Часть 6. Созависимость

Растин Спенсер Коул. 1995 год С самого начала он терпеть не мог эти так называемые «дружеские визиты», особенно когда инициатива исходила от коллеги, с которым он едва успел сработаться. В подобных встречах всегда ощущалось что‑то лишнее — навязанное, выбивающее из ритма, будто тебя без спроса вытаскивают из собственного хода мыслей. Это не раздражало открыто, но накапливалось, как фоновый шум, от которого невозможно отгородиться. Он не видел в этом ни смысла, ни необходимости. Такие контакты не давали ничего, кроме фрустрации и усталости. Марти Харт в тот период точно попадал в тот тип людей, которых Коул привык держать на расстоянии. Неотёсанный провинциал с манерами завсегдатая дешёвого бара — именно именно такой образ закрепился за Марти.Это впечатление быстро закрепилось, будто вовсе не оставляя права на пересмотр. При этом, стоит признать, сам Марти будто невольно подпитывал это мнение, которое Расти выстроил для себя с самого начала. Его поведение, слова, манера презентовать себя людям — подтверждало уже готовую картину, не давая повода усомниться. Со временем это восприятие упростилось до короткого и удобного определения — «южный сброд». И тогда ему казалось, что точнее уже не выразить. Но при этом было бы ошибкой полагать, что своим грубым вердиктом он мог задеть новоиспечённого напарника. Марти явно не относился к числу людей, которых можно было задеть словом — в нём не было ни той чувствительности, ни желания вникать в чужое мнение. Напротив, он и сам с лёгкостью отпускал грубые, неуместные шутки, порой доходившие до откровенного абсурда, будто это было для него естественной формой общения. Это поражало не столько сами слова, сколько их лёгкость — та самая бессмысленная, ничем не обоснованная навязчивость. Порой Коулу казалось, что это состояние доводит его до нервного тика от которого невозможно отмахнуться. Ему даже приходило в голову, что люди, наверное, в таких случаях что‑то принимают, чтобы не срываться на каждом втором слове. Мысль была почти ироничной и мимолётной, но оттого не менее показательной. Со временем это ощущение только усиливалось. Оно становилось привычным фоном, с которым приходилось мириться. Но принять его по‑настоящему он так и не смог. Тогда, в девяносто пятом, он даже не пытался искать нюансы, способные хоть как‑то смягчить образ, или вглядываться глубже — в этом не было нужды. Его вполне устраивала внешняя оболочка: детектив с устойчивым запахом алкоголя, с нелогичными методами работы и той самой упрямой, почти слепой самоуверенностью, граничащей с эго. Этого набора оказалось достаточно, чтобы выстроить цельную картину. Простую, удобную и не требующую повторного обсуждения. Он не искал подтверждений — они будто сами находились. И потому вывод закрепился быстро, без малейшего желания что‑то в нём менять.

***

В последнее время ему всё чаще казалось, что жизнь превратилась в непрерывную череду поездок и коротких полудрём, которые с трудом можно было назвать полноценным сном. День сменялся ночью почти незаметно, растворяясь в дороге, и границы между ними постепенно стирались. Он уже и не помнил, когда в последний раз позволял себе просто остановиться — отвлечься, посидеть с пивом в баре, не думая о работе. Выезды следовали один за другим, не оставляя времени на себя, будто смена никогда по‑настоящему не заканчивалась. Бесконечные визиты к свидетелям, предполагаемым подозреваемым или случайным людям, способным хоть чем‑то помочь, тянулись для него как каторга. Каждый разговор был похож на предыдущий, лица смешивались, слова теряли вес. И со временем это начинало ощущаться не как работа, а как замкнутый круг из которого он уже не пытался выбраться — только продолжал двигаться дальше. Стрелка часов тянулась мучительно медленно, будто застряла в одном и том же отрезке времени, и этот тягучий ход лишь сильнее подчёркивал бесконечный монолог напарника, не умолкавшего ни на секунду. Он говорил без остановки, перескакивая с темы на тему, не заботясь ни о связности, ни о том, есть ли у этого хоть какой‑то отклик. Казалось, его вовсе не смущало, что слова уходят в пустоту — что ответы не требуются и даже не предполагаются. Скорее наоборот — он будто пользовался тем, что в замкнутом пространстве машины от него невозможно отгородиться. Здесь нельзя было просто встать и уйти, оборвать разговор или сделать вид, что не слышишь. Всё, что оставалось — слушать, терпеть, пропускать через себя этот непрерывный поток. Обычно болтовня стирала время, делая его почти незаметным, но здесь всё происходило иначе. Каждая фраза лишь растягивала минуты, превращая их в тягучую, изматывающую массу. И чем дольше он говорил, тем сильнее казалось, что эта поездка никогда не закончится. От этого хотелось раздраженно потирать виски. Но единственное что ему оставалось-хмурится.Он то и дело ловил себя на мысли, что ждёт не конца этого щебетания, а совсем другого — момента, когда они доберутся до точки икс и можно будет наконец вернуться к делу. Стараясь переключиться на ровный гул двигателя, который тянулся убаюкивающим фоном и приглушал все посторонние звуки, он снова возвращался к делу Доры Лэнг. Мысли выстраивались последовательно, без спешки, складываясь в чёткую схему — ту самую паутину, где каждая нить имела своё место и значение. Он раскладывал детали, проверял связи, мысленно откатывался назад, если что‑то не сходилось, и собирал картину заново, пока она не начинала держаться сама. Это позволяло отстраниться от всего остального. Внешний мир будто отступал, постепенно теряя своё значение. В такие моменты всё сужалось до простой, почти жёсткой конструкции — фактов, логики, причинно-следственных связей. Ничего лишнего, только сухая, почти звериная сосредоточенность, в которой каждая мысль имела вес и место. Это было ближе к инстинкту, чем к размышлению — отточенное состояние, в котором не оставалось места сомнениям. Почти как внутреннее правило, он позволял себе отвлекаться лишь на собственное состояние — и, пытаясь удержать фокус, буквально проваливался внутрь процесса, удерживая в голове каждую деталь и каждую возможную развилку. И чем глубже он погружался, тем яснее становилось: именно здесь всё сходится в единую картину. Мысли переставали расплываться, цеплялись одна за другую, образуя жёсткую, почти неразрывную конструкцию. Любое вмешательство могло сбить этот ритм, разрушить ту хрупкую логику, на которой всё держалось, — и потому он держал это состояние под контролем, не допуская ничего лишнего. Именно здесь проявлялось главное — способность видеть дальше очевидного, улавливать то, что ускользает от других. Это была работа не для случайных людей: она требовала выстроенной логики, выдержки и умения просчитывать шаги наперёд. Здесь не было места догадкам или интуитивным броскам — только холодный расчёт, последовательность и внутренняя дисциплина. И он держался за это состояние. Как за единственное в своем роде, что не давало системе рассыпаться. Ведь в ней, в отличие от всего остального, определённо был смысл. Любую попытку нарушить этот порядок он воспринимал как прямую помеху — ту, что должна быть устранена сразу, без раздумий. Это было почти рефлекторно: любое вмешательство сбивало ритм, вносило лишний шум туда, где всё должно было оставаться предельно подчинённым внутренней логике. Он удерживал это состояние усилием, не позволяя раздражению выйти наружу, сдерживая его на уровне привычки. Подавляя в себе вспышку резкой, почти детской злости, ему приходилось слушать его краем уха. Тот говорил без остановки — о семье, о бытовых мелочах, о чём‑то своём, что вываливалось наружу легко и бесконтрольно, цепляясь одно за другое. И чем дольше это продолжалось, тем отчётливее он ощущал, как этот поток давит на восприятие, мешая удерживать нужный фокус. Из последних сил Расти сдерживал себя, удерживая контроль там, где это ещё оставалось возможным. И всё же внутри оставался один и тот же вопрос — зачем. Зачем говорить, если изначально понятно, что никакой отдачи не последует, что слова уйдут в пустоту, не встретив отклика. Зачем вообще заполнять пространство этим потоком, если в нём нет ни смысла, ни необходимости, ни даже попытки быть услышанным. Это не выглядело как потребность в диалоге. Скорее — как неумение остановиться. По-этому для него вся эта тема разговоров звучала настолько поверхностно, что он почти сразу пытался слить её в общий шум — размыть слова до состояния фона, чтобы перестать их воспринимать. Смысл распадался на полпути, не оставляя за собой ничего, за что стоило бы зацепиться, и потому он сознательно отстранялся, позволяя этому потоку проходить мимо. Ко всему прочему, если бы разговор хоть как‑то пересекался с их текущим делом, если бы напарник предлагал варианты или хотя бы пытался выстроить логику дальнейших действий — это действительно имело бы вес. В этом был бы смысл, направление, хоть какая‑то польза. Но ничего подобного не следовало — только бессвязный поток, не имеющий отношения к работе. Личная жизнь Харта его не интересовала вовсе. Поэтому он и не пытался втягиваться в этот монолог, изначально понимая: перед ним не тот человек и не тот разговор, который мог бы представлять хоть какой‑то интерес. Всё это оставалось на поверхности, не задевая ничего внутри, и потому легко отсекалось — как лишнее, мешающее удерживать мысль в нужном русле. Вероятно, именно поэтому он так и не смог воспринимать Харта как напарника. По крайней мере, он в это верил сейчас. Какая-то странная, полуживая часть его личности, надеялась на глупую иллюзию привязанности. В его восприятии тот был не союзником, а навязчивым присутствием — как репей, который вечно цепляется и не отстаёт, сколько ни стряхивай. В нём было слишком много всего: слов, движений, реакций. И, как ему казалось, всё это работало не в плюс, а только мешало — сбивало концентрацию, размывало фокус, не давая удержаться на главном. Это не раздражало вспышками, а давило постепенно, накапливаясь где‑то внутри. Коул ловил себя на том, что даже в редкие минуты тишины не мог расслабиться. Он уже заранее ждал, что это прервётся — что напарник снова что‑нибудь скажет, сорвётся в очередной поток слов. И это ожидание было не легче самого разговора. На фоне таких выходок всё отчётливее складывалось ощущение, что Марти живёт с избытком всего того, от чего он сам давно и сознательно отказался. Слова, эмоции, реакции — всё это выходило за рамки необходимого, заполняя пространство, которое он привык держать пустым и подконтрольным. Это было не просто различие — это ощущалось как перегруз и постоянное давление извне. И находиться рядом с таким человеком становилось всё труднее. Мысль сбивалась, теряла чёткость, будто чужое присутствие вмешивалось не только в разговор, но и в сам ход размышлений, нарушая привычную внутреннюю структуру. Ощущение было липким, неприятным, почти физическим. И хуже всего было то, что избавиться от этого не получалось. Он оставался рядом — постоянно, неизбежно, как фактор, который нельзя исключить. И в какой‑то момент это становилось почти невыносимым, превращаясь из раздражения в устойчивое, тянущее напряжение, от которого некуда было деться. Возможно, если бы он с самого начала не упростил Марти до удобного для себя образа, многое сложилось бы иначе. Он слишком быстро зафиксировал это первое впечатление, не оставив себе пространства для пересмотра, и со временем сам же оказался втянут в этот внутренний диссонанс. То, что поначалу казалось очевидным, постепенно обрастало лишними смыслами, усиливаясь за счёт собственных ожиданий и предвзятости. Он не просто воспринимал напарника определённым образом — он закреплял это восприятие, подгоняя под него каждую деталь. Где можно было бы не обратить внимания, он, наоборот, заострял, доводя до внутреннего раздражения. В какой‑то момент это уже переставало быть реакцией на реальность — скорее становилось её искажённой версией, выстроенной им самим. Марти действительно отличался. Но, возможно, не настолько, насколько это виделось Коулу. Просто он не вписывался в ту систему выживания, к которой Коул привык — в ту чёткую, выверенную схему, где каждый человек легко поддавался анализу и занимал своё место. И чем сильнее это несоответствие бросалось в глаза, тем настойчивее он пытался подогнать его под привычные рамки — даже если для этого приходилось додумывать лишнее. В этом не было новизны — по крайней мере, на первый взгляд. Нельзя было сказать, что такие люди не встречались ему раньше: он уже сталкивался с теми, кто выбивался из общего ряда и притягивал к себе внимание, причём далеко не в лучшем смысле. Но разница была в другом: таких он не держал рядом. В них не было необходимости, и потому они легко оставались за пределами его круга, не задерживаясь дольше, чем требовалось. Здесь же всё было иначе. Ему приходилось находиться рядом, принимать это как данность, с которой нельзя было просто разорвать контакт или отстраниться. И именно это делало ситуацию невыносимой. При этом себя он, разумеется, ставил в центр этой системы — как точку отсчёта и единственное надёжное мерило, через которое пропускал всё происходящее. Это было не вопросом выбора, а чем‑то само собой разумеющимся. Он привык считывать людей, выстраивать их в понятную структуру, где каждому отводилось своё место — на определённой дистанции, в пределах допустимого. И от окружающих он ожидал того же — не подчинения в прямом смысле, а соответствия правилам жизни. И лишь спустя годы он смог признать простую, почти неудобную правду — ту, от которой раньше предпочёл бы отмахнуться. Тот самый «посредственный мужик», которого он так легко списал в самом начале, в итоге оказался лучшим напарником из всех, что у него были. Это осознание пришло не сразу. Оно складывалось постепенно, через детали, которые он раньше игнорировал или сознательно обесценивал. Впервые он так серьёзно ошибся в собственных выводах. И хуже всего было то, что всё это время ответ лежал на поверхности — прямо перед ним, в тех самых вещах, которые он предпочёл не замечать.

