Сердце бьется, как мазки у Моне

      Всю неделю я жила в двух мирах.       Первый — светлая галерея в Сохо, где я раскладывала каталоги к новой выставке, поправляла таблички с названиями картин и вежливо улыбалась посетителям. Здесь всё было ясно: Кандинский на левой стене, Модильяни — напротив, кофе для важных клиентов — только с корицей.       Но второй мир крутился у меня в голове, как закольцованная киноплёнка. Его выражение лица, когда он ловил мой бутерброд. Его смех в лифте. Его голос, сказавший: "Я серьёзно. Стив Роджерс. Тот самый".       — Вероника, вы где летаете? — голос директора галереи вернул меня в реальность.       — Да, простите! — я вздрогнула, чуть не уронив поднос с шампанским.              

***

      В пятницу вечером, пока я закрывала галерею, Дженна прислала сообщение:       "Заезжай завтра, будем пить мой новый травяной чай (который ты ненавидишь) и обсуждать твою странную одержимость моим соседом"       Я покраснела, как маковое поле на картине Моне.              

**Суббота.**

             Я надела своё лучшее платье — тёмно-синее и трижды меняла помаду, прежде чем выйти из дома.       — Ты выглядишь так, будто пришла не на чай, а на свидание, — фыркнула Дженна, открывая дверь.       — Заткнись, — прошептала я, заходя.       Мы сидели на её кухне, и я нервно крутила в руках чашку с отвратительным мятным чаем, когда за стеной раздался этот голос.       — Джен? Ты не связывалась с... ?       Роджерс спокойно заглянул в квартиру Дженны, но увидев меня сразу же замолк. Сердце у меня ушло в пятки.       — Нет, но ты, конечно, заходи! — кивнула Дженна, подмигивая мне.       Дверь полностью открылась, и он появился на пороге — в простой серой футболке, с мокрыми от душа волосами.       — Привет, бутербродная террористка.       — Привет, музейный экспонат, — выпалила я, и тут же схватилась за лоб.       Дженна закатила глаза.       — Боже, вы невыносимы.       Он прислонился к косяку, скрестив руки. Его голубые глаза медленно скользнули по фигуре Рони — от стоп в изящных босоножках, по плавным линиям темно-синего платья, облегающего её талию, до распущенных волос, падающих на плечи. На его скулах проступил лёгкий румянец, когда взгляд задержался на вырезе платья, обнажающем ключицы.       — Ты... — он слегка охрип, смущённо поправил мокрый завиток у виска. — Это платье...       Дженна фыркнула, перебрасывая пакет с продуктами в другую руку:       — Боже, да скажи уже, что она прекрасна, Роджерс!       Стив напряг челюсть, но уголки губ дрогнули.       — Оно как... ночное небо. Со звёздами.       Рони почувствовала, как жар разливается по шее — ведь это его цвета, цвета его формы. Она медленно поднялась из-за стола и направилась в его сторону.       — Значит, одобряешь? — она сделала шаг ближе, играя с подвеской на шее.       Он ответил без слов — все его мысли бежали строчками в глазах. Его ресницы слегка дрожали.       Дженна, кашлянув, проскользнула мимо:       — Я... проверю духовку. Которая у меня сломана. В гараже. На неделю.       Но они уже не слышали.       — Ты куда-то сейчас уходишь? Есть планы на вечер? — спросил он, внезапно осознав, как это звучит.       — Нет, — Вероника машинально поправила прядь волос. — У меня сегодня была важная выставка, оттуда сразу приехала к Дженне.       В воздухе повисла пауза. Стив нервно провел рукой по затылку.       — Это платье... — начал он и сразу замолчал, почувствовав, как нагреваются уши.       — Да? — она подняла бровь, губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.       — Тебе... идет. Очень. Так ты работаешь в сфере искусства? — спросил он, и в его глазах вспыхнул искренний интерес.       — Администратор художественной галереи, — кивнула я. — Но я...       — Она знает про всех художников ХХ века больше, чем Google, — перебила Дженна. — И может отличить подделку Моне за три секунды.       Стив улыбнулся — той самой улыбкой, из-за которой у меня перехватило дыхание.       — Я как раз собирался на выставку в МоМА. Может, составишь компанию? Как эксперт?       Дженна чуть не поперхнулась чаем. Она думала, Стив постесняется так сразу приглашать Рони на свидание.       — О да, — прошептала Рони, забыв про всю свою профессиональную сдержанность.       — Завтра в два? — он достал телефон.       — Только если пообещаешь не прятать ключ под цветком, — сказала я, добавляя свой номер в его контакты.       Он рассмеялся — громко, искренне, и в этот момент я поняла: Иногда самые прекрасные произведения искусства — это те, что ещё только предстоит создать.       А Дженна, наблюдающая за нами, уже писала кому-то сообщение:       "Готовь свадебный тост. Эти двое — готовый сюжет для романтической комедии"              

