на берегу неба

Утро пришло не сразу. Оно кралось медленно, сквозь щель между шторами, золотыми пальцами трогая края постели, обнажённые плечи, спутанные волосы. Было тихо, почти нереально — ни города, ни машин, ни людей. Только дыхание. Ваня проснулся первым. Он долго не двигался, просто лежал, прижавшись щекой к подушке, глядя на неё. Алана спала на боку, с одной рукой под щекой, волосы падали на лицо, и он осторожно убрал прядь с её губ. Они были слегка приоткрыты, как у ребёнка. Лицо — без защиты. Ни намёка на сталь, ни тени той женщины, которую знали в зале, в клубе, в толпе. Сейчас она была просто Алана, тёплая, настоящая, ранимая. Он медленно выдохнул, словно не верил, что всё это не сон. Выбрался из постели осторожно, стараясь не разбудить, прошёл на цыпочках к балкону и, не включая свет, вышел на улицу. Воздух был прохладным, но свежим. Он включил телефон, открыл «Контакты» и нажал на «Саша». Гудки. Один, второй. — Алло?.. — сонный, охрипший голос. — Братан. Я пиздец как счастлив. — Чё?.. Ты чё, бухой? — Нет. Я трезвее не был никогда. Я просто смотрю на неё и понимаю, что всё. Пиздец, Саш. Я влип. По уши, не на день, не на ночь. Навсегда, походу. — Ты чё там, предложение делаешь, шо ли? — Нет. Но если бы сейчас на небе загорелся баннер "Женись", я бы не сомневался ни секунды. Саша молчал пару секунд, а потом фыркнул. — Всё с тобой ясно. По тебе баба прошлась танком. — Ага. Но я, блять, рад, что она проехалась именно по мне. Он посмотрел в окно, Алана всё ещё спала, немного повернувшись, натянув одеяло до подбородка. Такая красивая. Такая настоящая. — Знаешь, я за всё это время впервые ничего не хочу менять. Вот просто оставить всё, как есть. Просыпаться и знать, что она рядом и что я не один. — Ну, держись, брат. Это тебе не шутки. Это ж, походу, любовь. — Да, сука, любовь и мне вообще не страшно. Он отключил звонок, положил телефон на перила, прислонился к стене, закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за очень долгое время Ваня ощущал, что всё — на своём месте. Он вернулся в комнату на цыпочках, но, посмотрев на неё, не смог устоять. Алана лежала на животе, раскинув руку на подушке, одеяло сползло чуть ниже бёдер, обнажая гладкую, золотистую кожу спины. Его сердце сжалось — от нежности, от желания, от странного ощущения, что вот она, его вся жизнь, укрытая пледом и тишиной. Он не выдержал. Подбежал к кровати и, как мальчишка, прыгнул рядом, не слишком сильно, но достаточно, чтобы матрас вздрогнул под ним. — Ай, бля! — раздалось с подушки. Алана резко приподнялась, растрёпанная, с прищуренными глазами, волосы упали на лицо, грудь вздымалась от резкого пробуждения. — Ты совсем ебнулся?! — выдохнула она зло, сев и резко откинув волосы назад. — Ты чё, блядь, медведь в лесу?! Я чуть с кровати не вылетела! Парень, уже развалившись рядом и расплывшись в наглой улыбке, вытянул руки к ней, как к рассерженному коту: — Ну прости, солнце… ты просто такая красивая была, я не выдержал. Хотел к тебе обратно. Соскучился. — Ты и десяти минут один без меня не выдержал?! — Она сверлила его глазами, но губы уже дрогнули. — Неа. Я вообще, по-моему, от тебя зависим. Как от кофе, сигарет и твоих стонов ночью, — сказал он с полубесстыдной ухмылкой, подползая ближе. Девушка закатила глаза, но уголки её губ уже смягчились. Он лёг на живот, скользнул ладонью по её бедру и задержал её на изгибе талии. — Прости, — шепнул он, — но ты такая мягкая, пахнешь как грёбаный дом, в который я всё детство хотел попасть. Я не мог не вернуться. Она всё ещё делала вид, что злится, но дыхание уже выдавало, что простила. Почти. — Ты мудак, Ваня. — Я знаю. — Но ты мой мудак, да? Он кивнул, его губы уже были у её плеча, целовали мягко, извиняюще, пока руки скользили по её телу всё ниже. Она пыталась сохранять надменность, но стоило ему прижаться крепче, скользнуть губами вдоль её шеи, как она вдруг прикусила губу и выдохнула: — Ладно, чёрт с тобой. Но если ещё раз разбудишь меня так выброшу тебя на балкон. Голым. — Я тебя услышал. Она рассмеялась, и всё напряжение, оставшееся от сна, рассыпалось. Утро снова стало их. Шумное, жаркое, живое.