***

— Блядь, это невыносимо, — резко бросил Коул, не отрывая взгляда от дороги, машинально стирая неожиданно появившийся пот со лба. — Да ладно тебе, друг мой… погодка шепчет — будет дождь, — отозвался напарник с нарочитым спокойствием, в котором слишком явно проступала насмешка. Коул медленно повернул голову в его сторону и задержал взгляд чуть дольше, чем следовало — без слов, но с тем самым холодным выражением, в котором читалось всё. Усталое неприятие проступало слишком явно, и по одному этому взгляду было понятно: он уже заранее догадывался, к чему всё это ведёт. Он смотрел не на человека — сквозь него, будто оценивая не сказанное, а саму необходимость происходящего, сам факт всего этого. Затем так же молча отвернулся обратно к дороге, возвращая внимание туда, где оно хотя бы имело смысл. Для него эта реплика уже была исчерпана — как и всё, что за ней могло последовать. Но осадок остался. Поездка по шоссе, растянувшаяся уже больше чем на час, тянулась так же мучительно, как и его терпение. Время словно вязло, не желая двигаться вперёд, и каждая минута ощущалась тяжелее предыдущей, растягиваясь до неприятной, почти осязаемой длины. К этому добавлялась удушающее чувство беспокойства — почти ненормальная для общего прогноза по штату, — выжигающая мысли и притупляющая реакцию до тупой, вязкой усталости. Казалось, сама реальность натянулась до предела, как пороховая бочка, готовая рвануть от малейшей искры. Хотелось только одного — хоть какого‑то облегчения: выбраться из этой машины или хотя бы поймать краткий холодок на остатке пути. Но даже окно открыть было нельзя — это значило впустить внутрь пыль и песок с дороги, превратив поездку в ещё более изнурительное испытание. Пыль, смешанная с потом на лице, быстро превращалась бы в липкую корку, от которой не было бы никакого спасения. Поэтому ему оставалось только лениво обмахиваться рукой, прекрасно понимая, что это не помогает. Просто движение — чтобы хоть как‑то обмануть ощущение духоты. На протяжении последних минут его не отпускала одна упрямая мысль — застрявшая где‑то на фоне и не дающая другим занять её место. Звонок от дочери, который он пропустил, машинально сославшись на работу. Тогда это показалось чем‑то незначительным, почти оправданным, но чем дольше он прокручивал это в голове, тем отчётливее проступала простая вещь — это было глупо. Почти непростительно. Такие решения давно стали привычкой, доведённой до автоматизма. Он не задумывался в моменте, действовал по накатанной, и только потом это возвращалось — неприятным чувством, похожим на стыд, который не выплеснуть и не заглушить. Он ловил себя на том, что откладывает подобные вещи не из‑за нехватки времени, а потому что так проще — не вникать, не останавливаться, не брать на себя лишнего. Конечно, он мог позвонить сейчас. Спросить, как она, что у неё происходит, сделать вид, что всё в порядке. Но за этим неизбежно последовал бы простой вопрос — почему он не ответил тогда. И именно этого он не хотел слышать. Не потому что не знал ответа, а потому что он был слишком очевиден. Поэтому он откладывал. Как откладывал и всё остальное, что требовало большего, чем формального присутствия — внимания, вовлечённости, готовности остановиться. И чем дольше это продолжалось, тем очевиднее становилось: дело уже не во времени и не в работе. Просто некоторые вещи легче игнорировать, чем признавать. Резкое прикосновение к плечу выдернуло его из мыслей. Большой палец напарника ощутимо ткнулся в ткань рубашки, и Коул, чуть помедлив, повернул немного голову — без особого интереса. — О, смотри… закусочная, — оживлённо бросил напарник, кивая куда‑то в сторону дороги. — Там когда‑то были такие бургеры, что башка отвалиться могла. В голосе сквозило неподдельное воодушевление, будто речь шла о чём‑то действительно восторженном. — Понятно, — коротко отозвался Расти, даже не глядя в ту сторону. — Жаль, что сейчас закрыта… — не унимался тот, чуть прищурившись, разглядывая здание. — Выглядит, конечно, скверно. Согласись. Коул мельком скользнул взглядом по обветшалой вывеске и тут же вернулся к дороге, не отвечая. Ответ, по сути, и не требовался. Мысленно он уже начинал ругаться сквозь зубы и одновременно ловил себя на почти абсурдной надежде — лишь бы они поскорее добрались до нужного места. Внутри это звучало куда жёстче, чем позволялось снаружи: Марти Харт, безусловно, обладал редким талантом — вытягивать разговор из пустоты и уводить его в сторону, не имеющую ни малейшего отношения к делу. Сначала закусочная, какие‑то бургеры десятилетней давности, поданные с таким воодушевлением, будто речь шла о чём‑то действительно важном, затем — без всякого перехода — воспоминания о школьных годах. Всё это лилось легко, непринуждённо, словно перед ним был не молчаливый напарник, а внимательный слушатель, готовый подхватить любую тему. И на этом он не остановился — разговор без усилия свернул к Дороти Ллойд, учительнице начальных классов, державшей учеников в таком страхе, что сравнение напрашивалось само собой. Но при этом в голосе Марти не было ни злобы, ни насмешки — напротив, в нём звучало что‑то тёплое, почти уважительное, как будто он возвращался мыслями туда, где ему когда‑то было по‑настоящему важно. И именно это раздражало сильнее всего. Не сами слова — а та искренность, с которой он их произносил, будто всё это имело вес, значение, право занимать пространство. Будто это действительно стоило того, чтобы быть озвученным. И чем дольше он слушал, тем отчётливее становилось: дело не в теме разговора, а в самом отношении к ней — в той лёгкости, с которой Марти позволял себе быть вовлечённым в вещи, которые для него самого давно утратили всякую ценность. — Вот только сын у неё вырос полнейшим уродом… — бросил Марти вполголоса, как будто между прочим. — Странно. При такой женщине я ожидал увидеть кого‑то… ближе к оригиналу. Коул ничего не ответил. Только на секунду прикрыл глаза. «ᐅᓇ ᓈᓚᐅᖅᑐᖅ» (Una naalauqtuq). — Ты бы его видел, — не унимался Марти. — Сразу понял бы, о чём я. — Уверен, — коротко отозвался Коул. — Нет, серьёзно. Там без вариантов, — хмыкнул тот, подаваясь вперёд, будто это ускорит машину. — Природа отдохнула по полной. Коул медленно перевёл на него взгляд. — Знаешь, Марти, как говорят? — он выдержал паузу, дождавшись, пока тот повернёт голову. — Не суди — и судим не будешь. — Да брось ты, — фыркнул Марти. — Этот редкостный гандон с идиотским именем Дамиан таким и остался. И ведь досталась же такому красотка… Русская. Длинноногая, стройная… — он ухмыльнулся. — Ну, после родов слегка подурнела, но не критично. Коул лишь повернул голову в его сторону и внимательно посмотрел на него. — А что такого? — Марти пожал плечами. — Я просто говорю как есть. Он не ответил сразу. Только смотрел — долго, тяжело, без выражения. Разница между ними в этот момент ощущалась почти физически — как зазор, который невозможно сократить. Всё это сведение человека к внешности, к выгоде, к какому‑то примитивному обмену вызывало у него брезгливое отторжение. Это было не просто несогласие — скорее принципиальное неприятие самой такой логики, в которой за поверхностью не пытаются увидеть ничего. И хуже всего было даже не это. А то, с какой лёгкостью подобное восприятие принималось за норму. Этот отказ смотреть глубже казался ему не просто ошибкой — чем‑то откровенно нелепым. Почти смешным в своей ограниченности, если бы не был настолько повсеместным. — Ты когда‑нибудь задумывался, Харт, — его голос звучал ровно, почти безжизненно, — что твоя привычка оценивать людей как товар — с учётом износа, пригодности и внешнего вида — говорит не о них, а о тебе? Марти на секунду замолчал. — О, началось… — протянул он. — Сейчас будет лекция. — Нет, — спокойно ответил Коул. — Это проще. — Да ладно тебе, старина, — отмахнулся Марти. — Ты бы видел, как она на него смотрела… Словно он единственный мужик во всём штате. Расти слегка склонил голову, будто примеряя мысль на вес. — Очарование — это короткая иллюзия, за которой почти всегда следует разочарование. А всё остальное — это уже выбор. Осознанный или нет. Он сделал паузу. — И, как правило, люди сами решают, насколько глубоко готовы в это провалиться. Марти тихо усмехнулся, но уже без прежней уверенности. Коул больше не смотрел на него. Разговор для него был закончен. Счастью, казалось, не было предела, когда дорога наконец начала подавать признаки завершения, и уже без всяких сомнений можно было понять — поездка подходит к концу. Напряжение постепенно отпускало, уступая месту глухому, почти физическому облегчению, словно с него медленно снимали невидимый груз. Оставалось лишь дотянуть последние минуты, выдержать этот финальный отрезок и выбраться из этого выматывающего состояния. Но вместе с этим возникло и другое ощущение — странное и неприятно знакомое. Лёгкое давление в висках нарастало, сначала едва заметное, затем всё более ощутимое, как предвестник чего‑то, что он уже переживал раньше. Это было не просто утомление — скорее сигнал, к которому люди обычно относятся с инстинктивной осторожностью. Он знал это ощущение. И что за ним обычно следует — тоже. На фоне общего упаднического пейзажа, старый район особенно выделялся своим лоском. И вот его взгляд зацепился за один дом. Тот резко выбивался из общего пейзажа — слишком непохожий на другие, на фоне окружающего колониального стиля, этот дом больше напоминал викторианский дворцишко, словно не из этой местности. Он отметил его почти сразу, без колебаний — как наглую попытку отрицать реальность вокруг. Архитектура здесь выглядела как ложь, возведённая в квадрат или упрямое стремление сохранить видимость порядка там, где его уже давно не осталось. Викторианская вычурность, втиснутая в будничный пейзаж, казалась ему не столько анахронизмом, сколько симптомом — чьим‑то отчаянным желанием выстроить крепость против реальности, которая всё равно рано или поздно возьмёт своё. Это было не про вкус и не про стиль — скорее про страх, замаскированный под эстетику. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее становилось: такие вещи не появляются случайно. За ними всегда стоит попытка что‑то скрыть — грязные тайны или душераздирающие признание. А может, секрет заключался вовсе не в архитектуре. Возможно, это была попытка выделиться, сыграть на зависти соседей, продемонстрировать своё превосходство — пусть и показное, но от этого не менее настойчивое. С первого взгляда дом выглядел почти образцово — аккуратный, чистый, даже по‑своему красивый. Но чем дольше он на него смотрел, тем сильнее проступало другое ощущение, будто за этой внешней цельностью скрывается нечто иное, не совпадающее с первым впечатлением. Словно сама картинка давала сбой — слишком правильная, чтобы быть настоящей, но при этом довольно собранная, чтобы не вызывать подозрений. Это было не про дом — это было про восприятие, которое отказывалось принимать увиденное за чистую правду. Внешний каркас, заполнявший пространство вокруг, словно намеренно подчёркивал статус, демонстрировал его — громко, почти навязчиво, как будто этого требовали не обстоятельства, а упрямство владельца. При таком месте это должно было говорить само за себя, но со стороны выглядело чрезмерно — даже надменно, не к месту для этого городка. В этом чувствовался перебор, за которым обычно что‑то прячут. И от этого вся картина начинала казаться неестественной. В резных наличниках и белых колоннах он видел не роскошь, а жест — отчаянный, почти обречённый, лишённый всякой самоиронии. Будто кто‑то до последнего настаивал на иллюзии, уже понимая, что она трещит по швам, но всё равно продолжал поддерживать её внешний вид. Это не выглядело как попытка жить — скорее как отказ признать, что внутри дома всё куда сложнее, чем хотят показать. Пустота, исходившая от туда, ощущалась не просто отсутствием жизни, а чем‑то более активным — почти агрессивным её отрицанием. Как в музее или мавзолее: всё вычищено, выставлено напоказ, доведено до идеала — но живого в этом уже нет. И именно это делало место по‑настоящему тревожным. Слишком красивым, чтобы быть правдой. Раст чувствовал это даже без привычного, анализа — на уровне инстинкта, который редко его подводил. И чем внимательнее он смотрел, тем отчётливее проступало: здесь борются не за внешний вид, а за право не признавать реальность. Его разум, привыкший считывать улицы и дома как протоколы, уже выстраивал цепочку. Он не задавался вопросом «кто здесь живёт» — этот уровень давно перестал его интересовать. Важно было другое: что именно здесь пытаются скрыть и насколько давно это началось. И чем дольше он всматривался, тем яснее становилось — ответы, скорее всего, уже лежат на поверхности, просто их нужно увидеть без привычных искажений. Он не искал факты. Он искал несоответствия. — Ну чего сидим, кого ждём? — голос Марти прозвучал резко, врезаясь в тишину и ломая ход мыслей. — Тебе, что ли, красную дорожку постелить? Расти медленно повернул к нему голову, задержал взгляд чуть дольше, чем требовалось. — Спешка редко приводит к чему‑то стоящему, Харт. Особенно там, где тебя не ждут. Марти фыркнул, уже дёргая ручку двери. — Осматриваться будешь потом. Это тебе не экскурсия. Район не тот. Коул не двинулся. — Подожди, — тихо сказал он, едва заметным жестом остановив напарника. Марти замер, раздражённо выдохнул. — Ну что ещё? Расти чуть склонил голову, прислушиваясь не столько к звукам, сколько к их отсутствию. — Не знаю…— произнёс он. “Как будто здесь давно все передохли.”