Часть 1

– Покайся, – звенело монотонным скрежетом, разрывая мягкий, плывущий, беспомощный мозг. – Покайся, грешник. Нечесаные уже третью неделю лохмы облепили его лицо сальными прядями, слипаясь на концах и у самых корней волос, мерзко щекоча спину и загривок. Одежду на нём меняли пять дней назад, поэтому грубый нагадзюбан испачкаться толком не успел. Да и как ему успеть – брат-близнец Токи Сенджу, имени которого он не помнил, не давал ему ни выломать решётки своей темницы, ни снять печати Узумаки, сковывающие его чакру. Очнувшись, он уже был в них, закованный и опустошённый, умело лишённый всех своих сил – до кучи, ему ещё казалось, что он ослеп и в этот конкретный раз точно навсегда. Это была точно работа госпожи Мито, которая, разумеется, ни разу за все три недели не появилась перед его клеткой. Госпожа Мито вообще его терпеть не могла, даже и когда ещё не случалось ни охлаждения отношений глав двух великих кланов, ни самого предательства. Рыжая колдунья с северного острова отступников и мастеров печатей, холодная, как ледяная глыба и заносчивая, как мать самого императора, не желала яшкаться с таким отребьем и преступником, как он. Разумеется, со смехом думал он, ей ничего не стоило охомутать самого завидного жениха страны Огня, хотя, конечно, самой лучшей парой для неё был злобный младший брат этого самого завидного жениха, по скромному мнению уже названного отребья и преступника. – Покайся, грешник. Рыжая хитрая лисица и белобрысый ублюдок, которого иные Учиха сравнивали с бешеным волком или тигром. Вот бы она, эта благонравная и высокородная, всё-таки изменила дражайшему супругу с его же родным братом… Посмотреть бы на их «обмен любезностями» тогда: какая бы восхитительная сцена вышла, м-м-м! Не жизнь, а именины сердца! Ублюдок Хаширама держал его, как настоящего иностранного пленника, под землей – здесь находился один из многочисленных потайных лазов, ведущих в комнаты и коридоры, созданные специально для любимого братца и его исследований. Тот, конечно же, не упустил возможности обустроить здесь натуральную темницу, буквально каменный мешок, который стал его новым пристанищем после позорного проигрыша и срыва всех планов. Это ж надо было попасться на удочку этого белобрысого выблядка! Он всегда знал, что гадёныш Тобирама на такое способен, но был уверен, что в этот раз тот не сможет разрушить так тщательно выстроенные планы. Обмануть Изанаги! Да как вообще такое возможно!? Здесь тоже закономерно виднелись ледяные аквамариновые глаза на точёном женском личике с бесстрастной улыбкой, умелые пальцы, рисующие каллиграфически точные кандзи, и огромный, бесконечный ток прохладной чакры, хорошо контролируемой и покорной воле своего прекрасного владельца. Находясь в забытье, в первый день после того, как Сенджу отволокли его обратно в Коноху, ему всё чудились рыжие всполохи, прохладная, концентрированная, всеобъемлющая, на манер скотины Хаширамы, чакра и тяжеленная золотая заколка с нефритовым набалдашником. Этой самой заколкой ему тыкали куда-то вглубь мозга, разжижая все внутренности в кашу и прокручивая в тысячный и тысячный раз уже случившиеся события, позорный проигрыш и бесконечную боль. Это украшение запомнилось ему благодаря богатому туалету госпожи Мито в дни празднования – за три дня она сменила более двадцати нарядов. На свадьбе же её шикарную, густую гриву жгучих локонов венчала эта самая золотая заколка с нефритовым набалдашником в виде дракона. Теперь тупая боль в висках и в глубине головы отдавалась прямыми и безжалостными тычками такой дорогущей безделушки. А вдруг, всё-таки не привиделось? С заблокированной чакрой никак нельзя было согреться, полностью излечиться тоже не было никакой возможности, словно он всё ещё был при смерти. Грудная клетка болела каждый раз, стоило закашляться, а кашлял он чаще, чем дышал. Конечно, сволочь Хаширама метил ему прямо в сердце, и, если бы не своевременная помощь и обрыв всех его планов, гнить ему в той тёплой, влажной и мягкой весенней земле, среди буйных трав, пахучих цветов и густых кустов. Видать, знатно он этого дурака довёл, да уж. Хорошо, хоть зрение к нему всё-таки вернулось, а не то перспектива оказаться в петле становилась день ото дня всё соблазнительнее. Или лучше вскрыть брюшину коротким, но острым кусунгобу ? А как хорошо было лежать в нутре размытой, влажной почвы, обступающей со всех сторон, баюкающей в своей колыбели, до свершения Изанаги, которого так и не произошло… Теперь же влага, общая сырость, спёртый воздух и безумная слабость в теле, что только усиливала общее состояние разбитости, угнетали. Суставы ломило немилосердно, будто ему шёл не третий десяток, а сто сорок третий. Он до последнего верил, что сможет воплотить свой план в жизнь, обманет Коноху, клан, сами законы мироздания, собственную судьбу. И Хашираму Сенджу, конечно же, этого эгоистичного ублюдка. Как только он посмел отправить своего мерзопакостного братца шпионить за ним, да ещё и с самого начала!? С самого основания Конохи, если не раньше! Тварь! – Покайся, – раздалось невероятно унылым и зычным голосом, гудя прямо по барабанным перепонкам, вырывая пленника из пелены размышлений и воспоминаний. Голова вмиг стала чугунной, эхо нанесённых ранений и пережитой боли теперь раскалывало его голову надвое, пульсируя и будто бы насмехаясь над ним. Прикрыв глаза, он будто воочию увидел огромную золотую заколку с нефритовым набалдашником, которая продолжала наматывать его мозг тонкой полоской вокруг зелёного дракона, тупо и остервенело нанося удары изнутри. – Покайся, грешник. Тут же, стоило поднять веки, явилась