***

За последние две недели их жизнь стала похожа на странный коктейль: утренний кофе с поцелуями, дневная гонка между тренировками и делами, вечерние душные разговоры под пледом, полуночные шепоты в темноте, и сквозь всё это нескончаемое напряжение между телами, словами, сердцами. Они не жили — они горели. Каждое утро начиналось с чего-то тёплого. Иногда Ваня просыпался раньше и готовил завтрак: подгоревший тост, яйца-глазунья в форме сердечка (не специально, просто не умел ровно), кофе, чуть сладковатый — потому что Алана любила так. Он приносил всё это в постель, ставил на прикроватную тумбочку и долго любовался тем, как она просыпается: как шевелятся ресницы, как она тихо ругается на свет, как накидывает на себя его футболку, огромную и тянется к чашке с капризным: «Сахара маловато, Ваня. Ты что, меня больше не любишь?» А потом был душ, она первая, он сразу после. Иногда она выходила с мокрыми волосами, в полотенце, и он забывал вообще, что такое тренировка. Просто подходил, обнимал сзади, тёрся носом в её плечо, пока она закатывала глаза, но улыбалась. Они уезжали вместе. В зале Алана превращалась в ледяную королеву. Сосредоточенная, точная, собранная. Она работала, как машина. Никто и не догадывался, как по ночам она засыпала, свернувшись клубочком у него на груди, как дышала ему в шею, как гладила его пальцами по ключице, пока думала, что он спит. Он восхищался ею. Стоял в стороне, наблюдая, как она делает выброс, как тело её изгибается в воздухе, как развиваются волосы. Он не подавал виду — слишком хорошо знал, что в зале она не хотела ни сантиметра поблажек, но в душе распирало от гордости. Иногда, когда Алана задерживалась после тренировки, он ждал её в раздевалке — сидел у входа, слушал музыку и листал ленту. А когда она выходила, вымотанная, злая, с пучком на голове и спортивной сумкой на плече, он вставал, молча брал её рюкзак и говорил: — Пошли. Сегодня на ужин роллы. Закажем, как ты любишь, с манго и тунцом. Вечерами они были дома. Сидели рядом на диване, смотрели фильмы, спорили из-за концовок, ели прямо из коробок. Иногда Алана забиралась к нему на колени и засыпала там, пока он играл в приставку. Иногда наоборот — он лежал, положив голову ей на грудь, слушая стук её сердца. А ночами… ночами всё было по-другому. Была страсть. Срывались одеяла, гремели стулья, кто-то целовал жадно, кто-то царапал спину, кто-то шептал что-то грязное в самое ухо, и тот кто слушал — сходил с ума. Их тянуло друг к другу как магнитами. Они могли спорить, орать, быть капризными, но стоило им прикоснуться — всё растворялось. Оставалось только желание, дыхание, кожа. Но главное — между этим был смех. Много смеха. Глупого, настоящего. Он щекотал её, пока она не просила пощады. Она могла тайком запереть его на балконе, просто чтобы посмотреть, как он матерится босиком на холодной плитке. Они могли в магазине спорить, какой йогурт вкуснее, пока не покупали оба. За эти две недели они не просто сблизились — они будто бы переплелись. Ваня начинал фразу — Алана заканчивала. Она только думала о пицце — он уже заказывал. Он говорил «устал» — она ложилась рядом и молчала, просто держала за руку. И это было лучше всяких слов. Ссорились ли они? Конечно. Иногда из-за ерунды. Совицкая могла вспылить, если он забыл повесить полотенце. Он — если она ушла на пробежку и не сказала. Но каждый вечер они засыпали вместе. Это было правило. Как бы ни злились — обнимались и только тогда могли уснуть. Жизнь шла. Быстро, ярко, насыщенно. Они не называли это вслух, не ставили ярлыков, но в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждом: «Ты дома?» — был один и тот же смысл. «Я с тобой. И мне никуда не надо.» Всё завертелось так быстро, что Алана иногда ловила себя на мысли: А когда я вообще успела стать частью всего этого? После её последнего выступления — эффектного, мощного, эмоционального до дрожи в коленях — ей начали писать представители агентств. Одно письмо сменялось другим: бренды спортивной одежды, витамины, уходовая косметика, энергетики. Кто-то даже предлагал снять её в рекламе ювелирного дома. А потом пришло то самое письмо: предложение от крупного европейского спортивного бренда с контрактом на год. Личные коллекции, интеграции в Instagram, выезд на съёмки в Питер, съёмочная группа, стилисты, и отдельный пункт в договоре: «свобода в выборе творческого направления». Алана перечитывала его три раза, сидя на кухне в одной его футболке, с кружкой чая в руках, пока Ваня, босиком, с мокрыми волосами после душа, жарил ей яичницу. — Ты вообще понимаешь, что это охренеть как серьёзно? — спросила она, глядя на него через экран ноутбука. — А ты понимаешь, что, если не подпишешь, я тебя сам туда отвезу? — отозвался он и подмигнул. — У меня, между прочим, бабушка в Питере живёт. Скажу ей, чтобы к тебе на съёмки пирог принесла. Алана фыркнула, но внутри у неё всё дрожало от адреналина и… счастья. Реального, взрослого, с отдачей за годы боли, тренировок, травм, срывов. Теперь каждый день — как в фильме. Утром тренировка. Потом звонки от менеджера, подготовка к рекламе, примерки. На следующее утро — фотосессия для бренда спортивного питания: Алана в коротком топе, чёткий силуэт мышц, волосы собраны, взгляд — как пуля. Ваня всё это снимал на телефон сбоку, как гордый папарацци. Потом показывал ей с горящими глазами: — Посмотри, просто божество. Я бы тебя сам выкупил в рекламу, если бы был брендом. — А я бы дёшево не продалась, — подколола она. И он не сдержался — подошёл и впился поцелуем в шею, несмотря на то, что рядом стоял визажист. Её Instagram начал расти. Рекламные кампании с ней набирали тысячи лайков, сторисы репостили аккаунты брендов, кто-то даже предложил снять мини-документалку о её пути — «от боли к победе». Были и сложные моменты. Переутомление, давление со стороны контрактных обязательств. Иногда она буквально падала на диван, закрывала глаза и шептала: — Я больше не могу. И Ваня просто садился рядом, клал ей голову на грудь и говорил: — Можешь. Я рядом. Значит, всё получится. С ним было спокойно. Он не мешал, не пытался управлять. Просто был. В кафе — как опора. В кровати — как огонь. На съёмках — как её главный фанат. Иногда она смотрела на него и думала: «Если бы кто-то пять лет назад сказал мне, что я буду жить с парнем, который целует меня перед сном и привозит на тренировки с кофе в руках, я бы не поверила». А сейчас это было её реальностью.

***

Вечер выдался ленивым, вязким, как мёд. Девушка сидела на полу, облокотившись на диван, в его старой худи с выцветшей надписью, ногами по ковру, с бокалом вина в руке. На кухне негромко играла музыка, подобранная случайно из их общей Spotify-подборки. Ваня возился у плиты, разогревая оставшиеся с обеда пасту и овощи на гриле. Дом пах его парфюмом и почти готовым ужином. Окно было приоткрыто, ветер колыхал полупрозрачную штору, и всё в этом моменте было настолько спокойно, настолько по-домашнему, что Алана впервые за весь день не думала ни о рекламных съёмках, ни о завтрашнем графике. Она вытянулась, подложила под голову подушку и закрыла глаза. Тело немного ныло после тренировки, но приятно. Так, как ноет после чего-то настоящего. — Ужин почти готов, — бросил Ваня, заглянув в комнату. — Только без претензий, макароны вчерашние. — С тобой хоть хлеб и воду, — лениво улыбнулась она, не открывая глаз. Он хотел что-то ответить, но именно в этот момент зазвонил телефон. Он машинально достал его из кармана спортивных штанов, глянул на экран и в ту же секунду замер. Настя. Звонок, как гвоздь в деревянный пол. Тонкий, звонкий, мерзкий. Он почувствовал, как внутри будто зашевелилось что-то неприятное. Инстинктивно вытер руки о полотенце и шагнул в сторону коридора, чтобы Алана не услышала. — Алло? — Привет, Ваня, — голос девушки был странно спокойным, почти нежным. — Не думай, что я с ума сошла. Просто... мне нужно поговорить. Лично. Он сразу почувствовал, что это плохо. Очень плохо. Все её «просто» всегда заканчивались каким-то говном. — Я не уверен, что это хорошая идея, — сухо сказал он, уже напрягшись. — Это важно. Пожалуйста. Я не буду тянуть, не стану истерить. Просто... заедь. Мы в «Кофемании». Помнишь, тот ресторан на углу? Я тебя не задержу. Мне просто нужно раз и навсегда сказать одну вещь. И всё. Он сжал челюсть. У него всё внутри протестовало, но он слишком хорошо знал Настю — если не приедет, она найдёт способ приползти в их с Аланой жизнь другим путём. Через слухи, общих знакомых, через соцсети. Лучше один раз и всё. — Ладно, — коротко бросил он. — Буду через полчаса. Он положил трубку, прислонился лбом к стене, на секунду прикрыл глаза. «Блядь.» В гостиную он вернулся с натянутой улыбкой, таща за собой всё то тревожное молчание, что застряло между лопаток. — Я, это... — он потёр затылок. — Сашка позвонил. Говорит, надо встретиться. Чё-то там у него опять с девушкой, всё плохо. Алана повернулась к нему, посмотрела внимательно. Бессмертных избегал её взгляда. Она чувствовала, что-то не так, но не хотела лезть. — Прямо сейчас? — медленно спросила она. — Да, — он пожал плечами. — Он, типа, на грани. Не мог кому-то другому позвонить, видимо. Она кивнула. Молча. Неуверенно улыбнулась. — Ну... езжай, если надо. — Я быстро, — он наклонился, поцеловал её в макушку, чуть дольше, чем обычно. — Честно. Часа через полтора вернусь. Девушка смотрела, как он натягивает куртку, ищет ключи. Смотрела, как быстро обувает кроссовки. Всё это было... каким-то не его. Слишком торопливым, слишком нервным. — Окей, — тихо сказала она. — Только не забудь, что у нас завтра съёмка в семь. Он обернулся на пороге и кивнул. Словно на автомате и ушёл, а Алана осталась сидеть в его футболке на полу, с уже остывшим вином, с музыкой в фоне и ощущением, будто с потолка только что капнула первая капля дождя.