-подумал он про себя. — Ну да, конечно, — усмехнулся Марти, поправляя кобуру. — Ты ожидал, что сейчас народ высыпет и начнёт нас встречать? — Да пошел ты, — ровно бросил Коул. — Вот именно, — хмыкнул Марти. — Так что не нагнетай. А то ещё скажешь, что место проклято. Коул проигнорировал насмешку, не отводя взгляда от дома. — Тишина разная бывает, — спокойно продолжил он. — Иногда это просто отсутствие шума. А иногда — след. — След чего? — Марти прищурился, уже без прежней уверенности. Он выдержал паузу. —Отчаяния, гнева, усталости. — он почесал затылок — знаешь, они… Марти хмыкнул, но уже тише. — Ты опять за своё… — Не совсем, — негромко добавил Коул, открывая дверь. — Я просто не люблю игнорировать очевидное. Он вышел из машины, отошёл в сторону и достал сигарету. — Иногда тишина говорит больше, чем люди, — почти шёпотом произнёс он, щёлкая зажигалкой. Дым медленно растворился в воздухе. Ему нужно было пространство — чтобы отделить предчувствие от факта и навязчивого ощущения, которое с каждой секундой разрасталось внутри, вытесняя всё остальное. Слишком многое смешивалось в один узел, и прежде чем сделать шаг вперёд, ему требовалось разложить это по местам, вернуть контроль хотя бы над собственным восприятием. Он знал: если сейчас поторопится, упустит главное. Словно давая себе последний шанс. И тогда он её увидел. Снова. Это чёртово видение было слишком чётким, чтобы списать его на усталость. Образ женщины, будто вырванный из кошмара, втиснулся в серую реальность утра с почти хирургической точностью, не оставляя пространства для сомнений. Оно не расплывалось, не искажалось — напротив, держалось слишком уверенно, будто имело на это право. Его сознание, привыкшее к хаосу и жестокости, на мгновение дало сбой, отказываясь принять увиденное как часть реальности, но и отвергнуть до конца уже не могло. Это не было галлюцинацией в привычном смысле. Скорее — проекция, поднявшаяся из глубин, куда он давно перестал заглядывать, сигнал, который нельзя было игнорировать без последствий. В этом было что‑то навязчиво точное, как если бы сама мысль обрела форму и вышла наружу. Но он даже не попытался зажмуриться, чтобы стереть образ — слишком поздно для таких жестов. Наоборот — его взгляд стал холодным, сосредоточенным, почти безжизненным. В этот момент он не наблюдал — он разбирал, вскрывал и фиксировал. Взгляд зацепился за детали и уже не отпускал: линия движения, следы крови, расширенные зрачки, наполненные тупым, безысходным упрёком. И эта улыбка — с каждой секундой всё более искажённая, ломанная, выходящая за пределы человеческого. Со стороны это выглядело как кошмар, прорвавшийся в реальность без предупреждения. Но для него это было чем‑то иным. Не призрак из прошлого, а предупреждение из будущего — предвестие того, к чему всё это ведёт: к точке, где уже не останется вариантов, только расплата. Возможно, любой другой человек списал бы всё это на перегрев от жары, которая давит на голову и подсовывает лишние образы, искажающие реальность. Объяснение напрашивалось слишком простое, почти удобное, чтобы за него не ухватиться. Но уже в следующее мгновение стало ясно — дело не в этом. Сигарета, зажатая между пальцами, вдруг начала прогорать слишком быстро, будто время вокруг неё сорвалось с привычного ритма. Тление жадно съедало бумагу и табак, ускоряясь до неестественного, почти тревожного предела, пока жар не врезался в кожу резкой, отрезвляющей болью. Он дёрнулся, возвращаясь обратно — в тело, в момент, в реальность, — и именно это короткое, почти насильственное возвращение разорвало картинку, стёрло её без остатка. Однако ощущение никуда не делось. Он опустил взгляд на сигарету — та всё ещё оставалась у него между пальцами, укороченная, но не догоревшая до конца, будто оставляя за собой странное, почти намеренное продолжение. Немного помедлив, он поднёс её к губам и на этот раз затянулся глубже, осознанно, позволяя дыму заполнить лёгкие до предела, задерживая его внутри чуть дольше обычного, словно проверяя, окончательно ли всё встало на свои места. Дым вышел медленно, ровной струёй, но ни ясности, ни облегчения это не принесло. И в этот момент стало очевидно: что бы это ни было — оно не исчезло. Оно лишь отступило, затаившись где‑то на границе восприятия, выжидая. — Сэр, — сдержанно произнесла незнакомая женщина, — я попрошу вас не курить на моём участке. Коул медленно повернул голову, выпуская дым уголком рта, не спеша и не меняя выражения лица. Перед ним стояла женщина — сдержанная, собранная, с тем самым оттенком благородства, который не кричит о себе, но читается сразу. Даже с учётом возраста она сохраняла привлекательность — не броскую, а какую-то аристократически-увядшую, поддерживаемую не столько внешними средствами, сколько привычкой держать себя в форме. Ухоженность, судя по всему, была для неё не усилием, а нормой, частью порядка дня, от которого она не отступала. Образ дополнял небрежный пучок — вопрос удобства, чем случайности, — тёмные капри, простая полосатая кофта: всё без излишеств, но с явной выдержкой собственного стиля. В её внешности чувствовалась жёсткая практичность, доведённая до уровня характера. Она держалась прямо, чуть напряжённо, как человек, привыкший контролировать не только себя, но и пространство вокруг, не допуская лишнего. Лицо при всём этом оставалось почти неподвижным — без малейшего намёка на вежливость или приветствие, только сухая, сосредоточенная внимательность к собеседнику. Взгляд — прямой, цепкий, оценивающий, из тех, что не ищут ответов, а сразу фиксируют выводы. И по тому, как спокойно и уверенно она стояла перед ним, становилось очевидно: уступать она не привыкла. Уголок его рта едва заметно дрогнул, намекая на что‑то отдалённо похожее на усмешку. Он быстро скользнул взглядом по её лицу, отмечая детали: лёгкую усталость в уголках глаз, жёстко очерченную линию губ, ту самую собранность, за которой обычно скрывается привычка требовать, а не просить. В её тоне не было сомнений — это были не слова, а правила, установленные на её территории и не подлежащие обсуждению. И в этой уверенности читалось ожидание: она явно рассчитывала на сопротивление, на реакцию, на привычный сценарий. Но он не стал ей его давать. С такими, как она, он предпочитал не вступать в лишние игры — слишком предсказуемые и при этом утомительно настойчивые в своей прямолинейности. Они не повышают голос, не давят открыто — просто ждут, пока всё будет сделано так, как они решили заранее. И именно это делало их неудобными. Он не извинился. Не стал ничего объяснять. Просто молча поднёс сигарету к губам, сделал последнюю, глубокую затяжку, будто ставя точку, и затем тем же спокойным, почти выверенным движением опустил руку вниз. Окурок хрустнул под подошвой, вдавленный в гравий, оставляя после себя лишь тонкую полоску дыма, которая быстро растворилась в воздухе. — Воля ваша, — тихо произнёс он, поднимая взгляд. — Так‑то лучше, — отозвалась она без лишних эмоций, но с лёгким оттенком удовлетворения, как будто всё встало на свои места. — Всё относительно, — спокойно добавил Коул, чуть склонив голову. — Иногда пепел — это просто пепел. А иногда — единственное, что остаётся после. Она прищурилась, изучая его внимательнее. — Это вы сейчас комплимент сделали или пытаетесь начать спор? — уточнила собеседница, её взгляд стал чуть острее. — Просто констатирую факт, — Коул парировал, бросив короткий взгляд на Марти. — Вежливость — редкий ресурс. Как и тишина. Она усмехнулась, но не отводила глаз. — С тишиной у него отдельные отношения, — вмешался Марти, обходя машину. — Он её либо слушает, либо пугается. — Я её не пугаюсь, — спокойно поправил Коул. — Я её не игнорирую. Женщина перевела взгляд на Марти. — А ты, значит, всё так же игнорируешь всё, что не помещается в твою версию? — Я называю это практичностью, — хмыкнул он. — Кто‑то же должен. — Практичность — это когда думаешь на шаг вперёд, — сухо парировала она. — У тебя это редко получалось. — Да ладно, — усмехнулся Марти. — Вы же сами говорили, что у меня есть потенциал. — Был, — спокойно уточнила она. Коул едва заметно скосил взгляд в сторону Марти. — Жёстко. — Зато честно, — отрезала Элоиза. Небольшая пауза. — И всё‑таки, — она снова посмотрела на Коула, — вы меня не представите? — Разумеется, — Марти расплылся в знакомой ухмылке. — Это Растин Коул, мой напарник. Раст, знакомься — Элоиза Ллойд. Моя бывшая учительница. Та самая, что пыталась вбить в мою голову нормальный английский. — И, судя по всему, без особого успеха, — спокойно добавила она. Коул едва заметно приподнял бровь, принимая её руку. Её ладонь оказалась тёплой и мягкой — странный контраст с его собственной, сухой и холодной. — Учительница, значит. — Не удивляйтесь, — она чуть сжала его пальцы. — Он и в детстве был тем ещё упрямцем. — Зато последовательный, — буркнул Марти. — Это, между прочим, плюс. — В твоём случае — спорно, — без паузы ответила она. — Вы всегда так со мной разговаривали? — усмехнулся он. — Нет, — спокойно сказала Элоиза. — Раньше я ещё надеялась на результат. Коул тихо хмыкнул, почти незаметно. Марти бросил на него быстрый взгляд. — Ты сейчас на чьей стороне вообще? — Я наблюдаю, — ровно ответил Коул. — Удобная позиция, — заметила Элоиза. — Самая честная, — добавил он. Марти покачал головой. — Вот видите, миссис Ллойд, с кем приходится работать. — Вижу, — кивнула она, не сводя взгляда с Коула. — И, судя по всему, не скучаешь. — Это да, — признал Марти. — Скучать он не даёт. — Это взаимно, — с сарказмом добавил Коул. — А я, признаться, и не надеялась увидеть тебя в компании кого‑то, кто не прячет от тебя острые предметы, — сухо заметила она и перевела взгляд на Коула. — Давно работаете вместе? — Достаточно, чтобы понять: его вкус в женщинах так же необъясним, как и в кофе, — спокойно ответил Коул. — Это уже клевета, — хмыкнул Марти. — Я, между прочим, его шкуру от выговоров спасал. — Свидетельских показаний нет, — равнодушно бросил Коул. — Конечно нет, ты же всё отрицаешь, — усмехнулся Марти. — Врёт как сивый мерин, между прочим. — Я всё слышу, — спокойно вставила женщина. — В этом и проблема, — пробормотал Марти. — Вы всегда всё слышали. Короткая пауза повисла между ними. — И запоминала, Марти Харт, — добавила она без тени улыбки. Марти неловко повёл плечом, скользнул взглядом по крыльцу и окнам, явно кого‑то выискивая. Раст уловил это движение краем глаза и отметил про себя: предсказуемо. — А где Ирина? — наконец спросил Марти, уже без попытки играть в вежливость. — В Новом Орлеане. У моей дочери, Джозефины, — ответила миссис Ллойд. В её голосе что‑то едва заметно сместилось — не тон, скорее пауза между словами. Коул это уловил. — Вы не в восторге от этого визита? — негромко спросил он. Она посмотрела на него прямо. — Восторг — это эмоция для школьных утренников. Джозефина — взрослая женщина. У неё своя жизнь. — В которую всё равно приходится вкладывать свои коррективы, верно? — Марти попытался смягчить удар, но Коул мысленно завершил его фразу: «Как будто это что-то меняет». — Иногда, — её ответ был коротким и окончательным, как удар судебного молотка — И это всё, что я скажу. — Звучит так, будто эта «своя жизнь» приносит больше проблем, чем радости, — добавил Коул, уже без ожидания ответа. Она ответила ему только взглядом — ровным, прозрачным и холодным, как лёд на луже в декабре. Коул уже мысленно отступал — шаг за шагом, обратно к машине, предвкушая момент, когда эта бессмысленная социальная сцена наконец закончится. Разговор тянулся дольше, чем того стоил, и его терпение уже начинало давать трещины, пусть и не заметные со стороны. Он почти позволил себе этот внутренний выход, почти сделал его реальным. Но движение так и не состоялось. Резкий скрип двери, прорезавший воздух, оборвал мысль на полуслове. Звук был слишком внезапным для этой спокойной обстановки — и оба детектива повернули головы одновременно, будто среагировав не на шум, а на команду. В проёме появился мужчина — примерно того же возраста, что и миссис Ллойд, но с совершенно иной фактурой присутствия. Про себя Расти отметил его сразу, без раздумий. Широкий корпус, тяжёлая посадка, седеющая грива, усы, подчёркивающие жёсткость лица — всё в нём говорило не столько о возрасте, сколько о сохранённой силе. Он двигался неторопливо, но с весом, от которого доски под ногами отзывались глухим скрипом. В этом не было показной угрозы — скорее привычка занимать пространство и не уступать его без необходимости. Старая поговорка про быка, который всё ещё помнит, как давить, всплыла в голове сама собой. И на этот раз — без иронии. «Типичный альфа, отмечающий границы», — холодно отметил Коул, не отрывая взгляда. И по тому, как тот вышел на веранду, стало ясно: этот разговор только начинается. — Элли! — раздалось с порога. — Пирог готов! — Джо, можно потише? — выдохнула она, даже не оборачиваясь. — Тебя, кажется, уже весь Лэйк-Чарльз слышит. — Да кто его услышит, кроме ближайших? — проворчал он, начиная спускаться по ступеням. Гостей он словно не замечал — так же демонстративно, как и не пытался снизить голос. — Ближайшие — тоже люди, — коротко отрезала миссис Ллойд. — И у них, представь себе, тоже есть уши, — добавила она после паузы, чуть холоднее. — Если б они ими пользовались, давно бы пожаловались, — усмехнулся он, но тише так и не стал. — Жалобы — это уже последствия, — спокойно заметила она. — Я предпочитаю не доводить до них. Коул