ему и мерзкая рожа с алыми насечками и горящими же праведным гневом радужками злых глаз. – Никто не ищет тебя. Учиха сидят на привязи, а Хикаку, возглавляющий сейчас клан, присягнул на верность Хашираме лично, – леденели чужие ненавистные слова. – На коленях он просил о милости для Учиха, склонившись так сильно и так долго ожидая решения Хаширамы, что каждая кость в его теле захрустела, когда ему дозволили встать. Он расписался собственной кровью на клановых печатях – своей, слышишь меня, презренная тварь, – кровью на ваших ритуальных текстах. Стоило быть изначально уверенным, что ты так поступишь, анидзя был прав. Теперь мне даже жаль, что Изуна Учиха умерла. «– Это ты убил её. Ты – погибель моей сестры», – хотелось ему сказать, но он с трудом ворочал распухшим языком, поэтому только чуть шевельнул ссохшимися губами. Изуна, милая несчастная Изуна, воспитанная не с погремушкой в колыбели, но с изящным танто в ней же. Изуна, его прекрасная талантливая тонкокостная младшая сестра, последняя из семьи, оставшаяся в живых. Смелый воин, невероятно быстрый и умелый, религиозный, учтивый и преданный, заслоняющий своей спиной старшего брата, никогда не спящий и живущий исключительно интересами клана. Матушка мечтала, чтобы её дочки никогда не держали в руках оружия, но Изуна, единственно-оставшаяся, натянутая, что твоя тетива, поджарая и прозрачная, была лучшим мечником после него. Мечницей. Настоящим шиноби. Гордостью семьи. Её век оказался короток – всего двадцать лет. Сухая синеватая тонкая кожа мерещилась ему иногда, когда он смотрел на собственные руки при тусклом освещении, её пронзительные чёрные глаза смотрели на него из каждого угла в доме, её отрывистая, торопливая речь с мягким тембром слышалась ему из глоток сотен других Учих. Живых Учих. Сенджу, паскуды, постоянно говорили, дразнясь, что они все – как один человек. Бледные, чернявые и тощие. Сложно различать, говорили они со смехом, когда каждый обладает основными общими чертами. Изуна в его воспоминаниях всегда представала в неизменной тунике, доспехах, с катаной на перевес и лёгкой бледностью серьёзного лица – то было малокровие, от недоедания. Решительное выражение худенького личика, огромные чёрные глаза, небольшие ранки от огненных техник у кромки маленького рта и мозоли на ладонях, никогда не выпускающих катану. Хоронили её тоже с катаной, вложенной в обе руки. Обломанные ногтевые пластины, с запёкшейся кровью и землёй под ними, прижатые к смертельному ранению. Закатившие, помутневшие глаза великой силы, обрамлённые прямыми стрелами девичьих ресниц. Распоротая насквозь грудь, с кашей рёбер и вытекающими лёгкими. С густой, тёмной, практически чёрной кровью и органами, виднеющимися в смертельном ударе, от стали из рук Сенджу. «Не верь им, братец. Всё ложь». «Я ни в чём тебя не виню. Дай мне отдохнуть, а завтра мы отомстим им». Он судорожно вдохнул, приходя в себя вновь в знакомом каменном мешке, в вечном безмолвии. Отчего-то вдруг почудилось, как спёртый, пропахший сыростью воздух стал отдавать маслянистым ветивером. Будто Изуна, дорогая сестра, снова была с ним в одной комнате, заканчивая свои приготовления. Прямо за захоронениями Учих на тогдашней клановой территории росли целые заросли ветиверии, густой, гибкой и стремящейся изо всех сил к солнцу. Это было любимое благовоние Изуны, которым она пользовалась с десяти лет, когда прошла обряд инициации. Кто бы знал, что теперь она лежит рядом с любимым растением, безгласая и больше не видящая. Он ни за что бы не взял её сокровища, если бы не собственная слепота. Безумие, в котором он тогда метался, было сравнимо лишь с тем, что произошло между ними с Хаширамой во время боя. Изуна берегла свой шаринган пуще девичьей чести, даже пуще чести воина и правой руки клана Учиха. Её собственная гербовая печать, когда она стала главой разведчиков, его главным незаменимым помощником, содержала в себе кандзи «Воин» и символ распахнутого глаза с томоё. Зрение и секретные техники всегда значили для его клана намного больше, чем могли себе представить другие ниндзя, шиноби и самураи. Любой другой человек. Как сейчас он помнил: их клановый врач плотно завязал белую повязку поверх пустых тёмных глазниц, уже запавших и полых, гипнотизирующих больной, агонизирующий разум своей странностью. Он смотрел и, что самое страшное, не мог отвести своих новых глаз – глаз сестры – от её же лица. От исхудавшего, бледного серо-жёлтого, как плохая бумага, как поблёкший бинт, как мутная вода лица. Матушка в его воспоминаниях на похоронах казалась спящей, будто прикорнувшей у окна, как всегда бывало, когда она после полуночи ждала отца с собрания со старейшинами. Изуна же в гробу была совсем не похожа на спящую. Её окоченевшие руки сжимали любимую катану, скрытые до кистей чёрным саваном. Бескровные, почти синие губы были намертво запечатаны в тонкой длинной полосе, а лицо выше кончика носа и до линии роста волос было замотано в белоснежную повязку, на фоне которой её кожа теперь казалась странной изжелта-серой. Чёрные потускневшие волосы были заплетены в ритуальную причёску, которая только сильнее отделяла живую Изуну от Изуны мёртвой. «Не верь им, братец. Всё ложь». Разодетый в траурный балахон труп с клинком в кривых тощих руках не был его сестрой. А была ли у него когда-нибудь сестра? – Да, – тем временем глухо выдохнул он, возвращённый к реальности ледяным ушатом воды. – Повтори ещё раз, громче. Наверное, всё-таки нет. – Да. Я согрешил, теперь я понимаю и признаю. Куцая ухмылка, да легкая нервная дрожь острого подбородка, со слегка покачивающейся печатью-серьгой