***

             Вероника стояла перед зеркалом в своей маленькой бруклинской квартире, в последний раз проверяя макияж. Нежно-голубое платье — шелковистое, с легким мерцанием — облегало фигуру, а каблуки добавляли ей уверенности. «Совсем как картина Матисса», подумала она, поправляя серебряную подвеску на шее. Она трижды меняла туфли, прежде чем остановиться на лодочках с жемчужной застежкой — «Достаточно элегантно для музея, но не слишком вычурно».       Вероника нервно поправила складки нежно-голубого шелкового платья, пока такси петляло по улицам Манхэттена.       «Хотя ему, наверное, всё равно», — подумала она, глядя в окно на мелькающие огни.       Таксист свернул к подъезду МоМА, и её сердце едва не выпрыгнуло из груди.       Он ждал.       Стив стоял у входа, и на секунду ей показалось, что время замедлилось. Темно-синий костюм облегал его плечи так, будто был сшит специально для него (а может, так и было). Галстук слегка ослаблен, будто он только что снял шлем после миссии.       — Привет, — он сделал шаг вперед, его глаза расширились. — Ты выглядишь...       — Как переодетая официантка из музейного кафе? — она пошутила, чтобы скрыть дрожь в голосе.       — Как та картина, ради которой люди продираются через толпу туристов.       Она засмеялась, и он протянул руку:       — Готовы к культурному просвещению?       — Только если ты готов к моим десятиминутным монологам про каждый экспонат.       — Я на них и рассчитывал.              Они медленно шли через залы, и Вероника забыла, что значит дышать ровно.       — Видишь эти мазки? — она остановилась перед Моне. — Он писал так быстро, будто боялся, что свет исчезнет.       Стив внимательно смотрел на холст, потом на нее.       — Ты говоришь об искусстве так, будто это живой человек.       — Потому что так и есть.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались ноги.       — Ты действительно разбираешься в этом, — сказал он перед «Звёздной ночью» Ван Гога.       — Это моя работа.       — Нет. Это твоя страсть.       Она покраснела.       — Ладно, а что насчёт тебя? — она повернулась к нему. — Ты ведь… ну, живая история. Какое искусство тебе нравилось в твоё время?       Он задумался.       — Роквелл. Хоукер. Но когда я впервые увидел абстракцию… — он кивнул на Кандинского. — Это было как прыжок в будущее.       — Ты видел их вживую?       — Пару.       Она ахнула.       — Боже, ты ходил по музеям, пока они ещё писали эти картины!       Он рассмеялся.       — Не напоминай.       После выставки они сидели в кафе напротив МоМА. Вероника держала чашку латте, Стив — черный кофе, без сахара.       — Так… — она наклонилась. — Ты действительно Капитан Америка…       — Да.       — И Дженна знала?       — Да.       — И я бросила в тебя бутербродом.       — И это был мой любимый момент за последние пять лет.       Она фыркнула.       — Ладно, а если серьёзно… Почему ты просто живёшь в обычной квартире? Почему не в каком-нибудь секретном убежище?       Он задумался.       — Потому что мир спасён. Потому что я устал. И потому что… иногда хочется просто пить кофе с красивой девушкой в голубом платье.       Она улыбнулась.       — Значит, это свидание?       — Если ты согласна.       — Тогда я требую второе. С экскурсией от тебя.       — Договорились.       Когда такси остановилось у ее дома, он вышел вместе с ней.       — Ключ под цветком все еще лежит? — она подняла глаза.       — Приходи в субботу — проверим. И ушёл, оставив её с горящими щеками и мыслью: «Это лучшая выставка в моей жизни».