***

Вечерняя Москва за окнами ресторана уже вся мерцала огнями: фары, вывески, отражения в мокром асфальте. Ваня вышел из машины, глубоко вдохнул холодный воздух и прикрыл глаза на секунду. Ему не хотелось туда идти. Совсем. Но нужно было поставить точку. Только точку, не запятую. Он вошёл в ресторан и почти сразу увидел её — Настя сидела у окна, в полутени, со стаканом белого вина в руках. Волосы аккуратно уложены, губы чуть приоткрыты, глаза скользят по меню, но она, конечно, сразу заметила, как он вошёл и выпрямилась, как кошка, ловящая момент. — Привет, — он подошёл к столику, не сел сразу. — Чего хотела? — Привет, — она улыбнулась, мягко, почти искренне. — Присядь, пожалуйста. Парень сел напротив, на край стула, будто собирался в любой момент встать и уйти. Спина напряжена, руки на коленях. Он смотрел на неё открыто, честно, и в этом взгляде не было ни грамма флирта. — Я долго думала, стоит ли тебе звонить, — начала девушка, чуть наклонившись вперёд. — Но я должна была. Просто должна. Он молчал. Смотрел, как она вертит в пальцах ножку бокала. — Я не могу забыть, как нам было вместе, Вань. Как ты смотрел на меня тогда. Я знаю, всё это давно, и у тебя... теперь она. Но я..я не игрушка, которую можно выкинуть и забыть. Мы были не просто так. Он вздохнул, медленно, устало, хотел перебить, но она не дала. — Я понимаю, ты злишься, но я просто хочу, чтобы ты вспомнил, что тоже чувствовал ко мне. Хотя бы на минуту. И тут — медленно, как будто случайно она дотронулась до его руки. Кончиками пальцев. Тихо, как ветер скользит по шее. Не сжала, нет, но дала понять — она всё ещё здесь. Всё ещё хочет. Он отвёл руку молча, без резкости, но с точностью, как будто с неё стряхнул пыль. — Послушай, — начал он, голос чуть хрипел. — Я не пришёл сюда ностальгировать. Не пришёл вспоминать, что было. Я здесь, чтобы ты поняла одну вещь. Я люблю Алану. Целиком. Без остатка. Без «но». Я не думаю о тебе. Не хочу. И не буду. Настя замерла. Слегка побледнела, но тут же натянула фальшивую, слабую улыбку. — Ты говоришь это, потому что она рядом. Потому что она сейчас. Но потом... — Нет, Настя, — перебил он, спокойно, но жёстко. — Не будет потом. Всё, что было у нас, закончилось и ты знаешь это. Ты просто не хочешь принять. Она молчала. Глаза её блестели — возможно, от слёз, возможно, от злости. Он же смотрел на неё так, будто перед ним сидел кто угодно, но не человек, которого он когда-то целовал. Ваня встал, медленно надел куртку, не бросил ни взгляда на вино, ни слов о «хорошего вечера». — Больше не звони мне, — сказал он, тихо. — Никогда. И ушёл. Девушка осталась сидеть одна. С белым вином. С пустотой, которую она сама себе вырыла.