в правом ухе, будто наваждение, были ему ответом. Этот мужчина зашёл в клетку и грубо схватил его за плечи, не давая даже дернуться. Тело совсем не слушалось своего хозяина, больное и омерзительно податливое, ослабевшее от ран и болезни. Отточенными движениями тюремщик толкнул его в сторону выхода, крепко сжимая ткань нагадзюбана в области шеи, чтобы у пленника не получилось вырваться не при каких обстоятельствах. Кожа потом была в багровых бороздах, натёртая и ноющая. Только лишь он нахмурился и прищурился, чуть вытягиваясь в сторону, как брат-близнец Токи Сенджу приставил лезвие куная к его глотке. Следом же, пока он не успел даже вздохнуть, ему натянули мешок на голову и поволокли, как скотину, за грубый отворот холщовой ткани на шее. Колени он в итоге содрал в кровь об бесконечные ступеньки, ведя подсчёт каждой из них многострадальными суставами. Шея тоже горела от такого обращения – давно прошли те дни, когда такие ублюдки могли схватить его за глотку. Когда с него резко и без лишних церемоний сдёрнули мешок, желая заодно содрать и скальп, он сидел в почти такой же камере, однако теперь перед пожилым лысым мужчиной с загорелой, практически чёрной кожей. Его некогда яркие рыжие одежды выцвели, обёрнутые вокруг иссушённых, но жилистых рук и ног, а морщинистая физиономия была скорбно склонена к нему. Брата Токи Сенджу нигде не было видно. Вообще больше ничего не было видно. – Вы желаете покаяться? – спросил мужчина, очень похожий на монаха. – Я – служитель Рикудо Сеннина, и я послан к Вам, чтобы узнать о Ваших планах. Всё внутри кричало от отвращения, от удушливого смрада плетущихся интриг этого спектакля и затаённого страха того, что с ним сделают, если продолжат мучать дальше, без права выйти на волю, воссоединившись с родным кланом. Дышать будто бы вновь стало тяжелее прежнего, регенерация не работала от слова совсем, пелена перед глазами никуда не уходила, заставляя принять правила ненавистной игры этих упырей. Тёмные впадины глаз его Изуны укоряюще наблюдали из-за плеча этого старика. Колени его подогнулись под весом цепей, тянущих его искалеченные руки вниз. Он постарался откинуть грязную копну волос назад, чтобы мочь смотреть в лицо этому клоуну без утайки, которого прислали сюда ублюдки-Сенджу. Клоун смотрел на него едва ли не расфокусировано, словно решил медитировать. Это было очередное оскорбление, пренебрежение его персоной. Волосы, к слову, ровно не легли, одной прядью даже зацепившись за звенья цепи вокруг левой кисти и мерзко натягиваясь при каждом неловком движении. – Я согрешил, теперь я понимаю, – начал он севшим голосом, ломая свою гордость через колено. – Как только я мог так долго этого не видеть… Я хочу очиститься, хочу отпущения. Сам Индра, святой сын святого отца, явился ко мне, высоко подняв свой фонарь и его святое сияние… – Вы желаете покаяться? – ещё раз переспросил старик, бессовестно перебив его. Его мутные карие глаза смотрели будто сквозь него. – Покаявшись, я обрету свободу. – С Вами поступят сообразно грехам, – со скорбным лицом сообщил ему монах. Ему тут же захотелось рассмеяться в лицо этой «святой невинности», однако вовремя заболевшая поясница и покалывающая боль в области сердца отвлекла его от этой мысли. Если он и дальше здесь останется, то сгниёт заживо – раны ужасно на нём заживали, если вообще заживали, сознание туманилось день ото дня всё больше, а левый глаз видел хуже правого, болью сводя его с ума. Задержись он здесь ещё на неопределённый срок – а Хаширама, тварь этакая, умирать в ближайшее время не собирался, так же, как и его дражайший братец, а значит и выпускать его тоже, – и со здоровьем можно окончательно попрощаться. А то и с жизнью. – Да смилуются Боги, – руки его, нервно звякая звеньями цепей, сложились в кривом молитвенном жесте. Он был практически искренен. Грязная прядь волос метнулась с цепями к его лицу. – Я предал Хашираму, этого лживого ублюдка, я каюсь. – В самом ли деле вы раскаиваетесь? – Да, я каюсь, – серьёзно ответил он. – Солгать перед богами, перед Рикудо Сеннином – великое преступление. Вы это понимаете? – Смиренно понимаю, – выплюнул он в ответ на морализаторские речи монаха, не в силах держать себя в руках. Переведя дыхание и прикрыв глаза, уже спокойнее ответил: – Да, я предал. – В каждом поступке есть форма, истина и желание. В чём же ваша истина? – Я поступил скверно, – давил он из себя, заглядывая в глаза ушлому монаху, что всеми правдами стремился вывести его из равновесия. – Я признаю это и каюсь. – Другие предательства? – деловито спросил служитель, как только пленник достаточно долго сохранял молчание. – Нет. – Вы больше никого не предавали? – Нет. Монах внимательно посмотрел на него, и Мадара почувствовал, как тот пытается разглядеть в его полуслепых глазах отголоски великой силы иллюзий и гипноза. Его наверняка тоже пугали историями о проклятых силах их клана. Шаринган Учиха, да? Это было бы смешно, если бы он не сидел на коленях, скованный печатями, цепями, без сил и здоровья, действительно полуслепой и простуженный, вечно не то в ознобе, не то в лихорадке, с ещё недавно пробитой насквозь грудиной. Почти как у любимой сестры, которая погибла только потому, что он в тот день в пух и прах разругался с деревянным мудаком и не согласился пускать его и лекарей Сенджу к Изуне. Он исключал здесь её вину и выбор, когда она и сама, понимая, что умирает, не захотела пускать себе никого ни то, что из врагов, но и из клана. Теперь он гнул свою спину, стоя на сбитых коленях, перед этим пожилым монахом, являющимся мерилом его праведности и скрытых мыслей. Отринутый и