скользнул взглядом между ними, фиксируя интонации, паузы, привычный ритм этого обмена. — «Она охраняет тишину так же, как он — своё пространство», — отметил он про себя. — «У каждого здесь свой участок контроля. И каждый держится за него до последнего». Мужчина уже подошёл к ним вплотную, так же довольно отмороженно, не глядя в сторону тех, с кем разговаривала его жена, и сразу заключил её в свои широкие, тяжёлые объятия. Поцелуй в щёку прозвучал громко, будто был адресован не ей, а всем вокруг. В этом жесте почти не было мягкости — скорее обозначение границ, простое и понятное: своё. И не только она — всё пространство вокруг неё. Со стороны это выглядело чуть неуместно, почти нарочито, особенно с учётом возраста и той дистанции, которую обычно диктуют подобные обстоятельства. Но именно эта избыточность и делала сцену показательной — здесь не пытались быть уместными, здесь утверждали свою позицию правды. И делали это без оглядки. Коул наблюдал за этим с холодным, отстранённым интересом. Как патологоанатом, фиксирующий детали странной, но показательной картины. — Arrête tout de suite! — резко одёрнула она, шлёпнув его по руке. — Прекрати немедленно. Жест был быстрый, точный — без злости, но ясно было одно: такая манера появляется только с годами супружеской жизни. — Чего такого‑то? — буркнул он, не убирая рук сразу. — Я скучал. — Скучал — это одно, — отрезала она. — А устраивать показательные сцены на улице — совсем другое. — Да кто тут смотрит? — хмыкнул он, бросив короткий взгляд в сторону. — Достаточно тех, кто может сделать выводы, — спокойно ответила она. — Всегда ты про выводы, — проворчал он. — Иногда можно просто жить. — Ты называешь это «жить»? — сухо уточнила она. Коул молча наблюдал, фиксируя интонации. — «Спектакль — точное слово». Вся сцена держалась на привычке и ролях, отработанных до автоматизма. Наконец мужчина обратил на них внимание. Его взгляд скользнул по Расту — быстрый, но достаточно цепкий, чтобы стало ясно: в этот момент он его оценивает. В этом взгляде читалась привычка — скорее всего, он тоже был связан со службой. — Ну а это кто у нас? — произнёс он, чуть прищурившись. — Расти Коул, — спокойно представился тот, принимая протянутую руку. Рукопожатие было жёстким, с нажимом — демонстративно мужским. Шершавая кожа. Слишком подчёркнутая фактура. — Коул… — протянул мужчина. — А, Харт про тебя говорил. Из Техаса, верно? — Верно. — Говорят, у вас там комары с воробья размером. Пауза. Он не ответил. Просто посмотрел на него — пусто, без реакции, тем самым взглядом, который часто принимают за тупость, пока не понимают, что это отказ играть в чужую игру. Марти усмехнулся в сторону. — Это он ещё добрый сегодня. — Да? — мужчина приподнял бровь. — Обычно он вообще не разговаривает, — добавил Марти. — Зато смотрит, — спокойно заметила Элоиза, вытерев щеку рукавом кофты. — И делает выводы. Коул чуть склонил голову. — Это часть работы. — Или привычка? — уточнил мужчина. — Разницы немного, — ответил он. Между ними вновь повисла пауза, хорошо, что не настолько напряженная. Хотя на этот раз. — Погодите, — перебил Джозеф, чуть подавшись вперёд, — вы хоть ели сегодня? — Мы по дороге перекусили, — ответил Марти, пожав плечами. — Перекус — это не еда, — отрезал Джозеф. — Это так, самообман. — Иногда и этого достаточно, — спокойно вставил Коул. — Недостаточно, — сразу отреагировал тот. — Организм, как ни странно, требует нормального обращения. — Он у нас не привередливый, — усмехнулся Марти. — Переживёт. — До поры, — буркнул Джозеф, уже с явным нажимом. — Вот у Элли пища получается не хуже, чем у богов. Он сделал паузу, будто давая вес своим словам. — Если человек не ест лимонный пирог моей куколки — он зря прожил день. — «Вот она, деревенская философия», — отметил про себя Коул. — «Сведите смысл жизни к выпечке — и не придётся задавать лишних вопросов». — Слышал, Харт? — добавил Джозеф. — У тебя ещё есть шанс спасти этот день. — Я, может, и спасу, — хмыкнул Марти, — но без гарантий. — Здесь гарантии даёт только результат, — спокойно заметила Элоиза. На аристократическое лицо легла странная тень пристыженности. Короткая пауза. — Ну что ж, пойдёмте пробовать пирог? — Джозеф расправил плечи, и в этом жесте было что‑то между приглашением и распоряжением. Лицо Элоизы заметно смягчилось, раздражение ушло так же быстро, как и появилось. — Ох, конечно… задержитесь ненадолго, я была бы очень рада. Всё происходило словно в замедлении. Он уже приоткрыл рот, собираясь вежливо отказаться — не из желания, а скорее по инерции, следуя тем самым негласным правилам, которые люди называют вежливостью и которым сами редко придают смысл. Для него это было не более чем формальность, ещё один автоматизм, встроенный в поведение. Но движение на перилах крыльца заставило его замереть на полуслове. Взгляд сам собой сместился, цепляясь за источник этого почти незаметного сдвига в пространстве. Ворон. Он сидел неподвижно, слишком спокойно для случайного присутствия, будто был здесь не впервые. — «Опять ты», — без удивления подумал Коул. Он был чёрный, как разлитая нефть, — перья отливали тусклой сталью, глухо, без блика. В нём не было привычной птичьей суетливости — только неподвижность почти осязаемое присутствие. Взгляд — слишком прямой и слишком осмысленный, чтобы списать на случайность. Не просто внимательный — поглощающий, будто он не смотрел, а втягивал в себя всё вокруг, свет, движение, сам воздух, оставляя после лишь глухую тень. Раст задержался на долю секунды дольше, чем следовало. — Чёртова птица… — вполголоса выдохнул Марти, тоже заметив его. — Просто ворон, — коротко бросил он, не отрывая взгляда. Ворон резко каркнул. Звук ударил по нервам, как сбой в записи — резкий, чужеродный, вырывающий из ритма. Сердце на мгновение сжалось, будто пропустило такт. Коул стиснул челюсть, с усилием отвёл взгляд, возвращая контроль туда, где он ещё подчинялся. — Ненавижу этих тварей, — пробормотал Марти. Оставив его без ответа, он лишь демонстративно закатил глаза и шагнул вперёд, ускоряя ход и занимая позицию ближе к хозяевам, оставляя Марти замыкать. Мелькнувшая мысль, кружила в голове, почти привычная, что вводила в задор. — «Надо было не ехать». — и уже тише, про себя — «Или хотя бы не с ним». Уже в доме запах ударил в нос сразу, без перехода — дерево, старые книги, лимонная выпечка. Тёплый, выверенный, почти уютный, но в этой правильности чувствовалась натянутость, как будто всё здесь было собрано не для жизни, а для впечатления. Слишком чисто, слишком на своих местах, будто любая деталь знала, где ей положено быть и не имела права сдвинуться. — Уютно у вас, — бросил Марти, оглядываясь, но без особого интереса. — Мы стараемся держать порядок, — спокойно ответила миссис Ллойд. — Это заметно, — добавил Коул, не меняя тона. Аккуратные тапочки, выстроенные в ряд, тяжёлые рамки с фотографиями, без единого перекоса — всё это выглядело не как привычка, а как система. Не просто дом — экспозиция, где каждая вещь подтверждает нужную версию реальности. Здесь не оставляли места случайностям. — Прошу, снимайте обувь, — голос хозяйки дома вернул его в момент, выдернув из наблюдений. В её тоне не было просьбы — только форма, за которой скрывалась проверка. Коул чуть прищурился, скользнув взглядом по ровным рядам обуви у стены. — Обязательно? — спросил он без нажима, но и без готовности подчиняться автоматически. — Разумеется, — спокойно ответила она. — У нас это не обсуждается. — Традиция? — хмыкнул Марти, уже наклоняясь к шнуркам. — Порядок, — коротко поправила Элоиза. — Почти одно и то же, — пробормотал он. Коул не спешил. — А если гость не разделяет ваших правил? — добавил он, всё ещё глядя на неё. — Тогда он, вероятно, не тот гость, которого здесь ждут, — ответ прозвучал ровно, без тени раздражения. Короткая пауза. Марти выпрямился, уже разувшись. — Я бы на твоём месте не спорил, — тихо бросил он. — Тут всё серьёзно. Коул выдержал ещё секунду, затем всё же наклонился, не комментируя. Дороти уже отвела взгляд. — Проходите, — бросила она через плечо и направилась в сторону кухни, где Джозеф как раз доставал пирог из остывающей духовки. Он тем временем задержался у стены с фотографиями, не спеша, будто это было единственное, что действительно заслуживало внимания. Взгляд скользнул по снимкам с холодным, почти отстранённым интересом, но задерживался дольше, чем можно было бы объяснить простой вежливостью. Он всегда обращал внимание на чужие фотографии — в них было больше правды, чем в словах. На этих застывших моментах люди позволяли себе быть настоящими, ещё не зная, чем всё закончится. Улыбки, жесты, случайные взгляды — всё это фиксировало не то, что они хотели показать, а то, кем они были в тот конкретный момент. И именно это его цепляло: возможность увидеть жизнь до того, как она дала трещину. Он рассматривал лица, отмечал детали, сопоставлял. Молодые Элоиза и Джозеф — их свадебное фото, застывшее во времени, как аккуратно сохранённая иллюзия начала. Моменты, в которых ещё есть надежда, ещё нет трещин, но уже заложена та самая форма, которая со временем превращается в экспонат — выверенный, но неживой. Такие снимки не стареют — они просто теряют связь с тем, что было дальше. Двойня — мальчик и девочка. По всей видимости, мальчик — тот самый Дамиан и Джозефина. На последующих фотографиях они росли — менялись внешне, но не по выражению: везде чуть сжатые, собранные, сдержанные, будто их не просто воспитывали, а готовили. Не к жизни — к роли. И чем дальше, тем отчётливее в них читалась эта выученная серьёзность, лишённая спонтанности. Он сместил взгляд правее. Свадебное фото Дамиана. Его невеста — Ирина. Красота, которая сразу бросалась в глаза, но не грела. Холодная, выверенная, почти нереальная — из тех, что либо скрывают пустоту, либо маскируют нечто куда более глубокое. Её глаза, большие, синие, смотрели прямо, с лёгким вызовом, будто она знала больше, чем следовало бы. Рядом с ней Дамиан казался тяжёлым, почти громоздким — контраст слишком явный, чтобы быть случайным. Она — тонкая, почти хрупкая; он — плотный, приземлённый, будто из другого ритма. И в этом несоответствии было что‑то показательное. «Куколка для витрины», — подумал он. Вскоре его взгляд сместился дальше — на фотографию младенца в синем конверте. Мальчик. Снимок был сделан аккуратно, почти торжественно, но на лице читалась явная истерика — он был чем‑то недоволен, и это придавало фотографии почти забавный оттенок. — Это мой внук, Дима, — голос Джозефа прозвучал за его спиной, низко и с оттенком гордости. — Полное имя у него… чёрт его знает, язык сломаешь. — Слишком длинное для ребёнка, — негромко заметил Коул. — Сейчас у всех так, — пожал плечами Джозеф. — Мода на сложное. — Красивый мальчишка, — коротко добавил Коул, не вдаваясь в детали. — Да уж… — усмехнулся тот. — Только характер уже сейчас даёт о себе знать. — Рано, — спокойно заметил Коул. — Обычно это позже проявляется. — У него раньше началось, — отрезал Джозеф. — Упрямый. Коул чуть склонил голову. — В кого пошёл? — спросил он, скорее для формы. — Сложно сказать, — ответил Джозеф после паузы. — Может, в обоих сразу. Коул уже перевёл взгляд дальше, скользя по следующим фотографиям, отмечая несоответствия — в позах, в выражениях, в том, как люди держатся рядом друг с другом. — Ваша дочь? — он едва заметно кивнул в сторону фотографии, не отрывая взгляда. — Да… верно, моя девочка, — отозвался Джозеф, подходя ближе. — Джозефина. Всегда была сообразительной… со своим характером. — Вы говорите о ней мягче, чем обо всём остальном, — спокойно заметил Коул. — А как иначе? — пожал плечами тот. — Она моя кровь. — Тогда странно, что её здесь почти нет, — добавил Коул, скользнув взглядом по остальным снимкам. Короткая пауза. — Не всё стоит выставлять напоказ, — вставил Джозеф, чуть тише. Вздохнув настолько тяжело, что его фигура на мгновение будто просела, теряя прежнюю уверенность. — У Элли с нашей Джози… всегда было непросто. Я вижу её редко. Хотя, — он запнулся, — сердце, конечно, болит. Коул ничего не сказал. «Удобная формулировка», — отметил он про себя. — «Болит — значит, уже достаточно». — Она сейчас замужем, — продолжил Джозеф, словно возвращаясь к более безопасной теме. — За Гари Донованом. Парень надёжный. Держит её на плаву. — Поддерживает, — уточнил Расти. — Именно, — кивнул Джозеф. — Для отца этого достаточно. Коул слегка склонил голову. — А для неё? Тишина легла между ними почти сразу. Джозеф посмотрел прямо, прищурившись, как будто прикидывал, стоит ли отвечать. — Для неё… — он сделал паузу, — думаю, важно, чтобы её просто оставили в покое. В его голосе прозвучала усталость — не резкая, не явная, а накопленная, осевшая где‑то глубже, чем слова. В этот момент с улицы донеслись детские крики и резкий скрип тормозов — звук живой, случайный, возвращающий ощущение настоящего, происходящего здесь и сейчас. На долю секунды дом будто снова наполнился движением, дыханием внешнего мира, тем, что не поддаётся контролю и не вписывается в аккуратные рамки. Но для Коула это уже не имело значения. Внутри этого дома звучало другое — едва различимый гул напряжения, накопленного годами, и сухой, почти неслышный треск конструкций, на которых держатся чужие версии правды. Это было не сразу заметно, но ощущалось точно: как если бы всё здесь держалось на усилии, а не на прочности. И чем дольше он находился внутри, тем яснее становилось — эти мифы не выдержат. Они уже начали рассыпаться.