***

Алана сидела на диване, закутавшись в мягкий плед, с ноутбуком на коленях. За окном уже пошёл снег — тот редкий, пушистый, словно из фильма, но она даже не замечала. Музыка играла тихо, на фоне, — что-то из Ланы Дель Рей, нежное, почти прозрачное. Она ждала. Уже сорок минут, как Ваня уехал на «встречу с Сашей», но в голове этой версии становилось всё меньше места. Почему-то не верилось. Её сердце, как часовая бомба, тикало громче каждой новой минуты. Телефон завибрировал. Она машинально потянулась к нему. На экране сообщение от Никиты. Просто имя, без текста, только фото. Девушка нахмурилась, разблокировала. Фотография открылась во весь экран. Ваня. И Настя. В ресторане, за столом, Настя подалась вперёд, а её рука на его. Чётко, уверенно, будто это её место. Как будто так было всегда, как будто Аланы вообще не существовало. На секунду всё стало глухо. Как будто мир ушёл под воду. А потом боль. Жгучая. Глухая. Она вскочила, плед соскользнул на пол, сжала телефон так, что костяшки побелели. Слёзы подступили резко, без предупреждения. Горячие, злые, предательские. — Ты что, блядь, творишь… — прошептала она, голос дрожал. — Ваня… Пальцы дрожали, когда она набрала его номер. Первый гудок. Второй. Третий. Никакого ответа. — Возьми трубку, Ваня, пожалуйста, возьми… Ничего. Её сердце билось, как будто изнутри кто-то стучал кулаком. Она позвонила снова. И снова. Без ответа. Её дыхание сбилось. Плечи подрагивали от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. Телефон выпал на диван, и она, как в тумане, просто села на пол, обняв колени, спрятав лицо в них. Картина не уходила из головы: Настя — и его рука под её пальцами. «Он не мог… не мог… он же обещал. Он же говорил, что любит. Что не предаст. Никогда.» И всё же… Где он сейчас? Почему молчит? Почему не рядом? Когда Бессмертных зашел в квартиру она встретила его тишиной. Слишком глухой, чтобы быть обычной. Даже музыка не играла, как обычно. Ни запаха кофе, ни её смеха, ни привычного «наконец-то пришёл» из спальни. Ваня снял куртку, бросил ключи в миску у двери и уже открыл рот, чтобы позвать: — Алан… Но она появилась раньше из кухни, вся взъерошенная, глаза опухшие, дыхание сбивчивое, губы дрожат. Одна её рука дрожала так сильно, будто она только что вышла из леденящей воды, а в другой телефон. Экран всё ещё светился. Он увидел фото и понял. — Это что? — голос её был почти шёпотом. Но это был не тихий вопрос. Это была угроза. Удар до того, как ты осознал, что тебя били. Она кинула телефон ему в грудь. Он поймал. Смотрел на фото, как на приговор. Медленно. Понимающе. — Алана… — он сделал шаг. — Не приближайся ко мне! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Ты сказал, что поехал к Саше. — Я… — Да ЗАТКНИСЬ! Слёзы катились по её лицу, но теперь в них было не только горе. В них горела ярость, ревущая, беспощадная. — Ты сидел с ней. Позволил ей взять тебя за руку. — она ткнула в него пальцем. — Ты, блядь, даже не взял трубку, когда я звонила! Я ТРИДЦАТЬ РАЗ ДЕСЯТЬ ТЕБЯ! Он пытался что-то сказать, но не знал с чего начать. Всё, что он мог— стоять с опущенными руками, растерянный, виноватый. — Я тебе, сука, поверила… — её голос стал хриплым. — Я же… я так тебя люблю, Ваня. Я, блядь, отдала тебе всё. Каждую секунду себя. А ты… — Алана, — он подошёл ближе, на шаг, ещё на один. — Это не то, что ты думаешь. Я не знал, что она возьмёт меня за руку, я убрал её руку через секунду… я сказал ей, что люблю тебя. Только тебя. — Да пошёл ты! — она ударила его в грудь ладонью. Не сильно. Но от этого удара ему стало хуже, чем если бы кулаком. — Мне вообще ПОХУЙ, что ты ей сказал. Знаешь, почему? Она смотрела ему в глаза. — Потому что ты не должен был туда ехать. Вообще.— И добавила тише:— И не должен был мне врать… Он видел, как она ломается прямо перед ним и как собирает себя из осколков тут же — только не для него. Она пошла к двери. Накинула куртку. Он подскочил. — Куда ты?! — Ухожу. — Алана, нет! Подожди, пожалуйста! — он схватил её за руку. Она резко выдернула. — Не трогай меня. Он стоял в дверном проёме, как мальчишка, оставшийся один. — Я не позволю тебе просто уйти… — выдохнул он. — Поздно, Ваня. Ты уже всё сделал, чтобы я ушла. И она хлопнула дверью. Хлопок эхом разнесся в подъезде. Он был таким же глухим, как боль, сжавшая сердце девушки. Она не плакала — не здесь, не сейчас. Она шла, сжав губы, как будто это могло сдержать всё, что рвалось наружу. Ноги дрожали, будто несли не по ступеням вниз, а по краю пропасти. Парковка была тёмной, бетонной, холодной. Ветер швырял ей волосы в лицо. Она забралась в машину, захлопнула за собой дверь и не сразу завела двигатель. Просто сидела. Ладони — белые, сжатые в кулаки на руле. В груди — такая буря, что казалось, сердце сейчас просто взорвётся. Её трясло от ярости, от боли, от того, как легко он солгал. Сука. Врал ей в глаза, говорил, что любит, обнимал, целовал, спал в её объятиях, к потом поехал к этой. К НАСТЕ. И даже трубку не взял. Она забила кулаками по рулю, выдохнула в полный голос, как будто с боем выбивала из себя эмоции. — Дебил… — прошептала она. — Дебил… — и всё сильнее и сильнее, пока голос не сорвался в хрип. Запустила двигатель. Фары прорезали темноту, и машина сорвалась с места, как будто могла увезти её от этой боли, но боль ехала вместе с ней. В каждой клетке. В каждом ударе сердца.

***

А парень стоял посреди квартиры, которую вдруг стало невозможно узнать. Та же мебель, те же стены — но без неё всё казалось каким-то… искусственным. Слишком чужим. Он даже не понял, когда сел на пол у двери. Прямо там, где стоял, когда она хлопнула дверью. У него тоже тряслись руки. Он смотрел в одну точку. Как в ступоре. Как будто это всё была шутка, и сейчас Алана откроет дверь, засмеётся, бросится на него, но она не открывала. Он схватил телефон. Дрожа пальцами, открыл чат. — Аланочка… — Прости меня. — Я не хотел. Я не должен был ехать. — Это была ошибка. — Пожалуйста, вернись. — Я без тебя просто… не существую. Он смотрел на экран, но не нажимал «отправить». Потому что знал — сейчас ей больно, ещё больнее, чем ему, потому что он её подвёл и ничего уже не исправит в одну секунду. Он упал спиной на пол, закрыл лицо ладонями и впервые за долгое время Ваня, взрослый, сильный, упрямый — почувствовал себя ничтожеством. Скоро весь его внутренний мир стал звоном в голове. Один лишь вопрос бился, как в бреду: потерял ли он её навсегда?

***

Совицкая неслась по ночной трассе, будто спасалась от собственного сердца. Цифры на спидометре поднимались выше двух ста, потом двести тридцать, двести шестьдесят… Руль дрожал в её руках, слёзы затуманивали взгляд, и дорога впереди сливалась в одно длинное размазанное пятно. В голове гул. Ни мыслей, ни логики. Только боль. Его голос ещё звучал будто живой где-то в ушах: «Я люблю тебя». «Ты — моя». «Ты и только ты». — Пиздец… — выдохнула она, вытирая тыльной стороной ладони глаза. Только хуже стало — всё расплылось. Машина чуть пошла влево. Она дёрнула руль. Занос. Тело сжалось. Дышать стало трудно. Сердце било в горле. Она глотала воздух ртом, как будто тонула. Боли было столько, что она не заметила — прямо навстречу ей летит машина с дальним светом, фарами, как два сверкающих удара молнии. Поздно. Она резко крутанула руль в сторону. Резкий скрежет. Визг шин. Машину закрутило на обледеневшей дороге, как игрушку, сорванную с ветра. — Нет… нет… — только и успела сказать. И потом — удар. Мощный, раздирающий, глухой, как конец. Металл, стекло, скрежет, тишина. Машина отбросило в кювет, двигатель затих, мир вокруг замер. В салоне только тяжёлое дыхание, капли крови на подушке безопасности, разбитое стекло, Алана — недвижима, её лицо в темноте освещал только мигающий красный свет аварийки. Она лежала, сбитая, сломанная, как вырванный лист бумаги, который больше не склеить. Тело не слушалось. Руки будто не её. Ноги немые. Каждый вдох давался с усилием, как будто грудь сдавливала бетонная плита. Где-то вдалеке слышалось потрескивание — может, двигатель, может, разбитый радиатор, а может, сердце. Она не знала. Ей было страшно и тихо одновременно. Капли крови алые, тёплые стекали по виску, щекоча кожу. Глаза едва открывались. Всё плыло. Свет фары напоминал солнце сквозь воду, где ты уже тонешь, а сверху кто-то орёт, но не может дотянуться. Алана попыталась вдохнуть и резкая боль прострелила грудную клетку. Она вскрикнула. Её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, треснутым. Слёзы снова катились по щекам. Но не от боли. От отчаяния. — Ваня… — шепотом, чуть слышно, словно имя могло согреть. Перед глазами всплыли его руки. Как он сжимал её пальцы, когда волновался, как гладил по спине ночью, как целовал в висок, когда думал, что она уже спит. Ваня смеющийся. Ваня задумчивый. Ваня у неё в дверях с букетом, который он считал «фигнёй». Она улыбнулась сквозь слёзы. Губы дрожали. «Прости, я тупая…Мне просто было больно…Ты же меня всё равно найдёшь, да? Ты ведь… придёшь…» С каждой мыслью темнело, сознание как будто начинало скользить, отплывать, медленно, без разрешения. Она не могла это остановить. И вдруг — баскетбольный зал. Её любимый. Кольцо, в которое она впервые попала на соревнованиях. Тот вечер, когда Ваня впервые остался потренировать броски вместе с ней и потом — ещё раз. Мяч в воздухе, в шальной дуге, в сетку, хлопок, аплодисменты, она в форме. Потная, счастливая. Он около судейного столика. Встал и аплодирует стоя. Всё исчезает. Глаза больше не держатся открытыми. Ресницы опускаются. Веки — как груз. Дыхание становится всё тише. — Ваня… — последний выдох. Тишина.