униженный. Подлый. Неожиданный приступ тошноты накатил так неожиданно, что заставил его склониться ещё сильнее, беспомощно хватаясь за израненную шею столь же покрасневшими ладонями. Делу это помогло мало, ведь прежде, когда на него накатывало, следовало съесть немного бобовой пасты и выпить три чашки хорошего чая из дальней провинции Цин. Всё лучшее для победителей. Не для предателей, бездарно проигравших в честной битве. Монах продолжал подозрительно сверлить его сумеречным взглядом, хотя лицо его оставалось совершенно равнодушным, флегматичным и пустым. «Потрясающая мразь», – подумал Мадара в этот момент. – Что же до обвинений, что говорят о том, что Вы – причина смерти Изуны Учихи? Зрение неожиданно начало подводить его, так же, как и силы: он почувствовал, как заваливается на бок, а из неоткуда явившаяся пелена мутит зрение всё сильнее и сильнее. «Дай мне отдохнуть, а завтра мы отомстим им» Кажется, когда доктор Таканаши решился проводить операцию, Изуна ещё была жива. Каково было ей, находясь при смерти, не обретя ни одной радости в жизни, ни мужа, ни детей, ни семьи, ни признания за пределами клана, ни одного мирного дня в своём коротком, двадцатилетнем существовании знать, что родной брат, не дожидаясь окончания страданий, вырвет тебе глаза? Таканаши пытался отговорить его от этой затеи, будучи благонравным и строгим человеком, но желание нынешнего главы клана под угрозой расправы исполнил. – Её смерть – на совести клана Сенджу, – прохрипел он, приходя в себя и с трудом распахивая глаза. Монах внимательно смотрел на него, придерживая за плечо. Кажется, на доли секунд он потерял сознание. – Это самая мерзкая ложь, которую мне только доводилось слышать. – А её глаза? – неожиданно легко переспросил монах. Сердце его ухнуло камнем вниз, ни живое и ни мёртвое. Да как он смеет..!? – Это было её последним желанием. В нашей семье было странное предание, о котором вспомнила моя бедная сестра, находясь уже на смертном одре. Я глубоко сожалею и каюсь, что обеспокоил этим остальных. Поблёкшая кожа с жёлтым отливом, синие коченеющие пальцы, подёрнутый мутной пеленой взгляд, тряпки в бурых пятнах и подтёках, кислый запах пота, крови и болезни, горячечное, болезненное бормотание обрывистыми, непонятными фразами осипшим, севшим и едва слышимым голосом. Измождённое лицо Изуны вновь было повёрнуто к нему, глодая его душу чёрными провалами пустых глазниц. Когда-то давно, ещё в юности, будучи парнишкой лет двенадцати, в городе ему попались шумные бродяги-торговцы. Был праздник в честь сбора урожая, поэтому людей вышло необычайно много, Мадара был тогда под впечатлением – никогда ещё он не видел такой толпы народа. Одна ловкая женщина вытянула его в центр этой самой толпы, пока он, совсем по-детски разинув рот, пялился на какие-то диковинные северные фрукты. Не успел Мадара и куная вынуть, как женщина вцепилась в его плечи и, жутко сверкая чёрными радужками огромных глаз вкрадчиво сказала ему, что он – погибель своего рода. Неужели сбылось? – Есть те, кто говорят, что Вы пытались настроить весь клан Учиха против Конохи, – вернул его из пелены воспоминаний резкий голос монаха, – а также отказаться от соглашений с кланом Сенджу. С кланом Сенджу, который пострадал больше всего, во время Вашего нападения на Коноху с Девятихвостым Лисом. – Ложь, – почти выплюнул он, хмуря брови. – Ложь злых языков, вроде дайме страны Огня; наши воины и Учиха в частности стоят у него на пути. Это низко. В этом нет ни крупицы правды. Я ручаюсь. – Хорошо. Но это ужасное обвинение и Коноха должна узнать истину. Если Ваши слова правдивы, суд подтвердит Вашу невиновность. – Суд? – Мадара почувствовал, как его левый, почти слепой глаз, нервно дёргается. – Я же покаялся. – В одном грехе. Остальные Вы отрицаете, и суд отделит истину от обмана. – Я раскаялся и уповаю на справедливое решение суда, – Мадаре было почти весело это говорить. Какой там может быть суд? Он готов встретить его, как полагается настоящему шиноби. В жизни он не испугается таких дешевых запугиваний. Кривая ухмылка растянула его разбитые губы. – Да будет так! Следующий день встретил его разительными переменами – доспать положенные шесть часов ему не дали, грубо сдёрнув с настила на деревянной шконке в углу каменных катакомб. Это был уже набивший оскомину брат-близнец Токи Сенджу, вновь тащивший его, обессилившего и субтильного, по сравнению с этим детиной, куда-то с мешком на голове. Оказавшись под струями едва тёплой воды Мадара весь пробудился – два прислужника-монаха с одинаковыми, словно обезличенными выражениями физиономий грубо тёрли его тело мочалками, смывая пот и грязь. Разумеется, мешок с его многострадальной головы сняли уже тогда, когда он стоял под «утренним душем». Злобные карие глаза Сенджу буквально прожигали в нём дыру, особенно цепляясь взглядом за печати, коими были скованы его жёлтые, лиловые и чёрные от гематом руки. Следы оставались даже спустя такое долгое время – чакра всё никак не возвращалась, давая повод усомниться в его силе всем остальным. Один из прислужников принёс табурет, а другой отключил воду, пока Мадара неподвижно стоял на том же месте, позволяя всей этой мерзости стекать по телу. Озноб потихоньку охватывал его полностью. Но уже через какие-то жалкие мгновения один из монахов сильной рукой усадил его, нагого, на табурет, а Сенджу, доселе наблюдавший со стороны, подошёл совсем близко. Мадара поднял на него полуслепые глаза, не скрывая своей усталости и ненависти ко всему, что его окружало. Брат-близнец Токи Сенджу на это цепко схватил его за подбородок одной рукой, а другой за