Глава 1. Разбитый механизм

      Тусклый свет магических фонарей мерцал, отбрасывая на стены министерского туалета зыбкие, дрожащие тени. Казалось, само помещение затаило дыхание, превратившись в замкнутую камеру ожидания перед приговором. Воздух был плотным, почти вязким.       Гермиона стояла, мертвой хваткой вцепившись в мраморный край раковины. Её пальцы побелели, костяшки проступили резко и остро под натянутой кожей. Она не чувствовала их, не чувствовала магии, только звенящую пустоту на кончиках пальцев.       Раньше она ощущала магию всегда — лёгкая вибрация, едва уловимое тепло — были с ней всю ее осознанную жизнь. Теперь её руки были тяжелы, словно кто-то наполнил кости свинцом.       В зеркале перед ней отражалось лицо, которого она не узнавала. Тени под глазами легли глубокими сине-фиолетовыми полумесяцами — отметины ночей, в которые сон приходил слишком поздно. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, вискам — местам, где обычно пульсирует ясность мысли. Но не сегодня. Губы сжались в тонкую линию, и в этом молчании читалось бессилие.       Каждый вдох давался с трудом, каждая вспышка боли в груди отзывалась скрипом в сознании, как будто всё её существо — плоть, разум, душа — превратилось в механизм, забытый в песчаной буре.       Три проваленных миссии. Подряд.       Первая казалась пустяком. Незначительный промах в допросе, крошечная трещина в безупречной броне её репутации.       Вторая — магический артефакт. Древний, непредсказуемый. Она была уверена, что справится. Руки дрожали от боли ещё два дня.       А третья…       Она сглотнула, с усилием прогоняя горький ком.       Последняя миссия разбилась вдребезги, как стеклянный шар, брошенный на каменный пол. «Протего» — заклинание, которое она могла произнести не задумываясь — застревало где-то в груди, будто её магия заросла колючками изнутри.       Она сжала веки, пытаясь загнать обратно жгучую влагу, подступающую к глазам.       Магия не исчезла. Нет, она была здесь — но словно отгороженная невидимой стеной, сделав каждое заклинание мучительным усилием. Трансфигурация требовала тройной сосредоточенности, зелья выходили то слишком жидкими, то густыми, а простой «Люмос» теперь зажигался с опозданием, будто её внутренний огонь угасал.       — Десять минут до выхода, мисс Грейнджер.       Голос Робертса прорезал тишину, сухой, отточенный и вежливый. Слишком вежливый. В нём не было ни капли снисхождения — только невысказанное: «Ещё один промах и ты свободна.»        «Свободна», — подумала Гермиона, и уголки её губ дрогнули в искажённой пародии на улыбку. Слово, которое раньше значило надежду, теперь звучало как приговор.       Внезапная ярость вспыхнула в груди, горячая и неконтролируемая. Гермиона резко схватила пробирку с зельем — неудавшимся, мутным, бесполезным, как все в последнее время, — и со всей силы швырнула её в зеркало.       Оно не разбилось. Зачарованное министерское зеркало было сильнее её гнева. Но зелье — густое, как смола, — с хлюпающим звуком расползлось по поверхности, затягивая её отражение вязкими, медленными потёками. Искажённое изображение дрожало, распадалось на части, и в этих осколках она увидела себя — измождённую, напуганную, с глазами, в которых плескался страх.       — Что со мной происходит?       Шёпот сорвался с губ, повис в воздухе и растворился. В ответ была только звенящая тишина.