Часть 1

— Впредь обращайтесь ко мне, как подобает, — строго сказал Николай Романов, недовольный поведением поэта, которому всю ночь снились всякие известные русские бунтовщики, и вот он решил повторить. То одно хамство скажет, то другой бестактностью подшлифует. — И хорошо, что я не учился в вашем лицее… — он сделал паузу, пытаясь сдержаться, уселся на диван и взял бокал красного вина. — А как подобает? — выпалил Александр Пушкин, которому на самом деле этой ночью снились декабристы. Один декабрист, если быть точнее. — Месье тюремщик? Месье надзиратель? Месье… как бы вас назвать еще поделикатней? Лицо императора мгновенно вытянулось. — Пушкин, это что такое? Где вы этого набрались, Пушкин? — Пока вы не считаетесь со мной, я несогласен! — заявил Александр. — Я понял ваши ценности, можно даже записать. Обещали мне свободу… — Пушкин! — царь медленно повернулся к поэту, несмотря на праведное возмущение, до последнего надеясь, что тот одумается. — Но ваш цензор сует нос в мою тетрадь! — отчеканил тот. Еще добрые глаза Николая резко потемнели. Все было плохо. Очень. Но рядом не оказалось никого, кто сказал бы «Саша, хватит!». Александр Сергеевич, словно вдохновленный ночными видениями, продолжал наступать, совсем забыв о своих положении, возрасте и, самое главное, о расположении духа своего собеседника. — Свобода мысли — это святое! Никто не смеет диктовать, что писать и о чем говорить! Николай Павлович тяжело вздохнул, поставил бокал на столик и, сохраняя достоинство, произнес голосом, в котором слышался звон металла и ярости: — Поэзия должна служить государству, а не разрушать его! Тут Александр Сергеевич, слегка покраснев от собственной смелости, вспомнил о судьбах своих друзей-декабристов, но тут же подбодрился мыслью о том, что великие идеи требуют жертв. — Да кому нужны ваши лозунги о величии государства, когда цензоры запрещают даже самые безобидные строки?! Почему, Николай Павлович?! Император внимательно посмотрел на Пушкина, словно впервые замечая, какой пылкий характер у его знаменитого подданного. Затем тихо произнес: — Кажется, вы очень сильно соскучились по вашему другу. Я понимаю. Возможно, вам не хватает путешествий. — Конечно, не хватает! — кивнул Пушкин. — Не успел приехать в Петербург, а из него уже не хотят выпускать. — И как вы смотрите на сибирские леса? — хмыкнул Николай. — Настолько богатая природа… Это пойдет на пользу и вам, и вашей поэзии. Пушкин задумался всего лишь секунду, вспоминая свой опыт поездок по империи, да и вообще привычку царей решать проблемы ссылкой, однако почувствовал, что сегодня разговор идет к закономерному финалу. Но замолчать все-таки уже не мог. — Нет, — сообщил он, глядя в глаза государю. — Уверен, что не пойдет. Вместо ответа Николай окинул поэта оценивающим взглядом — от макушки до пят, и с величины его роста для Александра это стало унизительно. Потом громко произнес: — Бенкендорф! — Ой… — Александр побледнел и обернулся навстречу тяжелым шагам за своей спиной. — Александр Христофорович… Здравствуйте… Он был бы рад успокоиться и извиниться. Только слова царя Николая не дали ему и шанса. — Бенкендорф, заберите это солнце русской поэзии, — велел он, кивнув в сторону Пушкина, — куда-нибудь в сторону третьего отделения. Расскажите ему, как следует разговаривать с государем. И дополнительно назначьте наказание. Не слишком строгое, но… — Да, конечно, — кивнул бесстрастно цензор, хотя в голубом взгляде, направленном на Александра, ясно читалась мысль, что из третьего отделения поэт выйдет в лучшем случае дня через три. И то, если будет вымаливать прощение на коленях, а не носиться по его столам и цитировать свои вирши. — Пойдемте, Пушкин. Но как только на плечо Александра Сергеевича легла тяжелая рука, он глубоко вздохнул и промолвил четким, спокойным голосом: — Благодарю за предложение, но вынужденно откажусь… Царь и граф молча переглянулись. — Да и чему нас может научить какой-то трус? — продолжал Пушкин, радуясь, что не видит сейчас каменного лица Бенкендорфа. — Который очень поздно по ночам, устав, обнимает не жену, а полицейский устав… Александр Христофорович промолчал и крепко, до хруста сжал плечо поэта. Задорный голос тут же резко прервался, вместо него с уст вольнодумца слетел болезненный вздох. И тогда тонкие губы графа тронула довольная улыбка. — Успокоились? — спросил он мягко, почти ласково. — Наверное… — Тогда пойдемте со мной, — и Бенкендорф подтолкнул поэта к выходу из палатки. — Да, — снова завелся Пушкин, — легко, конечно, выйти победителем, когда поддакиваешь человеку в кителе. Заткнуть меня? Неудивительно! Делайте, что хотите вы! Граф лишь едва заметно усмехнулся, позволяя себе насладиться моментом полной власти над непокорным поэтом. — Мы идем не куда-нибудь, Александр Сергеевич, — тихо произнес Бенкендорф, — мы отправляемся туда, где ваши острые перья останутся праздными. Поэт попытался вырваться, но крепкая хватка графа не дрогнула. Пушкин почувствовал, как холодный ветер пробежал по спине предчувствием чего-то страшного и неизбежного. — Вы прекрасно знаете, что в моей душе нет страха перед вами, — бросил он, стараясь сохранить остатки достоинства. — Но разве вы способны понять искусство свободы? — Свобода, говорите? — ответил граф, останавливаясь на мгновение. — Ах, какая роскошь… Я давно понял, что свобода мысли — опасная штука, особенно в руках человека вашего таланта. Пушкин замер, осознавая всю серьезность ситуации. Здесь, среди ночи, вдали от привычного мира, поэт впервые ощутил настоящий страх — за себя, а за свою свободу творить, говорить правду, оставаться самим собой. Запоздало наступил страх за семью. — Люди нуждаются в творчестве и поэзии! — выпалил Пушкин, не замечая явного неудовольствия Романова. — Их усталые души сражаются с… как вы там любите говорить… сумбуром мирозданья! И они оба гневно воззрились друг на друга, сверкая глазами. — Простите, господа, — прохладным тоном проговорил царь, — я вам не мешаю? — Мешаете! — стройным хором рявкнули Пушкин и Бенкендорф, не переставая пронзать друг друга взглядами. Повисла глухая, тяжелая, страшная тишина. Романов негромко кашлянул и посмотрел на главу жандармов настолько выразительно, что тот мгновенно побелел и притих. Ладонь на плече Пушкина чуть ослабла. — Идемте, — граф поспешил вытолкать поэта из палатки. — Видите, что вы натворили? Теперь я вынужден быть запертым в карцер вместе с вами.