влажную прядь чёрных волос, ловко отсекая её кунаем. Пленник тут же оскалился, словно собрался вцепиться в шею своему тюремщику, вырывая бьющуюся под ухом артерию. – Сиди смирно, грешник, – предупреждающе положил ладонь ему на плечо мальчишка-монах, пригвождая к месту. – Таково требование ко всем, кто покаялся и ждёт суда. Дальше сидели в полном молчании. Если нужно было пожертвовать гордостью в полном объёме, чтобы выбраться, то не будь Мадара Учиха Мадарой Учихой – пускай стригут его, как хотят, пускай смеются, как пожелают! Всё равно они не смогут забрать больше, чем отобрали уже. Сенджу продолжал упорно состригать его волосы, специально сильно наматывая на кулак мокрые пряди и вытягивая их вверх. Мадара почти не реагировал – шевелюра даже больше мешала в плену, хотя и являлась неотъемлемой частью его образа, гордостью воина и мужчины в самом расцвете сил. Знобило. Забылось. После стрижки его вновь облили водой, чтобы смыть состриженные патлы, на этот раз холодной. Мадара недовольно зыркнул на них, но монахи уже скрылись с его глаз с табуретом, бритвой и кунаем. Далее они оба под чутким руководством Сенджу надели на него новый нагадзюбан, чистый и чуть более длинный, чем обычно. Дрожь его немного отпустила, но не более того. Мадара рассчитывал, что странности на этом закончатся, но Сенджу вдруг не стал надевать ему мешок на голову, просто крепко схватил за руки и поволок за собой по бесконечно длинному, плохо освещённому коридору с небольшими подъёмами. В конце концов, когда солнце ослепило его больные глаза, поток свежего ветра ударил ему прямо в лицо. Он стоял прямо на широком деревянном помосте перед резиденцией Хокаге, возле которой находилась огромная, невероятно шумная разномастная толпа людей всех полов, положений и возрастов. Они бормотали, ругались, изредка кричали и вопили, вступая в перепалки и находили единомышленников. Всё это – не отводя сотен раскрытых глаз от помоста. От помоста, куда его привели и оставили стоять на виду всей Конохи. Ветер сдул его всё ещё влажные, теперь короткие волосы, а кроме неё и пелену с глаз. По правую руку от него стоял Тобирама Сенджу собственной персоной в своём обычном доспехе. Его чакру, влажную, ледяную и яростную, он узнал бы и в Аду, куда он, судя по всему, всё же успел попасть. Недалеко от него же высился сухой монах с морщинистой рожей – как раз тот, что вчера беседовал с ним. Неужели они собираются казнить его по науськиванию этого старпёра? Ха, где же тогда плаха? Или ему вручат кусунгобу, проявив хоть каплю сострадания? Или злой-презлой белобрысый выродок смоет его водой из болота, заставив захлебнуться тиной и грязью, их зловонием? Брат-близнец Токи Сенджу вдруг подтолкнул его в спину, заставляя сделать шаг. Толпа замерла, вдруг угомонившись и ещё пристальнее уставившись на него. – Грешник предстает перед вами, – послышался знакомый зычный голос. То мерзкий братец Хаширамы развернулся к народу и встал почти напротив Мадары, только на несколько ступеней ниже. В доспехах, с развивающейся синей накидкой, отороченной песцовым мехом он выступал едва ли не как Хокаге. – Мадара из клана Учиха. Глава великого клана Учиха, один из основателей нашей деревни Конохи. Он запятнал себя предательством и обманом. По мере того как белобрысый выродок говорил, безмолвие толпы становилось всё тяжелее и тяжелее, а зрение Мадары вдруг внезапным образом, при свете дня, начало возвращаться. Он узнавал среди собравшегося народа представителей разных кланов, самураев из других поселений страны Огня, рассматривал простых гражданских, а также и огромное количество босяков. Некоторые были в какой-то совсем грязной одежонке, с побитыми, измождёнными и ожесточёнными лицами. Это были пострадавшие, внезапно понял он. Пострадавшие после нападения Девятихвостого Демона. Выжившие. – Однако он покаялся в грехах и молил о прощении, – голос Тобирамы не дрогнул, хотя толпа вдруг заволновалась. Будь ситуация в его пользу, Мадара бы даже оценил его выдержку и солдатскую выправку, что позволяла возвышаться над всеми, в том числе и над ним, великим и поверженным Учихой, что стоял на помосте выше. Однако что-то было не так. Ублюдки до этого, как и монах-старикан, упоминали о каком-то суде. Неужели это и был суд? Получается, этот сучёныш зачитывал его приговор? – Чтобы показать своё раскаяние, он отринет всю гордость и уловки, и предстанет таким, каким его сотворили боги перед вами, добрыми жителями деревни Конохи. Он предстанет с открытым сердцем, лишённый тайн, обнажённый перед ликом богов и людей, чтобы пройти свой путь искупления. Искупления? Это что, какой-то розыгрыш? Шутка? Он вновь бредит, впав в небытие? Сенджу, что был братом Токи, молниеносно разрезал его новенький нагадзюбан на спине, а затем столь же быстро стянул его, обрубив и рукава. Жестко стащив ткань с его тела, Сенджу отошёл назад, тут же подобрав куски нагадзюбана. Мадара действительно стоял обнажённым перед всеми жителями Конохи, которые в этот самый момент, затаив дыхание и максимально широко раскрыв глаза, наблюдали за его позором. Сенджу вновь толкнул его вперёд, теперь уже рукоятью катаны в центр спины. – Он пройдёт от резиденции Конохи до Северных врат, – прогремел последний аккорд его приговора, оглашаемый голосом ненавистного Сенджу. – Такова воля народа и богов. Мадара, до последнего надеявшийся, что суд будет заключаться в том, что старейшины двух кланов потолкуют о своём, да и простят его, самого сильного воина Учиха, оцепенел. Ублюдки, выродки Сенджу, этот сукин сын Хаширама решили опозорить его перед всем селением? Он видел в толпе представителей