***

Участок Кап... кап... кап... Погода испортилась ровно так, как и предсказывали синоптики, — гнусно, резко и абсолютно не к месту. Но даже с учётом сухих сводок прогноза это выглядело слишком внезапно: казалось, утро в одночасье передумало притворяться спокойным, безжалостно сменив бледный рассвет на колючую морось с примесью редкого, бьющего по стеклу града. Небо над городом стремительно налилось свинцом, воздух стал удушливо вязким, а привычная архитектура улиц потеряла всякую чёткость, безвольно растворяясь в сплошной серой массе. Дмитрию не хватило каких-то жалких пары минут. Буквально один светофор, последний крутой поворот, короткий пролёт дороги — и фасад участка уже вырос бы перед ним. Но ливень накрыл трассу раньше, чем он успел добраться до цели, обрушившись на город плотной непроницаемой стеной воды, которая моментально сожрала видимость и сбила его отлаженный ритм. Дворники захлёбывались на предельной скорости, с надрывным скрежетом расталкивая потоки, но всё равно не справлялись, оставляя вместо дороги лишь мутные просветы. Машина ползла вперёд мучительно медленно, почти на ощупь, и эта вынужденная задержка раздражала лейтенанта куда сильнее самого дождя. Его привычка всегда опережать события сейчас разбивалась о глухую, неконтролируемую стихию, которая словно насмехалась над его попытками держать всё под контролем. Каждое торможение вслепую отдавалось ноющей пульсацией в забитых мышцах спины, лишь подогревая тлеющую внутри злость. Абсолютно всё в это утро происходило катастрофически не вовремя, превращая банальную поездку в очередное изматывающее испытание на прочность. — Твою мать… Очень во-время, — выдохнул он, до побеления в костяшках стискивая оплётку руля. Мутный свет фонарей расплывался за сплошной водяной пеленой. — Будто мне и без этого дерьма мало. Дмитрий сбросил скорость до минимума, плавно поворачивая к въезду на территорию участка. Отсюда, пока машина медленно ползла по мокрому асфальту, открывался отличный обзор на служебную стоянку, и сквозь рваные просветы работающих дворников можно было легко оценить обстановку. Парковка оказалась забита — не под завязку, но достаточно плотно, чтобы лишить водителя надежды на удобное место. Патрульные круизеры, несколько потрёпанных седанов без опознавательных знаков и пара тяжёвых внедорожников стояли вперемешку, брошенные наспех и без всякой логики. В этом хаосе безошибочно угадывалась истинная суть их работы: порядок здесь существовал разве что в отчётах, разбиваясь о суровую реальность при первом же экстренном вызове. Вода безжалостно хлестала по металлическим капотам, скатываясь в тяжёлые маслянистые лужи, которые слепо отражали редкие вспышки фар и глухое свинцовое небо, превращая всё пространство в одно размытое, неприветливое пятно. Само здание участка под напором стихии выглядело иначе, словно ливень окончательно смыл с него привычную сухую маску. Выцветший серый фасад пропитался влагой насквозь, потяжелел и приобрёл тёмный, почти графитовый оттенок, будто впитал в себя всю ту грязь и чужую боль, которую здесь годами пытались не замечать. Тонкие извилистые струи стекали по стенам, безжалостно очерчивая каждую трещину, каждый скол и неровность — те самые уродливые дефекты, что в ясную погоду легко сливались с общим фоном. Теперь же они проступили на поверхность, как вскрытые шрамы. Становилось мучительно очевидно: это здание давно живёт в режиме отсроченного ремонта и держится лишь на старых несущих конструкциях. Обнажившиеся изъяны придавали фасаду вид израненного угрюмого зверя, который упрямо продолжает нести службу, несмотря на тотальное истощение. Глядя на эти пропитанные сыростью стены сквозь залитое стекло, Дмитрий физически ощутил, как мрак этого места перекликается с его собственной внутренней измотанностью. Он тяжело выдохнул, покрепче перехватил руль и направил машину в узкий коридор между рядами мокрого металла, готовясь шагнуть в эту ледяную, до боли знакомую серость. Но несмотря на откровенно обветшалый вид, едва ли подходящий для офицера с его званием и влиянием, за долгие годы службы это серое бетонное здание успело прикипеть к нему намертво. Он повидал в этих стенах слишком многое: от бесконечной выматывающей рутины до дешёвых косметических ремонтов в тесных кабинетах, которые доставались лишь тем, кому повезло выбить себе личное пространство. И всё же, предложи ему сейчас кто-нибудь перевод в вылизанный премиальный отдел с новой мебелью — он бы отказался не раздумывая. Его держала здесь не привычка, а та самая скрытая от чужих глаз изнанка города, которая бурлила за этими дверями. Для него этот участок стал своеобразным барьером, незримой линией фронта, где он каждый день сталкивался с тем глухим непрерывным мраком, что обывателям не мог бы привидеться и в самых жутких кошмарах. То колоссальное количество смертей, оборванных судеб и пролитых здесь слёз давно впиталось в саму структуру бетона, превратив здание в немой архив человеческих трагедий. Каждая трещина в этих коридорах служила ему жестоким напоминанием о том, ради чего он вообще выбрал этот путь и почему не имеет права отступить. Именно эта давящая тяжесть, как ни парадоксально, давала ему ту единственную твёрдую опору, которую он больше нигде не мог найти. И как ни крути, вся эта бесконечная удушливая суматоха давно слилась с ним в одно целое, просочилась в кровь и стала его второй кожей — той, которую при всём желании уже невозможно ни сбросить, ни отмыть. Если сами стены участка впитали в себя общую скорбь, то его архивы хранили её жестокое документальное подтверждение. Более пятисот дел покоились на этих полках — бездушные папки с пугающими заголовками, чьи сухие строки оставляли настоящие ожоги в памяти, а реальные человеческие имена превращали в скупые пометки протоколов. За каждым таким номером стоял чей-то гнусный конец: растерзанные молодые женщины; беззащитные дети, чьё светлое нутро было растоптано ублюдками; бесследные исчезновения, где мучительная неизвестность для родных всегда обрывалась найденным мёртвым телом. И пока близкие в слезах молились о чуде, надеясь увидеть своего ребёнка живым и невредимым, Дмитрий раз за разом приносил им лишь смерть. Истории этих невинных жертв не заканчивались с закрытием дела — их лица продолжали незримо существовать рядом с ним. Временами ему и вовсе казалось, что он сам превратился в часть этого пыльного архива, и попытка уйти, вырваться на свободу означала бы разорвать себя напополам, предав тех, кого он не сумел спасти. Но самой страшной ценой этой работы оставались глаза родственников: обезумевшие от горя, не дождавшиеся благополучного исхода, они были готовы растерзать его, проклиная так, будто это он собственноручно отнял жизнь у их близкого. И пускай холодный рассудок твердил, что его прямой вины в этом нет, логика не приносила ни капли облегчения. Напротив, чужая слепая ненависть, помноженная на его собственное бессилие, оседала на дне души ядовитым свинцом, отравляя каждый прожитый день. С каждым новым таким делом этот невидимый крест становился лишь тяжелее, превращая полицейский значок на его груди в пожизненный добровольный приговор. Припарковав автомобиль на своём законном, годами застолблённом месте, Дмитрий заглушил мотор и машинально окинул взглядом территорию. У главного входа в участок, спасаясь от сырости под навесом, жалась стайка молодых офицеров — стояли кучно, как оловянные солдатики, дымили, словно паровозы, и травили какие-то байки, картинно размахивая руками. Абсолютно типичная картина: очередная партия салаг, свято верящая, что стоит им надеть форму, как они поимеют этот мир во все щели, а карьерная лестница сама подбросит их на самый верх. Сквозь залитое стекло взгляд лейтенанта рентгеном выхватил из толпы двоих: первый, громко гогочущий крикун с расхлябанной стойкой, вызывал лишь глухое раздражение — такие самоуверенные идиоты обычно первыми лезут под пули из-за собственной тупости. Зато второй парень, стоявший чуть в тени и молча сканирующий улицу цепким тяжёлым взглядом, инстинктивно заслуживал уважения — из этого сурового молчуна со временем мог получиться настоящий коп. Впрочем, сейчас оба они были лишь слепыми котятами, которым только предстоит обломать зубы о систему. Им ещё только предстояло усвоить базу с самых низов, начиная с того, что курить у парадного входа — верный способ схлопотать по шее от старших по званию, ведь для этого всегда существовал задний двор. Но пройдёт совсем немного времени, их горячая кровь остынет, и они на своей шкуре поймут, что прямой путь вперёд лежит через такое количество дерьма и подстав, о котором им сейчас даже подумать страшно. Перед тем как покинуть салон, Дмитрий привычным отработанным жестом проверил, всё ли взял с собой, чтобы не мотаться к машине по двадцать раз за смену. В этот момент экран зажатого в руке смартфона коротко мигнул, заставив его замедлиться. Он машинально опустил взгляд: пара дежурных уведомлений из рабочих чатов и одно непрочитанное сообщение от Анны. И вдруг, на какую-то жалкую долю секунды, под рёбрами предательски кольнуло от совершенно иррационального ожидания увидеть на экране совсем другое имя. Он даже замер, мысленно одёрнув себя, искренне поражённый собственной нелепой реакцией. С какой стати он вообще ждал, что она проснётся так рано и напишет ему? Эта мысль казалась до смешного наивным, почти юношеским рефлексом, абсолютно неуместным между двумя людьми с таким тяжёлым прошлым. Вместо этого перед глазами ярко вспыхнула картина получасовой давности. Тот момент, когда перед самым отъездом он наспех искал ручку и клочок бумаги, чтобы оставить на кофейном столике короткую записку: «Уехал на работу. Еда в холодильнике. Если что — звони. Ллойд». И сама эта гостья, всё так же тихо и обезоруживающе беззащитно спавшая на диване, чьи волосы разметались по подушке тёмным непокорным ураганом. Он заранее, до мельчайших интонаций предугадывал, с каким недовольным фырканьем она прочитает его послание, но всё равно испытывал тихое эгоистичное облегчение от того, что их утро началось с мирного сна, а не с очередного спора на пороге. Ближайшие несколько дней ей прописан строгий отдых — пусть сначала отлежится, придёт в себя, а уж когда окончательно отойдёт, тогда пусть хоть до упаду пропадает на своей базе. Стерев с лица эту редкую, почти неуместную сейчас улыбку, он тяжело откинулся на подголовник. Экран в руке мигнул — чат с сестрой уже показывал статус «печатает...». Анна:  Доброе утро! Сразу к делу: после обеда я как раз свободна.  И мне уже не нравится твой тон в прошлом сообщении, что у тебя за «тема»? Усмехнувшись про себя её фирменной манере бить сразу в лоб, он быстро набрал: Дмитрий:  Ничего не стряслось.  Просто нужно поговорить.  Желательно, без Томми на фоне. Анна:  Ого. Лейтенант Ллойд просит тишины.  Это связано с домом или опять твои рабочие загоны? Дмитрий:  Не отделишь одно от другого.  Там вплетено всё сразу, что касается вашей поездки. Секундная пауза. Статус «печатает» замер, а затем снова замигал - быстрее и агрессивнее. Анна:  Так. Только не вздумай сливаться, Дим. Билеты уже куплены, а Томми со вчерашнего вечера пакует в рюкзак своих динозавров. Дмитрий:  Билеты можно сдать.  Погода здесь сейчас дрянь, штормовое обещают до конца недели.  Да и у меня завал нарисовался капитальный. Сплошной бетон, сирены и ночёвки в участке. Он отправил это, прекрасно понимая, что ходит по тонкому льду. Анна не терпела отмазок. Анна:  Дима. Не беси меня.  Ты опять пытаешься выстроить вокруг себя бункер?  Что там у вас происходит?  Я узнаю всё последней, как обычно? Дмитрий:  Никакого бункера, Анют.  Просто не хочу, чтобы вы с мелким торчали в четырёх стенах, пока я сутками на службе.  Это не отдых. Анна:  Ты меня пугаешь и злишь.  Со мной твои отмазки не пройдут.  Мне важно знать все, что касается тебя, ты же понимаешь.  Если ты думаешь, что прикроешься «завалом на работе», то ты забыл, с кем рос. Дмитрий перечитал её сообщение дважды. Челюсть незаметно напряглась, скулы свело. Именно этого он и боялся. Её слепой, упрямой преданности. Если она почувствует, что ему угрожает опасность, она сорвётся в Чикаго немедленно. Пальцы поехали по клавиатуре быстрее, отсекая её панику: Дмитрий:  Понимаю. Тормози, не накручивай себя.  Я обещаю, что всё расскажу, как есть. Созвонимся после обеда, и ты всё узнаешь во-время. Экран молчал несколько долгих секунд. Он почти физически ощущал, как она сверлит дисплей взглядом за сотни миль отсюда. Анна:  Охотно верю.  Ловлю на слове, Ллойд.  Но если обманешь или опять начнёшь играть в молчанку - сорвусь из Миссури раньше времени и лично вытрясу из тебя всё до последней детали. Он усмехнулся - коротко, почти беззвучно, чувствуя, как внутри немного отпускает напряжение. Дмитрий:  Согласен.  