****

Ночь, ни звука, беспросветная тишина. Белый дым благовоний расползается от столика, вплетаясь в сквозняк, что гуляет по дому. Рядом с курильницей на подносике яблоко – скромный дар, который Сюань смог поднести на алтарь своей семье. Маленькое свежее румяное, позднего урожая. Маленькая свежая румяная – на чудом уцелевшем потёртом рисунке сестрёнка, ещё улыбается, еще мечтает, еще жива… – Сестрёнка, – голоса нет, он так отвык уже разговаривать хоть с кем-то. – Прости, что не уберег тебя, не уберег жену, теперь вот и наши родители… А ведь обещал, что всегда будем вместе… Мужчина нежно погладил пальцем красный бок яблока. Сколько уже он не ел? Со вчерашнего утра, кажется. Но любая мысль о еде окунала его в воспоминания о тюремном трёхразовом питании: три раза в неделю ему щедро наливали в треснувшую миску вонючих помоев. Вонь эта, кажется, будет преследовать его вечно. От вида еды теперь тошнило так, словно сейчас вывернет наизнанку, и выплеснутся на пол вся чёрная боль и ярость, скопившиеся внутри, и затопят этот мир. – Сестрёнка, я не знаю, чем прогневил Небеса. Как нагрешил в прошлых жизнях. Почему всё, что мне дорого, утекает, словно вода сквозь пальцы. На сколько жестока судьба, уготованная ему, Хэ Сюань в полной мере осознал в тюрьме. Каждый, с кем удавалось наладить хоть какое-то общение, вскоре неизменно умирал от внезапной лихорадки или голода, приговаривался к казни или был бит сокамерниками и надзирателями до такого состояния, что о смерти молил сам. И странно было удивляться всей этой череде событий, ведь вокруг были осуждённые страдальцы, до жизни которых никому не было никакого дела. Но однажды с угрюмым заключённым студентом начал общаться один из надсмотрщиков, охранявших камеру. Порой рассказывал о своей семье, шёпотом обсуждал судебные дела, иногда поддерживал незатейливой шуткой, один раз из жалости даже тайком пихнул Сюаню в ладонь небольшой кусочек черствой булочки. И в ту самую минуту, когда узник с теплотой подумал, что, возможно, в другой ситуации они вполне могли бы стать неплохими друзьями, или по крайней мере приятными собеседниками, в пустой камере послышался едва различимый такой знакомый мерзкий смех: «Друзьями, говоришь? Хе-хе-хе». На следующее утро заключённые радовались, слушая приговор тому надзирателю, громко зачитываемый бесцветным голосом в тюремном дворе, и его немедленную казнь - в том же дворе. Заключённые радовались, а Хэ Сюань с предельной ясностью понимал, что любого, кого он впредь назовет близким, тоже ждёт приговор, и руки его немели от ужаса… – Сестрёнка, за что ты заплатила своей жизнью и честью? Малышка, что цеплялась за мой рукав, когда училась ходить. И нарочитым смехом прогоняла в детстве «злого фуфеня», чтобы он не укусил брата, ведь твой хмурый брат не умеет так звонко смеяться. Такая смелая, такая добрая, это ты должна была оплакивать меня на моей могиле, а не наоборот! Почему проклят я, а мучилась ты!?. Как же мне не хватает твоего смеха, искренности А-Мяо, матушкиной заботы. Но ничего этого видеть мне больше не дозволено: ни дружбы, ни семьи, ни тепла. Последний человек, готовый назвать Сюаня другом, ушёл вчера, хлопнув покосившейся дверью, не скрывая разочарования на лице. Друг детства – брат любимой погибшей жены – узнав, что Сюань вышел наконец из тюрьмы, он тут же примчался, принёс бумаги, оставленные отцом, и нехитрой еды. Он рассказывал о последних днях жизни матери, о том, как отец из гордости до последнего вздоха не принимал ничью помощь, о том, что молил богов за их семью, вот только боги остались глухи. В ответ он услышал лишь молчание. Тогда с его губ сорвалось: «Я тебя не виню в случившемся с Мяо-эр, правда. Я же видел, как ты любил мою сестру.» Он не винил. А Хэ Сюань винил! Винил себя теперь в каждой смерти, прошедшей слишком близко, в каждой слезе, скатившейся по знакомому лицу. «Хватит. Уходи» – «Сюань, я хочу помочь тебе!» – «Не стоит» – «Мы же друзья!» – «О ком ты? Мы не друзья». И бывший друг ушёл, унося силой впихнутые ему в руки миски с принесённой едой, вот только яблоко и осталось на столике для подношений. Не дрогнув, Сюань открестился от него, от их общей боли и многолетней дружбы. Пусть живёт теперь с этой обидой. Пусть только живёт. – Сестренка, – голос предательски дрожал. - Я жажду увидеть справедливость. Я не сдамся, нет, не этому нас с тобой отец учил. Я найду управу на совершивших всё это с нами! Пойду в другой суд, дойду до самого императора, но отомщу за тебя! За всех нас! Хочу увидеть их головы на плахах! Хочу коснуться их горячей крови! Хочу плюнуть на могилы их предков! Вскочив на ноги, мужчина сжал кулаки, но устыдившись своих слов, преклонил колени перед своими молчаливыми собеседниками. – Сестренка. Не слушай меня, малышка, что я несу, что за ужасы рассказываю тебе. Пришла пора тебе отдохнуть от всех кошмаров. – отшвырнув огрызок, Сюань убрал с лица выбившуюся прядь темных волос и чуть усмехнулся. – Хочешь спою тебе колыбельную? Мне бы колыбельную тишины. Точно корабли проплывают сны Голод и тошнота воевали в желудке, ярость и бессилие сражались в голове, жажда мести боролась с желанием остановить карусель смерти вокруг. Я останусь ждать тебя…