дайме, а ещё нескольких членов высокопоставленных самурайских семей и каких-то других иностранцев. То есть, ещё и перед соседями. Цепей они с него не сняли, трусливые, лживые гниды. Люди, стоящие ближе всего в толпе, с ужасом отпрянули, пряча глаза, как только он снова сделал шаг. Его вновь ударили в спину, и Мадара машинально пошёл вперёд, спускаясь с помоста. – Позор, – чётко говорил брат-близнец Токи Сенджу, идя впереди него. В его руках всё ещё находился конец цепи, к которой крепились подавляющие печати и огромный замок. В его подсумке Учиха углядел стопку печатей, к бабке не ходи, нарисованных рукой Узумаки. – Позор! И Мадара пошёл. Не мог не пойти. Люди глазели на него сначала молча, но с очевидным презрением и злобой. Судя по тому, как толпа за ним не смыкалась, а наоборот, несколько расступалась, Тобирама шёл за их процессией следом. Был ли там ещё кто-то из клана Сенджу? А где виновник торжества, деревянный дуралей? Или это от и до спланировала эта белёсая гнида? – Мерзкая тварь! – скорлупа тухлого яйца разбилась о его обнажённое плечо. Он повернул голову на звук. – Сдохни! Из толпы на него с нескрываемой ненавистью пялилась женщина с растрёпанными волосами и в грубом кимоно. Её некрасивое, простое смуглое лицо было искажено неподдельной злостью. Затем она вновь открыла рот и, под молчаливое одобрение пока ещё не бушующей толпы, вновь замахнулась: – Постыдился бы, гадкий предатель! Угробил нас, наших деток, а ради чего!? Ради чего!? Ответь! Ответь, тварь ты этакая! Второе яйцо не долетело, однако упало совсем рядом, почти что у его ног. Сенджу, тем временем, вели его дальше, а толпа, живая и неразумная, расплёскивая эмоции, текла вслед за ними, ничего не упуская. Ветер трепал его короткие волосы и заставлял всё естество поджиматься сильнее, переминаясь с ноги на ногу, но Таруко, как звали этого ублюдка брата-близнеца Токи Сенджу, тащил его вперёд, непрерывно восклицая. – Позор, – звонил он в колокольчик. – Позор! – Ненавижу тебя, ублюдок! – Будь ты проклят, убийца! – Никогда тебе не будет прощения и пощады! Боги покарают тебя! – Выблядок! Мразь! Гадёныш! – Как ты ответишь за смерть невинных людей, гнида! Покайся! Покайся! Толпа продолжала звереть перед его деланным спокойствием и мутно-слепым взором меркнущих, чуть прикрытых глаз. Мадара держал себя в руках, едва ли не с королевским достоинством решив преодолеть этот позорный путь, если это даровало ему прощение в глазах общественности и вызволение из подземной тюрьмы. Шиноби норовили забросать его сенбонами и сюрикенами, гражданские кидали порченые продукты и комья грязи, всё агрессивнее сжимая в кольцо идущих через всю Коноху. На его пути, к удивлению, встретились даже дети, тоже его ненавидевшие и попытавшиеся швырнуть ему в лицо осколки стекла. Другие же попытались палками свалить его с ног, но были остановлены. Наверное, они остались без родителей или без дома. Тобирама и некий шиноби в маске, скорее всего тоже Сенджу, замыкали их процессию, не давая разозлённым жителям Конохи совершить самосуд. Разумеется, временами Мадаре было непросто мерзко, но и тяжело – неожиданно холодный ветер пронизывал каждую клеточку его тела, суставы ломило сильнее прежнего, кандалы на руках больно стягивали кожу, в стопы впивались острые камни и крошево битого стекла, забивалась грязь, а все его уродливые отметины, раны, не затянувшиеся даже за такое время, только больше раззадоривали жаждущую крови толпу. Половина пути уже была пройдена, и Мадара сам себя обнадёжил, что и оставшаяся часть пройдёт приблизительно также. Однако в этот раз всем его планам было суждено сгинуть там же, где и технике Изанаги. Весьма самонадеянно. – …шлюха! Он просто правительственная шлюха! – заорал какой-то гражданский с тесаком в руках. Мадара запнулся о камень, замерев с поджатой ступней на месте, как загнанное зверьё на этих словах. – Проси прощения! Вставай на колени и умоляй! Умоляй, умоляй нас, продажная шкура! Толпе же наоборот, стало ещё интереснее и занимательнее за ним наблюдать. Они будто очнулись, вновь злясь и стягиваясь всё ближе и ближе. Сенджу, вышагивающий впереди него, вновь пронзительно зазвенел колокольчиком, с громким, набившим оскомину: «Позор!» – Наверняка его подослал Ветер! Там все такие! – Скотина! Шлюха! Выблядок! – Вы же все слыхали, что не зря его потаскухой считают? – торопливо прикрикнула какая-то огромная баба. Наверное, из клана Акимичи, они там все такие, промелькнуло в перепутанных мыслях Мадары. – Ведь он, говорят, родную сестру угрохал из-за того, что она могла его мужика увести! Дрянь! Толпа вся всколыхнулась, разнося эти бредни, эти издевательские выдумки, гнусную мерзость, которая сорвалась сейчас из грязного рта этой паршивой бабы. Мадара открыл было рот, но в эту же секунду пришлось с трудом отворачиваться от летящего тухлого помидора. Он снова неосторожно запнулся, очутившись на коленях. – Так это правда!? – Сестроубийца! – Бедная девочка! Теперь всё ясно! Ах ты скот! – Позор! Позор! – тянули его за цепь вперёд. – Позор грешнику! Злые, разъярённые лица неотрывно наблюдали за каждым его шагом, ещё агрессивней напирая на него. Люди не стеснялись в выражениях, продолжая распаляться и выкрикивать всё более безумные идеи, домыслы и оскорбления, вроде визгливых обвинений в его связи с мужчинами, разведкой дайме и других стран. Да как они только посмели? Неужели клан Сенджу нанял провокаторов, да ещё и ко всему решил окончательно уничтожить его репутацию перед послами дайме и самураями? Не иначе, как затея отмороженного братца-учёного! Ничего, как только закончится этот позор, он