Только давай без спектакля. Анна:  Всё, тогда я погнала отвозить Томми в садик, а то он уже в одном резиновом сапоге крутится в дверях и требует снега.  Не пропадай. Экран смартфона всё ещё ярко светился в полумраке салона, и Дмитрий на долгие секунды задержал на нём взгляд, вчитываясь в последние слова сестры, словно пытаясь найти в них скрытую лазейку. Внешне он оставался абсолютно спокоен, но под рёбрами уже скручивался тугой, вязкий узел ледяной тревоги. Если до конца недели он не придумает, как сорвать этот приезд, последствия могут оказаться фатальными. И главная ловушка заключалась в том, что сказать ей правду было категорически нельзя: вместо того чтобы спрятаться, она немедленно бросится в эпицентр этого кошмара. Ему нужно было предпринять хоть что-то, выстроить идеальную ложь, но от напряжения в затылке лишь снова запульсировала тяжёлая, сводящая с ума мигрень. Он всегда привык опережать события, держать все рычаги управления в своих руках, но сейчас его мозг, словно парализованный, отказывался выдавать хотя бы один рабочий вариант. Эта внезапная внутренняя пустота пугала лейтенанта куда сильнее любой внешней угрозы. Сидя в остывающей машине под монотонный шум дождя, он с леденящим ужасом осознавал, что впервые в жизни абсолютно не представляет, как выстроить защиту для самых близких людей. Резкая вибрация смартфона вырвала его из тяжёлых мыслей, заставив отвлечься от чата с сестрой. На экране всплыло новое уведомление — это была Нолан. Судя по всему, её задело, что он так и оставил без ответа её привычное пожелание доброго утра, и теперь она решила зайти с другой стороны. Дмитрий тяжело выдохнул, потёр переносицу, сбрасывая напряжение, но всё же открыл чат. Кира:  Молчание - знак того, что утро окончательно не задалось?  Или лейтенант Ллойд решил меня игнорировать? Он едва заметно хмыкнул. Её манера бить прямо в цель иногда раздражала, но чаще - вызывала невольное уважение. Пальцы быстро застучали по экрану: Дмитрий:  Утро как утро.  Заработался.  Что-то срочное? Кира:  Смотря как посмотреть.  Ты когда в участке будешь? Дмитрий:  Уже здесь, сижу на парковке.  А что?  С чего такая спешка, ты же обычно позже приезжаешь. Статус в мессенджере замер на пару секунд, а потом Кира ответила: Кира:  Решила взять с тебя пример.  Плюс, хотела до твоего прихода успеть прогнать пару старых висяков по базе.  Есть у меня одна мысль насчёт нашего урода. Дмитрий прищурился, вчитываясь в светящиеся буквы. Он прекрасно помнил её недавнюю теорию об «искусстве», которую сам же и забраковал. Дмитрий:  Только не говори, что ты опять за свои эстетические теории взялась.  Нолан, не трать время на цифровую пыль. Кира:  А вот это мы обсудим, когда поднимемся  к нам в кабинет.  В любом случае, посмотрю базу чуть позже.  Я уже проезжаю нижний квартал, скоро буду. Он покачал головой, чувствуя, как упрямство подчинённой понемногу вытесняет его собственную панику, возвращая в рабочий ритм. Дмитрий:  Ловлю на слове.  Я иду внутрь, буду ждать в холле.  Тебе кофе из аппарата взять? Кира:  Чай, пожалуйста.  И приготовься слушать. Он коротко кивнул сам себе, словно она могла его видеть. Пальцы отпечатали в ответ короткое и привычное: Дмитрий:  Ок. Заблокировав экран, он сунул телефон во внутренний карман куртки. Пора было выходить под дождь. Быстро преодолев залитое дождём расстояние от машины до крыльца, Дмитрий шагнул под спасительный козырёк. У самых дверей, прямо под намокшим флагом, жалась стайка из пяти молодых офицеров. Они о чём-то оживлённо гоготали, пока один из них не выхватил взглядом приближающуюся фигуру лейтенанта. — Доброе утро, сэр! — первый новичок рывком вытянулся по стойке смирно. Сигарета дёрнулась в его пальцах, пепел серой трухой осыпался на влажный носок берца. Парень тут же принялся нервно затирать пятно ребром подошвы, уставившись в асфальт, словно надеясь провалиться сквозь него. Двое других поспешно закивали, бормоча приветствия, а один — высокий, с чересчур уверенной ухмылкой на лице — вдруг шагнул вперёд и по-свойски протянул руку для пожатия. Дмитрий остановился. Опустил тяжёлый свинцовый взгляд сначала на растопыренные пальцы парня, а затем медленно перевёл его на лицо осмелевшего малого. Взгляд был таким, что ухмылка новичка скисла за долю секунды. Рука неловко повисла в воздухе. — Думаю, обойдёмся без рукопожатий, — ровно произнёс Ллойд, и его тон не предвещал ничего хорошего. Он встал прямо перед ними. — С каких пор у нас главный вход превратился в курилку для салаг? Выбрали место посмелее, я погляжу? Первый судорожно дёрнул руку за спину, пряча дымящийся окурок, словно этот детский жест мог уничтожить запах дешёвого табака. — Мы... буквально на минуту, сэр, — сдавленно выдохнул он. — Подумали: вокруг пусто, никому не мешаем. — Здесь лишняя минута обходится дороже целой пачки, — отрезал Дмитрий; интонация поставила бетонную точку вместо длинных объяснений. Между новичками повисла натянутая пауза. Пятый парень — тот, что стоял чуть в тени и казался самым адекватным из них, — прочистил горло, костяшками проведя по шву куртки, будто приглушая дрожь в пальцах: — Сэр, вы не поймите неправильно, мы просто на взводе с утра. Ходит слух, что сегодня к нам прикрепляют нового инструктора по полевой подготовке. Наставника из старой гвардии. — Наставника? — Дмитрий чуть прищурился, сканируя их лица, словно проверяя, не ошибка ли это. — И кого же именно? — Говорят, майора Харпера, сэр. Его так и зовут по старому званию, хотя он уже несколько лет как в отставке. Теперь его возвращают в департамент — специально для жёсткой подготовки молодых. Шаг Дмитрия сбился сам собой. Имя сработало как триггер, резко вытащив из подкорки воспоминания двадцатилетней давности. Харпер. Человек, под чьим руководством Ллойд проходил свои первые полевые проверки на улицах Чикаго. Лейтенант едва заметно кивнул. — Повезло вам, — негромко произнёс он. — На пустяки он не разменивался никогда. — Вы его знали, сэр? — осторожно спросил третий. — Было дело, — уголок губ Дмитрия дрогнул в жёсткой сдержанной полуусмешке. — Я с ним работал, когда сам только форму надел. После Харпера любой другой инструктор казался прогулкой по парку. Тут высокий новичок, тот самый, что тянул руку, решил, что это отличный момент выслужиться на фоне испуганных товарищей. Он картинно расправил плечи и снисходительно хмыкнул, покосившись на парня с окурком: — Да ладно вам трястись, как школьницы. Подумаешь, старик приедет. Если у тебя есть мозги и реакция, то любой суровый разбор — это просто шанс показать себя. Правда, лейтенант? Некоторым просто нужно меньше ныть и быстрее соображать. Дмитрий медленно перевёл взгляд на этого выскочку. В глазах Ллойда застыл такой абсолютный первобытный холод, что болтун мгновенно поперхнулся воздухом. — Знаешь, парень, — голос Дмитрия прозвучал тихо, но в нём лязгнул металл. — Мудрость явно преследовала тебя всю жизнь... но ты, сука, всегда оказывался быстрее. Остальные в компании даже дышать перестали. Выскочка побледнел, открыл рот, но не нашёл, что ответить. — Если ты будешь вести себя перед Харпером как конченый придурок, пытаясь выехать за счёт своих же товарищей, — чеканя каждое слово, продолжил Дмитрий, — он сожрёт тебя с потрохами в первый же час. И даже не подавится. Молчание натянулось между ними до звона. В нём больше не было ни капли бравады — только голая настороженность. — Сэр, мы постараемся не подвести, — хрипло выдавил третий курсант, глядя прямо перед собой. — Кого? Меня? — Дмитрий чуть склонил голову набок. — Парни, вы главное себя не подведите. Думайте головой, а не тем местом, на котором сидите, тогда всё будет окей. Он надвинул капюшон глубже на лоб, позволяя им переварить сказанное, и бросил напоследок: — И сразу усвойте: рядом с Харпером про сигареты у парадного входа можете забыть — на таких мелочах он ловит в первую очередь. — Он сделал короткую паузу. — Удачи. Сегодня она вам пригодится. Не дожидаясь их растерянных кивков, Дмитрий толкнул тяжёлую дверь и шагнул внутрь участка. Сквозняк захлопнул створку за его спиной, оставив троицу стоять под дождём с лицами людей, которые только что поняли: их стажёрский ад только начинается. Шагнув через гудящие автоматические двери, Дмитрий оказался в главном холле участка, который встретил его привычной какофонией: перекличкой дежурных за бронестеклом, треском раций и стойким запахом мокрой уличной одежды, смешанным с ароматом дешёвого хлора. Свет люминесцентных ламп здесь всегда казался болезненно-жёлтым, выхватывая из полумрака обшарпанные стены и стенды, плотно увешанные выцветшими ориентировками. Первым делом он направился к стойке дежурного, где поверх столешницы лежала потрёпанная тетрадь в жёсткой обложке — вымученный пережиток старых порядков. Ни современные магнитные пропуски, ни напичканные по всем углам камеры так и не смогли отменить эту железобетонную бюрократическую формальность. Размашисто чиркнув свою подпись в пустой графе, лейтенант резким отработанным движением захлопнул журнал и вернул казённую ручку строго на прежнее место. Он чуть оттянул мокрый рукав куртки, бросив короткий взгляд на циферблат часов, чтобы прикинуть, сколько минут у него осталось до появления подчинённой. Времени было в обрез, но вполне достаточно, чтобы дойти до гудевшего в углу автомата и выполнить обещание — взять Нолан горячий чай, ну и заодно залить в себя очередную порцию дрянного, но жизненно необходимого кофе. Пока старый кофейный аппарат с натужным гудением и хрипом занимался самобичеванием, выдавливая из себя порцию тёмной жижи, Дмитрий привалился плечом к стене и краем уха прислушался к разговору. У соседнего кулера стояли двое сержантов из ночного патруля. Ллойд коротко кивнул им в знак приветствия, те ответили такими же сдержанными уважительными кивками и тут же вернулись к прерванной беседе. Ллойд при этом не подавал никаких признаков вмешательства, позволив себе на минуту отключиться и просто послушать чужую рутину. По всей видимости, ночная смена у парней прошла на славу. В подобных местах никто не жаловался всерьёз, чтобы вызвать сочувствие — это был скорее негласный ритуал, попытка переплюнуть собеседника в градусе рабочей жести. Один из сержантов, кривясь и массируя поясницу, в красках живописал, как им пришлось самим тащить стосорокакилограммовый труп сердечника по узкой винтовой лестнице старого доходного дома. Коронеры, видите ли, развели руками, заявив, что их каталка не развернётся в пролёте, так что вытаскивать тяжеленное тело из заваленной хламом квартиры пришлось самим копам. Второй в ответ лишь снисходительно фыркнул, заявив, что таскать мертвецов — это хотя бы тихо, в отличие от его вызова в местный притон, где двое обдолбанных торчков устроили поножовщину прямо в тесной ванной. В их ленивой, пересыпанной профессиональным цинизмом перебранке не было настоящей обиды на судьбу — только чистое полицейское бахвальство из серии «ты думаешь, твоя смена была дерьмом? тогда послушай, что пережил я». Забрав два обжигающе горячих стаканчика, Дмитрий направился к зоне ожидания, где у стены притулился низкий журнальный столик, идеально подходящий для того, чтобы оставить на нём напитки. Он то и дело бросал короткие взгляды на циферблат: судя по её последнему сообщению, Нолан должна была появиться ещё три минуты назад, но её всё ещё не было. Решив выжать максимум из этой неожиданной заминки, Ллойд тяжело опустился в жёсткое казённое кресло. Он откинул голову на спинку, вытянул гудящие от напряжения ноги и устало прикрыл глаза, мысленно похвалив себя за этот спонтанный план. Главным сейчас было просто перевести дыхание в этой спасительной темноте и, самое важное, случайно не провалиться в сон. Постепенно дыхание выровнялось, а сердце, ещё недавно колотившееся от утренней суматохи, сбавило бешеный темп. Внутри разлилось редкое, почти забытое спокойствие. На какую-то жалкую долю секунды возникло иллюзорное ощущение паузы, будто весь этот безумный суетливый мир вокруг внезапно застыл. И в этой густой неподвижности ему вдруг стало так обманчиво хорошо, словно короткая передышка между катастрофами действительно была возможна. Казалось, что липкая тревога последних дней наконец-то отступила, позволив измотанному разуму сбросить броню хотя бы на пару минут. Мышцы, стянутые стальным узлом, начали медленно расслабляться, а гул в висках сменился мягкой обволакивающей пустотой. Впервые за долгое время он физически ощутил, как тяжесть бессонных ночей отпускает его плечи, даруя призрачную надежду на полноценный покой. Но тишина эта продлилась недолго. Тяжёлая входная створка с грохотом распахнулась, впуская в душный холл резкий сквозняк и колкий, пропитанный дождём холод. Вместе с непогодой внутрь ураганом ворвалась Кира. Она громко, с явным раздражением