствовала это, прежде чем увидела. Я сжала край стола. Мир снова закрутился — только теперь вокруг него. И тогда я почувствовала это. Раньше, чем его голос. Раньше, чем он обернулся. Запах. Тот самый — мускатный орех и кофе. Тёплый, терпкий, до боли знакомый. Он окутал меня, как воспоминание, как прикосновение его ладони к моей коже. Я знала. Я не могла ошибиться. Это был он. Кристофер Шистад — новый преподаватель. И мужчина, чьё дыхание ещё шепчет у меня в ушах по ночам. В идеально сидящем костюме, уверенный, спокойный, будто вырезанный из другого мира. Его шаги звучали чётко, отмеренно. Ни одна складка, ни одно движение — ничего лишнего. Я не дышала. Он подошёл к кафедре, положил на неё ноутбук и поднял глаза. Скользнул по рядам, спокойно, профессионально. Но я видела, как в ту долю секунды его взгляд всё же задержался. Не выдал себя. Но я почувствовала. Лёгкое напряжение в его челюсти. Быстрый вдох. Что-то щёлкнуло внутри него. Узнавание. Но… не моего имени. Не моей сути. Моей внешности. Моего лица. Он знал только Никки. Ту, чьё имя я слышала шепотом той ночью. Ту, чьё тело он, возможно, вспоминает. Но не меня. Я опустила взгляд. Села плотнее к Нуре, как будто её плечо могло меня защитить. Сделала глубокий вдох. Запах мускатного ореха и кофе всё ещё витал в воздухе. Но теперь он принадлежал не просто мужчине, которого я помнила. А преподавателю. Тому, кто не должен знать, кем я была той ночью. Я просто Ева. Студентка. Незаметная. Тихая. Та, чьё сердце сжимается от правды, которую никто не должен узнать.

“Love Me Like You Do” — Ellie Goulding.

Pov Chris: — Я Кристофер Шистад, — произнёс я, давая голосу быть твёрдым, тяжёлым, как сталь, как имя, которое привыкло звучать на заголовках деловых журналов. Класс замер. А я… замер тоже. Но по другой причине. Я увидел её. Первый ряд, чуть наклонившись вперёд. Волосы — тёплое золото с оттенком меди. Лицо — как будто нарисованное в момент между вдохом и тишиной. А губы… приоткрытые, мягкие, словно сказали что-то беззвучно. Сердце в груди будто сбилось с ритма. Не потому, что она красива. Потому что знакома. Слишком знакома. До боли. До воспоминаний. Та шея. Тот изгиб спины. Те губы. Чёрт. Эти губы. Внизу живота мгновенно становится тесно. Как током бьёт. Моя кровь знает её. Тело помнит её. Но разум орёт: ты не знаешь её. — Генералы-детектор «Shistad Industries…» — говорю дальше, чтобы не выдать себя. Чтобы не сорваться. Чтобы не схватить её за волосы и не спросить, «Ты была ТА САМАЯ! Что два дня назад отдала мне свою невинность. Хрупкая, чуть дрожащая в темноте. Молча принимала каждое моё движение, пока я не сорвался, не вбил пальцы в её бедра, не застонал в её ухо её имя, кончал в ней так, будто это была последняя женщина на земле. А кто тогда, чёрт возьми, Никки?» Она вся напряжена. Смотрит вниз, не дышит. Я вижу, как её бёдра под партой сжаты. Она помнит. — Самый молодой миллиардер в Норвегии… — швыряю в зал, но весь зал для меня — пустой. Всё моё тело уже помнит её. Как она дрожала. Как я держал её за талию, боясь сломать. Как она царапала мне спину, и только теперь я понимаю — тогда она была собой. Не той утренней, фальшивой, грубой… Настоящей. Молчащей. Чистой. — Меня пригласили преподавать в этом классе сегодня. Ведь зачем учиться у профессора, если можно учиться у настоящего бизнесмена? Кто-то смеётся. Кто-то кивает. А она — не двигается. Я иду к ней. Неосознанно. Встаю у парты. Её глаза поднимаются — и всё. Становится ясно. Это была она. Не Никки. Она. Эта. Рядом. Я вижу в её взгляде страх. И что-то ещё. Вину? Желание? Ты боялась, что я узнаю? Или надеялась? Я хочу сорвать с неё этот образ хорошей девочки. Прижать к доске. Напомнить ей, как я стонал ей в шею, как она просила, чтобы я не останавливался, как впервые отдалась мне и телом и душой, как кончала на мне сжимая меня внутри себя. Но я держусь. Я Шистад. Миллиардер. Преподаватель. Профессионал. Пока что.