разыщет каждого из этих выблядков и вырвет им языки и глаза. Никто и никогда больше не посмеет насмехаться над ним, Мадарой Учихой, главным ужасом своего поколения, отстроившего эту деревню по камню вместе со стоеросовой дубиной Сенджу. Никак его и в Конохе-то нет. – Как хорошо, что господин Хаширама отказался от этого предателя! Вставай на колени, продажная шкура, и моли о пощаде! – У тебя самый маленький хер на континенте! – Парни, да он же кастрат! Торгует своей жопой с малолетства, этакая страшная блядь! Гнида! Подлая дрянь! – Паршивая овца всё стадо портит! Убийца! Мучитель! Предатель! Чёрт или что другое дёрнуло измученного пленника в этот момент повернуть голову назад, остановившись и в очередной раз получив по голове какой-то гадостью. Тобирама, прикрывающий его спину, совсем не казался таким же уродливым уебком, как обычно. Его бледное лицо казалось напряжённым, а в красных глазах плескалась мерзотнейшая смесь из жалости и сочувствия – Мадара едва не рухнул там же, где и стоял. Да чтобы этот недоделыш, убийца и головорез, наглухо отбитый паскудник стоял и жалел его!? Да чтоб он на свою же катану напоролся, тварь! Как повезло ему, пришибленному дегенерату, что всё это он проворачивал перед бессильным, голым и скованным по рукам и ногам Учихой, который уже готов был кинуться на него, дабы зубами вырвать сонную артерию. Тобирама вдруг сделал выпад вперёд, складывая печати быстрее обычного: потоком небольшого, но мощного водоворота буквально смело нескольких нападающих и их оружие. Кажется, они собирались решать проблемы с главой клана Учиха более радикально, чем все остальные. Мадара, сделавший два шага вперёд, высоко задрал голову. Задрал голову и столкнулся со знакомыми глазами, так часто наблюдающими за ним по ту сторону Накано, из лесной чащи. Теперь они вновь были по другие стороны, почти как в старые-добрые-военные времена. Но выражение этих глаз изменилось. Теперь они смотрели на него с иным чувством, не как прежде. Мадара прищурился, стремясь понять, что же это было. Шоколадное лицо и практически чёрные глаза были направлены именно в его сторону, замерев с весьма определённым чувством. Тобирама толкнул его в бок, а брат-близнец Токи Сенджу вновь произнёс своё коронное «Позор!». Это была брезгливость. – Позор! Позор!.. Позор! Так смотрят на надоедливых насекомых, мерзких и копошащихся под ногами, раздавленных, с отвратительными сочлененными тельцами и лапками, нашедшимися в шкатулке какой-нибудь красавицы. Так смотрят на челядь у дворца феодала, калек и нищих, стоящих у паперти храмов. Мадара и сам на них всегда глазел свысока – конечно, что приятного в лупоглазой уродливой девице с разорванным ртом до ушей и без ног? А в слабом умирающем старике, лежащем у стены храма в собственной моче, с подагрой и язвами, со струпьями даже на измождённой морщинистой роже? С такой же брезгливостью иногда поглядывают на согрешивших жён и неудачливых врагов, попавшихся благодетелю в недобрый час. Такого же чувства удостаиваются блохастые псины, ошивающиеся рядом с территорией клана; слишком активные и не видящие краёв ойран и юдзе , борзые посланники дайме и младший брат их господина Хокаге, со своим презрительно сжатым в тонкую полосу ртом и прищуром алых раскосых глаз, будто в насмешку над шаринганом. Если бы у Мадары спросили, каково это, когда самый близкий человек смотрит на тебя с высоты не только деревянного помоста и прожитых лет, но с высоты собственного самомнения и собственной же власти, с настоящей брезгливостью, он бы рассмеялся в лицо этому смертнику, а затем развесил бы его кишки на ближайшем дереве и сжёг. Лицо Хаширамы с помоста едва не светилось брезгливостью. Благородные, приятные черты лица кривились под гнётом нескрываемых эмоций: опущенные уголки рта, сведённые к переносице брови, хищный прищур карих глаз, обычно тёплых, смеющихся и безмерно добрых. Теперь от него веяло недовольством и надменностью, холодной насмешкой. Хаширама Сенджу, человек, что был самым близким другом Мадаре, некогда его врагом, а затем соратником и союзником, всегда защищающим его и встающим исключительно на его сторону, будь то споры с младшим братцем, другими кланами, разногласия со старейшинами и переговоры с иноземными послами, теперь смотрел на него как на развратившегося и опустившегося выродка. Учиха всегда в глубине души чувствовал, насколько он особенный – Хашираму звали Богом Шиноби, и этот самый Бог благоволил именно ему, действительно опасному и умелому воину, Мадаре. Он затыкал рты недовольных, умасливал собственную родню, договаривался с его кланом, жестоко карал его недругов, лишь бы он, Мадара Учиха, был доволен и в хорошем расположении духа. Никто и никогда не бегал за ним так, как это делал Хаширама. Кроме того, Мадаре было позволено сильно больше, чем всем другим. Он мог открыто материть господина Хокаге, бить и передразнивать его, скидывать на него какие-то дела и чужие секреты, делиться своими неприятными мыслями в отношении некоторых важных людей и вваливаться в его жилище без предупреждения. Он даже из вредности (только ли из неё?) едва не сорвал помолвку Хаширамы – госпожа Мито держалась удивительно спокойно, однако даже с чуть подслеповатыми глазами Мадара заметил, как она сводит лопатки вместе под слоями праздничной одежды и невзначай поправляет тяжёлые огненно-рыжие волосы, в смятении и на нервах. И даже тогда Хаширама не рассердился, только канючил всю дорогу и беспрестанно бормотал, что «душенька Мито-сама» могла неверно их понять и несколько расстроиться. Никому из недругов, никому из семьи нельзя было так себя вести с