***

Первым её заметил дальнобойщик. Он ехал по обочине, немного сбившись с маршрута, чтобы выпить кофе из термоса, но там, где дорога должна была быть пустой, его фары выхватили перекошенный металл, почти сливающийся с кромкой леса. Мужчина резко затормозил, гравий посыпался из-под колёс, сердце в груди начало колотиться. Он выскочил из кабины и побежал туда, где что-то было не так. Машина, чёрная, развернутая боком, капот вскрыт, как консервная банка, дым. Лобовое стекло треснуто, будто мир не выдержал удара и она — девушка, лежащая без движения, частично выпав из-за двери, волосы раскиданы, как водоросли в воде, лицо в крови. Он даже не понял, как закричал. — Живая?! Эй! Девочка! Слышишь?! Он схватил телефон и дрожащими пальцами набрал 112. Кричал в трубку, сбиваясь: — Авария! Срочно! Здесь девушка, она… она не двигается! Кажется, жива, но без сознания! Трасса М-5, между поворотом на Апрелевку и заправкой! Быстрее, прошу вас, блядь!

***

Через пятнадцать минут сирены прорезали ночь. Красно-синие огни били в кроны деревьев, как тревожные молнии. Скорая, МЧС, ГАИ — всё смешалось в гул, вспышки, беготню. Спасатели с фонарями рассекали тьму, один срезал дверь гидравлическими ножницами. Металл визжал. Кто-то вскрикнул, когда услышал, как тяжело и хрипло она задышала. — Она живая. Пульс слабый, но есть. Состояние тяжёлое. Немедленно — на носилки! Осторожно, шейный фиксатор! — Девочка, ты слышишь меня? Мы тебя вытащим. Всё будет хорошо. Ты держись. Слышишь? Не засыпай… Её тело осторожно подняли, переложили на носилки, закрепили ремнями. Врач в скорой уже ставил капельницу, вколол адреналин. Девушка слегка пошевелилась, и все вздохнули — хоть какое-то движение. — Твою мать, она совсем молодая, — шепнул водитель скорой. — Кто-то ведь её где-то ждёт… Машины стояли, мигали фарами. Дорожники перекрыли часть трассы, разметив место аварии конусами. Люди молчали. Даже те, кто просто проезжал мимо, не смогли удержаться от взгляда в ту сторону. Что-то в этой ночи внезапно сделало её тише. Словно сама дорога погрузилась в траур.

***

Когда двери скорой захлопнулись, мотор взревел и машина сорвалась с места. Внутри — девушка, вся в крови, с разбитыми губами, осколками стекла в коже и длинными ресницами, которые дрожали в полусне. Врач держал её руку. — Просто держись. У нас есть время. Ты должна остаться. Ради кого-то. Ради себя. Сирена выла в ночь, унося с собой разбитую душу, у которой ещё был шанс.

***

В комнате было темно. Только бледный свет от телевизора мягко мигал на стенах, выхватывая из тьмы очертания мебели и фигуру, вжавшуюся в диван. Ваня сидел молча, локти на коленях, голова опущена, пальцы сцеплены в замок. В углу экрана мерцал логотип новостей, но он их даже не слышал. Всё, что звучало в голове — это собственное дыхание, глухое, как эхо в пустой комнате, и мерзкий голос разума, шепчущий: "Ты сам всё испортил. Сам. Зачем ты поехал. Почему соврал." В желудке было пусто, но поднималась тошнота. Хотелось разорвать себя пополам, выбросить сердце из груди. Он снова прокрутил в голове лицо Насти, её ладонь на его руке. Её фальшивый голос. Свою тупую нерешительность. Он уронил голову в ладони. Телевизор продолжал бормотать и вдруг экран вспыхнул красным — "Срочная новость". — …Сегодня около полуночи на трассе М-5 произошло серьёзная авария с участием автомобиля BMW X6. По предварительным данным, водитель — молодая девушка — не справилась с управлением, выехала на встречную полосу и врезалась в отбойник и её занесло в канаву. Состояние пострадавшей критическое. Имя пока не называется, но источники сообщают, что автомобиль зарегистрирован на имя…" — И тут всё внутри Вани замерло. На экране мелькнул кадр. Удар. Перекошенный чёрный кузов, кровь на стекле, пустая дорога и номер. Номер. Он знал его наизусть. Парень встал так резко, что кресло позади опрокинулось с грохотом. Сердце колотилось в груди, словно пробивалось наружу. Он схватил телефон, вбил номер. Один гудок. Второй. —Алана, возьми трубку… пожалуйста, родная, возьми… Третий. Пятый. Абонент не отвечает. —Блядь! Блядь!! Возьми сука ТРУБКУ!!!— заорал он, швырнув телефон на пол. Тот разлетелся, отскочив от стены, экран треснул. Ваня сжал голову руками, его трясло, в ушах звенело. Он бросился к ноутбуку, стал лихорадочно искать новости, форумы, телеграм-каналы. Фото аварии. Комментарии. "BMW", "одна девушка", "в тяжёлом состоянии", "реанимация". Имя не называли, но он уже знал. Знал нутром. Бессмертных дрожал всем телом, будто оказался на морозе без одежды. — Господи, только бы не она… только бы не она… Но каждый кадр, каждая деталь, всё указывало на неё и когда он наконец нашёл фото с места — ракурс, в котором видно было распущенные русые волосы, залитые кровью, — у него подкосились ноги. Он упал на пол прямо посреди комнаты. Лоб к паркету и застонал, как зверь, которого добили. — Алана… СУКА!— кричал он, но дом молчал. В этот момент он бы отдал всё — свою жизнь, своё сердце, всё, что у него было, чтобы повернуть время на три часа назад, чтобы не поехать, чтобы просто держать её за руку, но сейчас её рука лежала где-то под обломками металла, под каплями крови, и он не знал, жива ли она. И это убивало его сильнее, чем любая авария могла бы убить её.