отчитывала кого-то по телефону, резко жестикулируя свободной рукой. Выхватив взглядом Ллойда, неподвижно сидящего в кресле, она лишь коротко кивнула ему — мол, сейчас распишусь в дежурном журнале и подойду. Дмитрий, не испытывая ни малейших угрызений совести, даже не подумал подняться навстречу; он просто остался на месте, цепко и привычно сканируя подчинённую. Капюшон её потёртой кожаной куртки был откинут на спину, а намокшие пряди волос потемнели и небрежно прилипали к скулам, придавая лицу слегка уставший, но дерзкий вид. Его взгляд скользнул ниже, машинально оценив гардероб, который абсолютно не вязался с бушующим за окном штормом. На ней были надеты плотные тёмные шорты поверх тонких капроновых колготок, дополненные высокими кожаными сапогами. Лейтенант мысленно покачал головой: в такой пронизывающий холод любой нормальный коп не вылез бы из плотных джинсов или спортивных штанов, но женский выбор одежды всегда существовал вне здравого смысла. Искать в этом логику было делом заведомо провальным. Впрочем, удивляться тут не приходилось — вон у него дома сейчас отсыпалась точно такая же упрямая катастрофа, презирающая погоду. Тяжело опершись локтями о колени и сцепив пальцы в замок, он терпеливо ждал. И долго ждать не пришлось: сбросив звонок, Кира уже быстрым шагом мчалась в его сторону, прижимая к груди три пухлые рабочие папки. Поймав его прямой взгляд, она мгновенно стёрла с лица следы недавней ссоры, и на её губах расцвела привычная, слегка лукавая улыбка приветствия. — Ну и погодка, — Кира шумно выдохнула, смахивая мокрую прядь со лба, и брезгливо отдёрнула ладонь, испачканную дождевой влагой. — Пока бежала от остановки, думала всерьёз, что меня просто смоет к чёрту. — Видно, что не смыло, — Дмитрий скосил на неё глаза с хитрым, почти отеческим прищуром. — А мысль купить зонт твою светлую голову так и не посетила? — Глупо вопрос ставишь, командир, — фыркнула она, расстёгивая куртку. — Тебе напомнить, во сколько я обычно выползаю с работы? Какой нормальный магазин в это время открыт? — Могу дать тебе внеплановые полчаса перерыва. Сбегаешь и купишь. — Было бы работы меньше — может, и сбегала бы. А так идея не из лучших, — Кира дёрнула рукава на кофте, будто та могла хоть немного согреть. — К тому же эти зонты у меня дохнут после первого сильного порыва ветра. Вот если подаришь свой — не откажусь. — Мой зонт — это моя машина, Нолан. Тут уж прости, таких благ раздавать не планирую, — он медленно встал с кресла и потянулся к столику, беря свой кофе и её стаканчик. — Но тебе бы реально не помешало купить его. Или хотя бы ездить на такси. Сляжешь мне в койку с температурой — с кем я буду обсуждать все детали расследования? — О, началось, — она поджала губы, поправляя капюшон и забирая у него горячий стаканчик. — С утра пораньше решил поучать меня, как маленькую, своими лекциями? — Нет, просто искренне удивляюсь, — он внимательно посмотрел на её голые ноги в капронках. — Как женщина, которой в будущем ещё предстоит носить дитя под сердцем, может так наплевательски относиться к своему здоровью. И потом добавил: — На, выпей. Согреешься. — Ты мне тут такие баллады зачитываешь, будто я на морозе три часа простояла, а не пару минут под ливнем пробежала. — Одно другому не мешает. Твой выбор гардероба для штормового предупреждения — это вообще отдельный вид искусства. Кира сделала глоток, согревая пальцы о картон, и внимательно посмотрела на него поверх стаканчика. — Ты чего такой нервный сегодня? — прищурилась она. — Ощущение, будто ты смену уже отпахал и того гляди спустишь на меня всех собак. — Утро такое, — бросил он, отпивая свой кофе. — У меня вид всегда особенно жизнерадостный, когда мне ломают планы. — Какие у тебя вообще могли быть планы в такую рань? — А по-твоему, для этого нужно расписание? — усмехнулся он, коротко качнув плечом. — Людям, которые любят гадить по утрам, график не требуется. — Подозреваю, я даже знаю этого таинственного человека, — Кира победно вздёрнула бровь. — Джефферсон? — Именно. За соображалку — твёрдая пятёрка с плюсом. — И что именно он хотел? — она отошла от него, чтобы бросить свои пухлые папки на журнальный столик, но то и дело поворачивалась в его сторону, ловя каждое слово. — Решил позвонить мне ровно в тот момент, когда у меня впервые за долгое время мелькнула здравая мысль — плюнуть на всё, сорваться куда-нибудь на юг, подальше от всей этой суеты. Итог очевиден: курс пришлось менять и тащиться сюда. — Да ладно! — она подошла к нему вплотную и лёгкой ладонью шутливо ударила по плечу. — И даже не подумал взять меня с собой? — Прости, — Дмитрий едва заметно качнул головой, делая очередной глоток. — Только одна дама могла бы составить мне компанию в таком побеге. — Лэйн? — её тон прозвучал сдержанно, но с явной колючей насмешкой. — Бывшим жёнам билеты не оплачиваются, — невозмутимо парировал он. — Уж лучше забрать Тею. Ну или завести любовницу и уехать с ней. Кира коротко рассмеялась, но смех вышел резким, без лёгкости, будто его слова всё-таки задели какую-то внутреннюю струну. Её глаза задержались на нём внимательнее, чем того требовал разговор, словно проверяя — не прячет ли он за этой сухой шуткой что-то большее. — Знаешь, Ллойд... трудно представить тебя с какой-то абстрактной любовницей. Так что этот вариант отпадает сразу. — Это ещё почему? — Дмитрий чуть склонил голову набок, в уголках губ заиграла ленивая ухмылка. — Думаешь, я не потяну двойную жизнь? Или шарма не хватит? — Шарма у тебя с избытком, а вот терпения — ноль, — фыркнула Кира, чувствуя, как напряжение отступает. — Ты бы начал допрашивать её прямо за романтическим ужином. — Справедливо, — хмыкнул он, признавая поражение. — Согласен, вопрос «где ты была в ночь на пятое число?» — не лучшая прелюдия для отпуска. — Вот именно. Твой характер выдержит только твоя овчарка. — Она хотя бы не может подать на развод, — философски заметил Дмитрий. — Ладно-ладно, я сдаюсь, — Кира улыбнулась уже более искренне, поднимая свободную руку в знак капитуляции. — Не буду больше колоть твою суровую натуру. Так что там у Джефферсона стряслось? — Шеф решил подключить к делу ещё одного человека, — произнёс Дмитрий, возвращая разговор в рабочее русло. — В смысле — ещё одного? — Кира нахмурилась, и её утренняя игривость мгновенно испарилась. — У нас что здесь, проходной двор? Нам своей головной боли мало? И вообще, шефу-то это зачем понадобилось? Думает, мы топчемся на месте? — Он не уточнял. А я не спрашивал, — Дмитрий слегка покачал картонный стаканчик в руке, прикидывая вес. За время их короткой перепалки он незаметно для себя выглушил ровно половину горячего кофе. Переведя взгляд на напарницу, он коротко спросил: — Ты допила? — А? — Кира на секунду зависла, не сразу переключившись с новостей. — А, нет ещё. Пойдём, в кабинете по дороге выпью. Она спохватилась и торопливо потянулась к журнальному столику, подхватывая три свои пухлые папки, которые небрежно бросила туда пару минут назад. — Давай папки, — Ллойд протянул свободную руку, останавливая её суету. На щеках Киры предательски проступил лёгкий румянец от этого простого, но сугубо мужского жеста заботы. Она послушно передала ему свой груз, а Дмитрий, перехватив папки под мышку, коротко повёл головой, указывая ей проходить вперёд. Они двинулись по коридору, и стук их шагов на мгновение заполнил тишину. — Ллойд, так а что за мужчина у нас будет в деле? — не выдержала Кира, бросая на него пытливый взгляд сбоку. — Я просто не понимаю логики. Зачем нам вообще чужак, когда мы только-только начали выстраивать свою базу? — Расти Коул, — произнёс Дмитрий коротко, не сбавляя и не меняя шага. — Слышала? — Имя вроде знакомое... — Кира чуть нахмурилась, будто пыталась вытянуть из памяти пыльный обрывок. — Кажется, слышала мельком... то ли в старых сводках, то ли кто-то из старших упоминал. Но кто он такой, чтобы его спускали к нам как спасителя? — Не удивлюсь, если Джефферсон видит его именно так, — в голосе Дмитрия скользнула холодная ирония. — Он успел весьма ярко отметиться в своих делах. Таких просто так с дальней полки обратно не тянут. У него специфический подход. Кира прикусила губу, задумчиво замедляя шаг. Энтузиазма в её глазах поубавилось. — Моё аналитическое чутьё подсказывает, что сработаться с ним будет нам не сладко. Если он привык быть волком-одиночкой, он же нам весь ритм переломает. — Теперь сама видишь, — он бросил на неё ровный тяжёлый взгляд. — Когда в игру заводят таких людей, случайностей не бывает. Значит, Щелкун привлёк внимание тех, кто сидит в кабинетах повыше нашего. Они свернули к лестнице, и шаги гулко, тяжело отдавались по пустой бетонной площадке. Где-то за дверью этажом ниже пробивались чужие голоса и смех, но между ними повисла изучающая пауза. — Так что в этих пухлых талмудах? — спросил Дмитрий, кивнув на стопку, которую он бережно держал в руках. — Аналитика за прошлые годы. Мелкие детали, — она ответила слишком небрежно, не глядя на него. — Просто нужно для изучения одной информации. — Какой ещё информации? — он прищурился, не сбавляя шага. — Ты не примчалась бы в участок в такую рань ради скучной статистики. — Я позже всё расскажу, Ллойд, — отмахнулась она. — Пока на руках нет фактов, мне нечего тебе интересного рассказать. Одни теории. — Смотри мне, Нолан, — его голос стал ровным, но с предупреждающей ноткой. — Если окажется, что ты опять тратишь время на фантомы вместо реальных улик, я лично запру тебя в подвале. Будешь месяц пыль в архиве глотать вместо выездов. Кира резко остановилась. Она повернулась к нему, картинно распахнула глаза и прижала свободную ладонь к груди, изобразив на лице маску абсолютного неподдельного ужаса. — О боже! Только не архив! Пощади, командир! — простонала она трагичным шёпотом. Дмитрий смерил её тяжёлым ледяным взглядом, в котором сквозил такой откровенный сарказм, что Кира не выдержала и прыснула со смеху. Они преодолели последний лестничный пролёт и вышли на третий этаж, направляясь по длинному коридору в сторону их кабинета. — Видела, кстати, этих новеньких у входа? — Дмитрий коротко кивнул вниз, поправляя плечо куртки, будто отсекая от себя лишнее напряжение. — Готов поспорить, половина из них сюда по блату пристроена. Стоят, курят, как на курорте. — Да уж, приметила там одного молокососа, — фыркнула Кира, скривив губы. — Ты представляешь, этот гений выдал мне, что у меня «отменный зад». Если бы у меня не были заняты руки телефоном и этими грёбаными папками, он бы отхватил коленом так, что до пятого колена потомки бы помнили. Но пришлось уничтожать его исключительно словесно. Шаг Дмитрия на секунду замедлился. Взгляд мгновенно потемнел. — Вот же уродец мелкий... — процедил он сквозь зубы. — Ну ничего, попадётся он мне сегодня навстречу — я этому будущему защитнику правопорядка популярно объясню, как себя вести нужно. Кира качнула головой, усмехнувшись вполголоса: — Я бы с удовольствием посмотрела на это зрелище. Представляю, если бы ты вёл этих парней как инструктор... Держу пари, неделя — а то и половина недели — и разбежались бы они с рёвом по мамкам, к сиськам плакаться. — Не гони, — он чуть повёл плечом, смягчая тон. — Вы же с Джейсоном сколько времени у меня под боком крутитесь. И смотри-ка — до сих пор на месте. Не сбежали. — Прошу прощения, лейтенант, — она картинно вскинула свободную руку, будто сдаваясь. — Мы-то не такие нежные. Ну... за Джейсона я, конечно, не ручаюсь. — За Джейсона вообще никто не ручается, — буркнул Дмитрий, не сдержав сухого смешка. — Даже он сам. — И это чистая правда! Иногда он бывает таким ребёнком, что меня просто поражает его эта черта, — закатила глаза Кира. — Сегодня уже с утра пораньше начал делать мне мозги. — Так это ты на него так ругалась по телефону внизу? — Дмитрий покосился на неё с лёгкой ухмылкой. — Так точно. Представляешь, проспал, оболтус! И звонит мне, чтобы я его перед тобой прикрыла, пока он добирается. Вот убила бы заразу, честное слово. — Ладно тебе, ты слишком к нему придирчива, — серьёзно ответил Дмитрий, открывая перед ней дверь кабинета. — Мне, наоборот, нравится в Джейсоне одно: в нём есть настоящая рабочая жилка. Он может моментально адаптироваться под любую ситуацию. То ему рот не закроешь, то из него лишнего слова не вытащишь, когда обстановка требует. Да, не спорю, идеально было бы, если б он всё это ещё и вовремя делал, а не наоборот. Но хватка у парня отличная. Кира быстро выхватила папки из рук босса, бросила их на стол и раздражённо фыркнула: — Вот когда он перестанет видеть во мне свою личную нянечку, тогда и поговорим о его хватке. А пока он ведёт себя как школьник. Дмитрий посмотрел на неё. Он прекрасно видел то, чего в упор не замечала Кира: за всеми этими глупыми просьбами и дурацкими шутками Джейсона скрывалась банальная, почти мальчишеская