Хаширамой Сенджу, господином Хокаге и Богом шиноби. Может, разве что, госпожа Мито после замужества, но не более половины той власти, что имел над ним глава клана Учиха. Теперь он сам стал ему недругом. Его лоб, кажется, сейчас готов был расколоться как битая ваза, когда он понял по недовольному прищуру карих глаз и сведенным к переносице густым бровям – Хаширама обо всём знал с самого начала. Это был его многоуровневый, хитро сделанный план: он послал шпионить за ним своего братца, не дал Изанаги свершиться, не дал ему умереть, не дал ему уйти к своим родным, не пришёл даже поговорить, заставил его ползать на коленях, умоляя о пощаде и идти голым, в кандалах и блокирующих чакру печатях, с открытой спиной и распахнутым сердцем через ненавидящую его толпу, готовую растерзать его в любой удобно подвернувшийся момент. Бог Шиноби с невиданной скрупулёзностью собственного младшего братца, учёного-энтузиаста-вивисектора, поэтапно изничтожил его, лишив даже права оправдаться, защититься даже самым жалким, почти детским методом. Кто теперь пойдет за ним, предателем, продажной шкурой, мужеложцем и убийцей собственной сестры? Все эти титулы, с горечью понял он, тоже даровал ему их Бог Шиноби. Хаширама не сводил с него своего царственного – брезгливого – взора, буквально вопящего о том, что он только падаль у золочённого пьедестала. Больше не равный. Не друг и даже не враг. Просто гниль, по ошибке водившая дружбу с Богом. Вот почему Тобирама смотрел на него с жалостью. Этот подонок, эта мразь и скотина, которую он ненавидел ещё с момента, когда тот сдал Хашираму отцу в двенадцать лет, но больше всего за смерть любимой Изуны, который однажды пообещал принести его голову и посмел не слушать своего «анидзя», который никогда не относился к нему с должным уважением, по-человечески теперь смотрел своими отвратительными раскосыми глазами с неподдельным сочувствием. Мадара, нервно вздохнув, понял, что его сейчас вырвет от омерзения, что его желудок, в котором только кислота, немного сухого риса и вода, сию же секунду вывернется наизнанку, лишь бы избавиться от этого скребущего, убивающего своей бесхитростностью вывода. Рядом что-то неприятно захрустело, перед глазами вновь встала мутная пелена, а сердце зашлось неясной болью и бешеным танцем, как при очень большой нагрузке. Кто-то продолжил заполошно орать на грани сознания. Перед ним вновь встали окоченевшие руки бедной Изуны, её худосочная грудь, изуродованная ударом катаны, пробившей её насквозь и злые карие глаза. – Позор! Позор! – истошно кричала Изуна, склонившись над ним, заливая ему лицо своей чёрной кровью, под аккомпанемент ненавистного колокольчика, оглушившего его. Мадара постарался улыбнуться ей, непринуждённо, как и всегда, однако ледяной взгляд неожиданно карих глаз заставил его замереть. Почему глаза Изуны были на месте? – Покайся, грешник. – Позор! Позор! Позор! Когда Мадара вновь смог видеть, толпа всё ещё окружала его со всех сторон, рыча, стеная и моля всех богов о его скорейшей кончине. Тобирама закрывал его своей спиной от особо ретивых жителей Конохи, один из которых попытался выдрать Учихе клок волос. Солнце слепило ему глаза, израненные стопы сводило судорогой, спина была мокрой от пота, грязи и дерьма, скулы пекло от пощёчин, пока его пытались привести в чувство, а под рёбрами уже наливался кровоподтёк – Таруко защищал его не так внимательно, как младший брат господина Хокаге. – Вставай, – крепко вздёрнул его на ноги Тобирама, не боясь замарать рук, – вставай и иди до Северный врат, Мадара. Тот вновь увидел даже в этом жесте какую-то определенную степень учтивости, неожиданно выказанного не ко времени и не к месту уважение. Он чувствовал себя покойником, почти как любимая Изуна с пробитой грудью или матушка, словно спящая, усыпанная лилиями в своём белоснежном саване. Его Хаширама Сенджу отвернулся от него, побрезговал протянуть ему руку, не смог простить ему коварных планов, замысленных за широкой спиной. Его родного клана не видно среди сотни собравшихся – никто не вышел поддержать или оплакать своего лидера, своего главу Учиха. Единственный, кто протягивает ему руку – ненавистный младший брат Хаширамы, пожалевший его, отвергнутого и опозоренного, выброшенного на обочину жизни его же трудами и верной службой Конохе и брату. – Ненавижу… ненавижу всех вас. Будьте вы прокляты. – Вставай и иди, Мадара, – снова тянул его наверх Тобирама. Его челюсть была плотно сжата, а глаза напряжённо следили за каждым движением вокруг. Толпа продолжала реветь в разнобой сотней разозлённых голосов: – Иди, иначе ты больше никогда не сможешь встать. Кто, кроме тебя, будет твои грехи замаливать? Люди продолжали верещать, кидаться в него грязью, палками, тухлыми продуктами и дерьмом, пытались облить его помоями и сделать всё, чтобы он, как и сказал Сенджу, не смог больше встать. И всё это под откровенно брезгливый взгляд господина Хокаге. Хаширама Сенджу, его друг, умер в этот самый весенний майский день, когда с мрачным удовлетворением наблюдал за его позором и не пытался это остановить. – Позор! Позор! – Грязный предатель! Выродок! Позор клана Учиха! – Шлюха, эй, посмотри-ка на меня, шлюха! – Он должен каяться… встать на колени и стоять так тысячу лет, пока сами боги не решат, как лучше наказать этого грешника! – Ты убил мою маленькую дочку и её молодую мать! Чудовище! – Быстрее, – ткнул его меж лопаток Тобирама так, чтобы не увидел никто. – Поднимай голову, Мадара Учиха, и с гордостью прими свой позор, пройдя путь искупления. Слепая Изуна с пустыми глазницами всё видела, наблюдая за ним с самого начала.