***

Хлопнула дверь машины, и Саша сел на пассажирское, не говоря ни слова. Он сразу понял: всё плохо. Ваня сидел с бледным лицом, пальцы дрожали, телефон выскальзывал из рук, его всего трясло, на лбу проступал холодный пот, волосы взъерошены, взгляд потерянный, как у человека, который видел, как рушится его мир. — Она… она попала в аварию, — выдавил он наконец, глядя в лобовое стекло. — БМВ. Её машина. Я видел номер… фото, блядь… волосы её… Друг молчал. Просто положил руку ему на плечо. Ваня сжал телефон, включил заново — экран разбит, но работал. Он начал звонить. Один за другим. — Алло, Морг №3? Простите, у вас не поступала… девушка… авария на трассе, сегодня ночью… — Нет? Хорошо. Спасибо. Следующий. — Больница Склифосовского? Простите, по скорой могли привезти девушку… критическое состояние, трасса… Да. В районе полуночи. Нет, имя… я не уверен, что её зарегистрировали. Пауза. Надежда. Нет. Отказ. Ваня уже не чувствовал пальцев. Он лез в поисковик, вбивал всё подряд — «девушка, авария, Москва, ночь, БМВ, реанимация» — всё сливалось в пульсирующее пятно. Саша держался рядом, но и у него не находилось слов. Он впервые видел Ваню в таком состоянии. Не злым, не раздражённым, а…сломанным. — Сколько уже обзвонил? — спросил Саша. — Семь. Ещё пятнадцать впереди. Может больше. Очередной номер. Ваня зажал ухо, дыхание сбилось. — Алло, это НИИ Скорой помощи? У вас поступала девушка, молодая, авария на трассе, БМВ, сегодня ночью. Да. Да, водитель. Без сознания. Состояние… Тишина. — Что? Она у вас?.. — голос сорвался, он начал задыхаться. Саша уже нависал над ним: — Чё говорят? Жива? — Да… в реанимации. Без сознания. Травмы тяжелые. Имя не подтвердили, но… описание подходит. Всё подходит. Он отбросил телефон, сжал лицо в ладонях, напряг шею. Глаза красные, губы дрожат. — Сука, я не должен был ехать… я, блядь, не должен был врать ей… Если с ней что-то будет… если она не выкарабкается… Его начало трясти. Саша потянулся к нему, зажал затылок рукой: — Эй. Она жива. Понял? Пока жива — значит борется. Давай, поехали, мы должны быть там. Ваня кивнул. Он будто на секунду вынырнул из кошмара. — Поехали. Немедленно. Они рванули с места. Машина почти летела по ночной Москве, а сердце Бессмертных, казалось, билось громче, чем мотор. Он молился про себя впервые за многие годы. Хоть во что-нибудь. Хоть к кому-нибудь. Лишь бы она жила. Лишь бы он успел.

***

у приёмного покоя. Ваня выскочил ещё до того, как Саша полностью затормозил. Он влетел в двери больницы, как ураган, с лицом человека, которому нечего терять. — Где она?! — голос срывался, дыхание рваное. — Девушка! АВАРИЯ! Сегодня ночью! Её привезли сюда! БМВ, тёмная, трасса! Где она?! Медсестра за стойкой вздрогнула, схватилась за планшет. — Подождите, успокойтесь. Как её имя? — Алана. Алана Совицкая! Она могла быть без документов, но у неё русые волосы, чёрная куртка, шрамы на спине, — он чуть не задыхался. — Я должен её видеть. Мне нужно к ней. Сейчас. Срочно. — Подождите, молодой человек, — вмешался охранник, вставая со стула. — В приёмное не пускают. Режимное отделение. Успокойтесь, сядьте... — Да пошёл ты нахрен! — Ваня рванул вперёд. — Я не сяду! Я не буду ждать! Она там одна, вы понимаете? Она может… Из коридора вышел врач. Мужчина средних лет, с усталым, серьёзным лицом. Он снял маску, оглядел парней. — Вы кто ей? — Парень. Я её парень. Мы живём вместе. Скажите… скажите только, что она жива. Врач кивнул, сдержанно. — Жива, но состояние тяжёлое. Удар пришёлся на правый бок. Перелом таза и шеи, множественные ушибы внутренних органов. Сотрясение. Была потеря сознания, сейчас мы ввели её в медикаментозный сон. У Вани будто ноги подкосились. Он ухватился за стену. — Блядь… — только и выдохнул. — Можно я её увижу? Пожалуйста. Хоть на минуту. — Нельзя. Реанимация. Даже родных не пускают. У нас строгий карантин, вы должны понять… — Да мне плевать! — взорвался Бессмертных. — Вы не понимаете. Я врал ей, я оставил её одну, она уехала в таком состоянии из-за меня! Я даже не успел сказать, как сильно её люблю! Я... я... Он упал на скамейку, закрыл лицо руками, тело содрогалось, он больше не мог сдерживаться. Боль, стыд, страх — всё вышло наружу. Саша подошёл и опустился рядом, не говоря ни слова. — Она не должна была быть одна...— прошептал Ваня, будто сам себе. — Я должен был рядом быть. Держать за руку. Остановить. Услышать… Врач вздохнул, окинул его взглядом. — Я всё понимаю, но если вам важно — я скажу, когда будет возможность. Когда она очнётся. Если… — он запнулся. — Если пойдёт на поправку. Это "если" впилось в грудь, как нож. Ваня кивнул, медленно, он поднял голову, слёзы катились по щекам, подбородок дрожал. — Только скажите, когда. Я не отойду отсюда. Ни на шаг. Врач кивнул. — Мы будем делать всё возможное, поверьте, но сейчас ей важен полный покой… И тут из-за двери вбежала медсестра. Вся в панике, бледная, с растрёпанной косой, глаза широко распахнуты. — Сердце! — выдохнула она и схватила врача за рукав. — У неё остановка! Пульса нет! Показатели упали, мы её теряем! Мир застыл. У Вани подогнулись ноги. Он даже не сразу понял, что кричит: — ЧТО?! ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?! Врач тут же сорвался с места, побежал за ней по коридору, оставив парня одного. В дверях мелькнул катетер, капельница, чей-то крик: — Разряд! Подготовить дефибриллятор! — БЛЯДЬ, ПУСТИТЕ МЕНЯ! — Ваня рванулся вперёд, в сторону двери, но охранник уже был рядом, придержал его, сжав плечо. — ОНА ТАМ УМИРАЕТ, ВЫ, СУКА, ПОЙМИТЕ! — Нельзя. Там работают. — ЭТО МОЯ ДЕВОЧКА! — взревел он, вырываясь. — МОЯ, БЛЯДЬ, СЛЫШИШЬ?! Я должен быть рядом! Я ей обещал! Он ударил кулаком по стене, с громким глухим стуком. Кожа лопнула, пошла кровь, но он даже не заметил. Он чувствовал только, как сердце выскакивает из груди. В голове разносился вой: "Пожалуйста, только не сейчас. Только не так. Не забирай её. Пожалуйста, Алана, держись. Я всё исправлю. Я всё скажу. Я буду рядом. Только не умирай..." А за стеной — паника. Сбивчивые команды. — Разряд, две сотни! — Подключаю… — Разряд! — Нет реакции! — Повторить! — Ещё раз, БЫСТРЕЙ! Минуты длились вечность. Саша вбежал в коридор, увидев Ваню на полу, сжавшего голову руками, тихо всхлипывающего. — Брат, — прошептал он, опускаясь рядом. — Держись… слышишь, держись. — Она умирает… — еле слышно, как дыхание. — Прямо сейчас, вон за этой, ебучей дверью, а я ничего не могу сделать. Он дрожал всем телом. Даже пальцы не слушались, лишь губы шептали снова и снова: — Алана… прошу тебя… вернись ко мне… вернись… За плотно закрытой дверью, отделявшей жизнь от смерти, начался бой. В палате стояла натянутая тишина, такая, что казалось, сам воздух дрожал. Аппарат ЭКГ рисовал прямую линию. Монотонный, затяжной писк... Пульса нет. Сердце не бьётся. — Асистолия. Начинаем, — отчеканил врач, не поднимая глаз. — Подключить кислород. Дефибриллятор — к зарядке. 200 джоулей. Медсестра дрожащими руками поднесла электроды к телу. Её худенькая грудная клетка еле приподнималась с каждым вдуванием воздуха через маску. Алана была бледной, словно вырезанной из мрамора, глаза закрыты, губы синели. — Заряжено! — крикнули из-за плеча. — Отходи. Разряд. Сейчас. Тело девушки вздрогнуло, выгнулось судорожно на каталке, как будто её ударили током в самое сердце — а так и было. В комнате замерли. На экране — прямая линия. — Нет отклика. Заряжаем на 300. Быстрее! — Готово! — Разряд. Снова разряд. Её тело дёрнулось, сердце всё ещё молчало. — Подготовить адреналин. 1 мг внутрисердечно. — Голос врача был твёрд, но в нём уже слышалась тревога. — Вводим… есть. — Начинаем массаж. Один, два, три… Давайте, Алана, дыши, — сквозь зубы прошептал врач, качая её грудную клетку ладонями в ритме. — Ты молодая. У тебя сильное сердце. Вернись. Тебя ждёт твой молодой человек. Пять минут. Семь. Восьмая минута — критическая. Её мозг начинал голодать без кислорода. — Чёрт, не уходи! — Массаж. Адреналин. Разряд. Всё по кругу. — Проблеск! — вдруг вскрикнула медсестра. — ЭКГ… Появился зубец! Слабый, но есть! — Заряжаем ещё раз. Закрепляем. Разряд. Снова удар. И вдруг… короткий всплеск, потом второй и сердце, словно пробудившись, дало толчок. — Пульс! — взорвалась палата. — Есть пульс! Давление поднимается! Один из мониторов начал мигать, улавливая сердечный ритм. Слабый, но живой. — Мы её вернули. — Голос врача был сдавленным, но уверенным. — Сатурация восстанавливается. Давайте стабилизируем. Снаружи, в коридоре, Ваня сидел, скрючившись, с лицом, в котором уже не было ни цвета, ни сил. Саша молчал рядом. Вдруг — щелчок двери. Врач вышел, на его лице усталость, крупные капли пота и… улыбка. Едва заметная. — Завели, — просто сказал он. Бессмертных застыл, а потом как будто провалился сквозь всё напряжение: с груди сорвался хриплый выдох, глаза моментально налились слезами. — Что?.. — прошептал он. — Правда? — Мы её вернули. Её сердце остановилось на девять минут, но она боролась и вы тоже. Сейчас она в реанимации, в бессознательном состоянии, но с хорошей динамикой. И Ваня просто не сдержался. Упал на колени прямо в больничном коридоре, закрыв лицо руками. Плакал. Молча, беззвучно, так, как плачет взрослый мужчина, которому вернули самое дорогое, что у него было в жизни.

***

Время в больнице шло не так, как в остальном мире. Оно не тикало — оно скреблось по стенам, ползло по венам, вгрызалось в виски. Саша и Ваня просидели на жёсткой лавке у отделения реанимации всю ночь. Саша иногда закрывал глаза, проваливался в дрему, но Бессмертных … он даже не пытался. Он не мог. Он сидел, впившись локтями в колени, голова в ладонях, глаза выжженные, сухие, но не пустые. В них металась бездна: страх, вина, ненависть к себе, к Насте, к этой жизни, к тому дурацкому ресторану, к её слезам, к себе, к себе, к себе. — Что, сука, ты наделал… — прошептал он в какой-то момент, почти не слышно. — Ты ведь пообещал, что никогда её не обидишь. Пообещал. Сам себе, ей, всем и вот теперь… Он не говорил. Не хотел. Только втыкал взгляд в одну точку на полу, как будто пытался продырявить плитку. Друг молчал. Он знал — сейчас не нужны слова. Никакие. Где-то вдалеке работали аппараты, звенели тележки медсестёр, кто-то плакал в другом крыле, но для Вани весь мир стянулся до этой лавки и одной двери с красной табличкой: "Реанимация. Посторонним вход воспрещён." Он кидал взгляды туда каждые две минуты. Каждую секунду ждал, что откроется, что скажут, любое слово, хоть какое-то, но ничего. Час. Второй. Четвёртый. Утро окрасило небо в бледно-серый, словно больничная простыня, цвет. Внутри — не полегчало. Тревога только крепче обвила нутро. Бессмертных поднялся, подошёл к окну, вгляделся в холодное утро. Где-то там, в этом городе, кипела жизнь, ехали машины, кто-то шёл на работу, в школу… А здесь, за одной дверью, висела судьба. И тут — дверь приоткрылась. Из неё вышел тот самый врач. Сутулый, уставший, с опухшими от ночного дежурства глазами. Увидев его, Ваня словно выстрелил вперёд — буквально кинулся к нему, сбивая дыхание: — Как она? Скажите, как она… пожалуйста… — голос хрипел, как сломанное радио. — Я… Я должен её видеть. Врач поднял на него взгляд. Покачал головой, строго, сухо: — Нельзя. Она в коме. Сейчас каждый лишний раздражитель может… — Да блядь, я не раздражитель! — взорвался Ваня, на грани срыва. — Я её. Я её, вы понимаете? Я… Я люблю её. Это я виноват, я… Я должен быть рядом. Я умоляю. Я… если она… если она не проснётся, а я не смогу даже попрощаться… Я не выдержу, слышите? Он дрожал, говорил искренне, с какой-то первобытной, беззащитной болью. Иван Бессмертных больше не выглядел высоким, сильным парнем — в этот момент перед врачом стоял просто мальчишка, который терял любовь всей своей жизни и мужчина… замер. Что-то в этих глазах, в этом голосе, в этих словах — дрогнуло. Он вздохнул, снял очки, протёр лицо рукой. — Пять минут. Ни слова, ни шума и если начнёт падать давление — я сам вытащу тебя за шкирку. Понял? Ваня не ответил, только кивнул, быстро-быстро и шагнул за ним в палату. Бессмертных вошёл, как будто переступал не через порог, а через грань между мирами. Там — шум, страх, надежда, а здесь — полная тишина. Звенящая, как перед грозой. Алана лежала на высокой кровати, окружённая мониторами, капельницами, трубками. Белоснежные простыни казались слишком чужими рядом с её бледным, почти прозрачным лицом. Губы были тронуты синим, веки неподвижны, только маленький датчик на пальце мерцал красным огоньком — она жива. Ваня остановился в двух шагах. Пальцы сжались в кулаки. Его сердце билось так, будто хотело вырваться наружу и лечь рядом с ней, чтобы согреть. Он сделал шаг. Один, второй, подошёл к её постели и… просто опустился на колени, молча, взял её ладонь — холодную, тонкую, безвольную и приложил к своей щеке. — Алан… — выдохнул он. — Прости. Он не кричал, не рыдал, но в этих двух словах было больше боли, чем в любых слезах. Он смотрел на неё, как будто пытался вспомнить каждую черту — брови, родинку на подбородке, изгиб ресниц, даже царапину на виске. — Если бы я мог отдать тебе свои дни, своё сердце, свои чёртовы лёгкие… я бы отдал. Мне не нужно ничего без тебя. Ничего. Он слегка наклонился, коснулся её лба губами. Осторожно, как если бы одно неосторожное движение могло разрушить её окончательно. — Я не знал, что можно так любить. Я не знал, что человек может стать домом, воздухом… жизнью, а ты стала, а я… всё испортил. Мониторы продолжали мерно пищать. Она не двигалась. Только грудь едва заметно поднималась под одеялом. Ваня закрыл глаза. — Помнишь, как ты злилась, когда я тебя разбудил? — прошептал он, улыбаясь сквозь дрожь. — А потом гладила меня по голове, как кота. Я... я тогда подумал, что если бы я умер прямо в тот момент — я бы умер счастливым, потому что это была самая тёплая ночь в моей жизни. Он погладил её ладонь большим пальцем, стараясь согреть её своим теплом. — Вернись ко мне. Просто… открой глаза. Пусть ты будешь орать, злиться, даже не простишь, но живи, прошу тебя. Без тебя — ничего не надо. Даже меня. И в этот момент… казалось, в комнате что-то дрогнуло. Как будто воздух сгустился. Как будто сама тишина затаила дыхание. Её пальцы чуть дёрнулись, почти незаметно. Может, рефлекс. Может — чудо. Но Ваня заметил и это было всё, что ему сейчас нужно.

***

Ваня сидел рядом с кроватью, не замечая времени. Его пальцы всё ещё сжимали её ладонь, как будто от этого зависела её жизнь. Но приборы пищали в том же ритме, комната оставалась такой же мёртвой. Алана не просыпалась. Он говорил, шептал, замирал в тишине, снова говорил. Бесконечно. Словно от его голоса зависело, вернётся ли она. В конце концов, дверь приоткрылась. На пороге стояла медсестра — усталая, но с твёрдым взглядом. — Молодой человек, вам надо выйти. Ей нужен покой. И вам тоже. Он хотел сказать: «Нет». Он хотел броситься обратно, упасть рядом с ней и не уходить, пока она не откроет глаза, но взгляд медсестры был тверже его воли. Он кивнул, встал, пальцы разжались с нечеловеческим усилием. — Я скоро вернусь, слышишь? — прошептал он и, как ребёнок, коснулся её щеки. — Пожалуйста, жди. Саша ждал у выхода. Когда Ваня вышел, тот только молча положил руку ему на плечо. Ни слова. Они шли по коридору молча, только в ушах всё ещё звенел монотонный писк приборов и собственное бешеное сердце. Когда они сели в машину, Ваня не сразу включил зажигание. Он просто сидел опустив голову, сжав руки в кулаки. — Я её убил, — наконец выдавил он. — Я... сам. Своими руками. Этой чёртовой ложью. Своим "поеду на пять минут". Тем, что не пришёл, когда она плакала. Он ударил кулаком по рулю. Один раз. Второй. Саша дёрнулся было, но не вмешался. — Она ведь не доверяла никому, кроме меня, Саш. Ни одной суке в этом мире. Только мне и я... я слил всё. Слёзы душили, но он не позволял себе рыдать. Он просто горел изнутри. Как факел. Но в какой-то момент выдохнул, резко вытащил телефон и, даже не думая, нажал на номер Насти. — Чё ты делаешь? — тихо спросил Саша, но Ваня уже нажал «вызов». —Завались, Сань. Гудки. Один. Второй. Третий. — Алло? — голос девушки был сонный, удивлённый. — Ваня?.. Он молчал. Несколько секунд. А потом сорвался. — Ты довольна? — его голос был хриплым, срывающимся на крик. — Ты, сучка, довольна?! — Что? Ваня, ты о чём?.. — настороженность прорезалась в её голосе. — О том, что ты влезла туда, куда тебе не место! О том, что из-за тебя она чуть не умерла! Из-за тебя! — он почти рычал. — Ты думаешь, я не знаю, кто фотку скинул?! Ты думаешь, я не понял?! — Я... — Настя растерялась, но попыталась защищаться. — Я не хотела… я просто… — Заткнись. Просто завали своё ебало. — Ваня выдохнул, будто воздух закончился.— Ты разрушила всё, что у нас было. Ты разбила её. Она неслась ночью в слезах по трассе, потому что поверила в эту твою ебучую игру, а теперь она лежит в коме, не дышит сама, и если… если она… — он осёкся, потому что не мог сказать это вслух. — Я тебя уничтожу. Слышишь меня, тварь? У-ни-то-жу. Так, что ты пожалеешь, что вообще в эту жизнь родилась. Ты сломала её, а я тебе не прощу. Ни сегодня. Ни через год. Никогда. Он сбросил звонок и швырнул телефон на панель, тот отлетел к стеклу, в машине стало так тихо, что было слышно, как тикали часы на приборке. Ваня закрыл лицо руками, плечи дрожали. Он не плакал — он выл внутри. Бесшумно. Жёстко. Саша положил руку ему на плечо, не говорил ни слова, просто был рядом. — Если она не проснётся… я не смогу простить себя. Ни Настю. Ни этот мир. Ни даже Бога, если он существует. Тишина снова повисла в салоне. Густая. Душная. И безысходная.