симпатия к напарнице. Ллойд едва заметно улыбнулся краешком губ, не собираясь раскрывать ей глаза. — Как скажешь, Нолан, — произнёс он с лёгкой многозначительной иронией. — Как скажешь. Кабинет, отведённый Ллойду ещё в самом начале его повышения, отличался завидным простором. Изначально это помещение предназначалось только для него одного, но когда на него одновременно «повесили» Киру и Джейсона, ютиться с двумя шумными подчинёнными в тесной каморке Дмитрий категорически отказался. Он выбил для своей команды этот просторный угловой кабинет, чем предсказуемо вызвал глухую зависть у половины участка, привыкшей толкаться в общих залах. Здесь же всё дышало почти недозволенной для полиции свободой, создавая ощущение закрытого от чужих глаз мира, где действуют только правила лейтенанта. Расположение играло им только на руку: огромное окно, занимавшее значительную часть торцевой стены, впускало внутрь холодный городской свет. В те часы, когда небо над городом немного прояснялось, этот естественный свет визуально очищал комнату, стирая то давящее клаустрофобное чувство, которое обычно намертво въедается в казённые стены. Строгость интерьера задавали тёмные классические модули мебели, которые даже не пытались соревноваться с современным стилем. В сочетании с глубокими синими обоями они создавали холодный строгий подтон — идеальный фон для человека, который физически не переносит хаоса и лишнего визуального шума. Эта выверенная сдержанная мрачность словно отсекала всю уличную суету, настраивая исключительно на холодный анализ и идеально подчёркивая суровый характер самого Дмитрия. Внушительный метраж позволил расставить мебель так, чтобы никто не сидел друг у друга на головах. Три рабочих стола образовывали чёткий грамотно просчитанный треугольник: один у окна, второй ближе к двери, третий — вдоль боковой стены. Такая идеальная геометрия давала каждому из них собственную буферную зону, позволяя комфортно работать, не сталкиваясь лбами и не перекрывая друг другу кислород даже в самые напряжённые дни. Самым светлым, а по мнению Ллойда — ещё и самым выигрышным, был стол у огромного торцевого окна. В своё время Дмитрий уступил его Кире с неким джентльменским умыслом: пусть у сотрудницы будет больше солнца, чтобы не так давили казённые стены. Правда, на деле этот жест имел один существенный минус — дневной свет безжалостно бликовал на мониторе компьютера. Дмитрию казалось, что сидеть спиной к солнцу и вечно щуриться от отсветов на экране — сущая пытка, но саму Киру это местечко устраивало более чем. Ей нравилось, что в любую свободную секунду можно было отвлечься от кровавых сводок и просто посмотреть на суетливый чикагский трафик внизу. Если стол Дмитрия был образцом спартанской чистоты, то рабочее место Нолан представляло собой абсолютный, но тщательно контролируемый хаос. Киру нельзя было назвать чистюлей в классическом понимании этого слова: пыль с монитора она стирала лишь тогда, когда та начинала откровенно мешать читать текст, а бумаги никогда не лежали по линеечке. Пухлые папки с архивными делами, распечатки и мрачные ориентировки здесь странным образом соседствовали с сугубо девичьими мелочами. Между жуткими отчётами судмедэкспертов могла затесаться пилочка для ногтей, тюбик дорогого крема для рук или россыпь шпилек, которые она в раздражении вытаскивала из волос во время мозговых штурмов. Эта девичья натура как-то сглаживала суровую полицейскую рутину, делая её стол удивительно «живым» и по-своему милым. Но главной легендой этого угла была не кипа нераскрытых дел, а третий ящик снизу. В нём скрывалась настоящая углеводная сокровищница. Всякий раз, когда кому-то из патрульных, технарей или оперов нужно было срочно прогнать информацию по базе в обход очереди, к Кире шли не с пустыми руками. В качестве негласной «валюты» принимались шоколадки, печенье, леденцы и конфеты. За пару лет этот ящик превратился в тайный филиал кондитерской лавки прямо посреди убойного отдела. Поэтому, если у кого-то из троицы посреди тяжёлой смены резко падало настроение или срочно требовалась доза сахара для работы мозга, маршрут был известен всем: нужно было просто молча подойти к столу Нолан и потянуть на себя ручку третьего ящика. Сам процесс её работы тоже был далёк от строгих уставных норм. Стоило начальству скрыться из виду, как Кира тут же скидывала свои неудобные сапоги под стол. Она забиралась в широкое кресло прямо с ногами, подтягивая колени к груди, обхватывала их одной рукой, а второй яростно клацала по мышке, погружаясь в цифровой архив. В такие моменты из-за монитора торчал только её вечно растрёпанный пучок волос да та самая именная кружка со стёршимся маркером, из которой она литрами поглощала остывший чай. И в этой небрежной, домашней позе на фоне полицейских сводок было столько естественности, что Ллойд давно перестал делать ей замечания. Напротив двери располагался второй стол, и любой, кто заходил в этот кабинет, первым делом неизбежно упирался взглядом именно в его обитателя. Это была вотчина Джейсона, и, в отличие от своей напарницы и босса, здесь царил абсолютный тотальный хаос. Столешница вечно утопала под горами папок, кривых распечаток и батареей разнокалиберных кружек из-под недопитого кофе и ярких энергетиков. Порой эти бумажные баррикады вырастали настолько, что за ними почти полностью скрывался громоздкий казённый монитор, из-за которого Джейсону приходилось выглядывать, словно из окопа. Учитывая, что Дмитрий маниакально ненавидел бардак и периодически жёстко отчитывал команду за свинство в кабинете, Джейсону приходилось выкручиваться. Стоило лейтенанту лишь тяжело и многозначительно посмотреть на эту свалку, как младший детектив одним отработанным движением фокусника смахивал половину хлама в глубокие нижние ящики, мгновенно создавая иллюзию идеальной рабочей поверхности. Но главной отличительной чертой его стола был тонкий личный ноутбук, который он неизменно притаскивал из дома и держал открытым прямо рядом с официальным полицейским терминалом. По строгому уставу подключать свою технику к закрытым базам департамента запрещалось, поэтому Джейсон использовал его как независимый шлюз: молниеносно пробивал фигурантов по социальным сетям, копался на теневых форумах в обход медлительных серверов участка и выискивал цифровые следы там, где старые копы даже не догадались бы искать. Его гиперактивный мозг работал на таких бешеных скоростях, что старый рабочий компьютер попросту не поспевал за количеством одновременно открываемых им вкладок. В этом и заключался весь парадокс Джейсона: в физическом мире его рабочее место напоминало эпицентр бумажного взрыва, но в цифровом пространстве он ориентировался с точностью хищника, вытаскивая нужные Ллойду данные за считанные секунды. Крайний стол, вытянувшийся вдоль глухой боковой стены, принадлежал самому Ллойду. Расположение было выбрано с холодным тактическим расчётом: оно находилось в слепой зоне от двери. Тот, кто входил в кабинет, не видел лейтенанта сразу, зато сам Дмитрий прекрасно контролировал каждого вошедшего. Официальные допросы подозреваемых, разумеется, проводились в специальных боксах под запись, но именно здесь, за этим столом, Ллойд предпочитал «колоть» несговорчивых свидетелей, выжимать информацию из мелких информаторов или устраивать жёсткие разносы молодым офицерам. Глухая стена за спиной давала ему психологическое преимущество, а гостя заставляла нервничать под его тяжёлым давящим взглядом. И если у Киры царил творческий хаос, а у Джейсона — цифровая свалка, то стол Дмитрия был манифестом абсолютного контроля. Дело было даже не в маниакальной чистоте, а в строгой систематизации пространства. Во время мозговых штурмов или разбора свежего дела на его столе тоже могли вырастать горы из сводок, рапортов и жутких фотографий с мест преступлений. Ллойд позволял этому хаосу существовать, пока работал с ним, и ориентировался в бумагах с пугающей точностью. Но стоило расследованию сдвинуться с мёртвой точки или смене подойти к концу, как весь этот бумажный вал исчезал. Всё моментально возвращалось к идеальной геометрии: папки выравнивались по кромке столешницы, ручки ложились строго параллельно друг другу, а случайные следы от его неизменно горького кофе тут же стирались без следа. Уникальной чертой его рабочего места был старый потёртый кожаный ежедневник, в который он от руки записывал те самые мелкие, неочевидные детали дел, которые не всегда попадали в официальные цифровые базы. Кроме того, его рабочее кресло заметно отличалось от остальных: жёсткое, с высокой ортопедической спинкой, оно не позволяло расслабленно развалиться или откинуться назад. Это была вынужденная мера для его измученной после операции спины, но со стороны казалось, что лейтенант даже за столом сидит по стойке «смирно». В этом углу не было ни одной личной вещи — ни рамок с фотографиями, ни забавных сувениров, — лишь голая функциональность, которая отсекала всё лишнее и настраивала исключительно на холодный рассудок. Помимо трёх рабочих столов, образующих строгий треугольник, кабинет был наполнен деталями, которые выдавали в нём настоящий мозговой центр отдела убойных расследований. Главным акцентом, забиравшим на себя всё внимание каждого вошедшего, служила широкая маркерная доска из матового стекла, занявшая почти половину свободной стены. На ней, словно разрастающаяся паутина чужих кошмаров, пестрела схема текущего расследования: жуткие фотографии с мест преступлений, обрывки распечатанных логов, карты города с красными таймкодами и пугающий серый силуэт в капюшоне, жирно обведённый маркером. Вдоль противоположной стены выстроилась глухая батарея старых металлических архивных шкафов с чуть погнутыми ручками, в чьих железных недрах хранились пухлые папки старых, пропахших пылью дел. В дальнем углу тихо и монотонно гудел кулер с водой, соседствуя с небольшой тумбой, где ютилась их дежурная кофеварка — главный спонсор бессонных ночей и бесконечных мозговых штурмов. А в самом воздухе этого помещения навсегда въелся специфический густой запах: сложная смесь остывшего горького эспрессо, старой бумаги и того едва уловимого электрического напряжения, которое всегда висит там, где люди ежедневно смотрят в лицо чужой смерти. Откинувшись на высокую спинку своего жёсткого ортопедического кресла, Дмитрий погрузился в плотную тишину кабинета, методично просматривая входящую почту на мерцающем мониторе. На экране сплошной лентой мелькали рутинные уведомления: отчёты о задержке протоколов из районных отделов, напоминания о сверках по делам прошлой недели, пересланные дежурным списки свидетелей и сухие запросы на подтверждение выезда опергруппы. Несколько писем в папке горели агрессивным красным цветом с пометкой «Срочно», однако многолетний опыт научил лейтенанта игнорировать эту искусственную панику. Он читал их с холодной выверенной неспешностью, мысленно отсекая эмоции отправителей и фиксируя для себя лишь те узловые моменты, которые нужно было срочно закрыть. Привыкший никогда не пролистывать текст по диагонали, он вчитывался в каждое письмо до самого конца, выстраивая в голове чёткую информационную сетку, чтобы ни одна деталь не ускользнула от его внимания. Для него не существовало незначительных мелочей, ведь именно в таких скучных бюрократических отчётах чаще всего прятались критические ошибки или скрытые зацепки. Сделав короткий размеренный вдох, Ллойд щёлкнул мышкой, открывая следующее сообщение; его цепкий взгляд быстро пробежал по строчкам, после чего он медленно отклонился назад, тяжело опираясь на подлокотники. Монотонный гул системного блока сливался с его ровным дыханием, создавая ту самую спасительную атмосферу рабочего транса, которая не позволяла мыслям сорваться в личный хаос. В такие минуты он чувствовал себя не просто измотанным копом, а безупречно отлаженным механизмом, методично перерабатывающим чужие проблемы в закрытые папки. И эта рутина приносила ему странное холодное успокоение, доказывая, что хотя бы здесь, в границах своего рабочего стола, он по-прежнему держит всё под абсолютным контролем. Кира к тому моменту уже успела привести себя в порядок: влажная от дождя куртка отправилась на спинку стула, а сама детектив с головой погрузилась в обустройство своего рабочего места. Всё её внимание поглотила та самая увесистая кипа папок с аналитикой, которую она принесла с собой утром. Какое-то время она методично раскладывала листы по стопкам, сверяя бумажные отчёты с данными на мониторе, и то и дело чиркала быстрые пометки то на стикерах, то в своём дневнике. За этим внешним девичьим хаосом скрывался чёткий, кипящий рабочий процесс, понятный только ей одной. Лишь после того, как она хоть немного совладала с первой папкой и структурировала записи на пару страниц вперёд, Кира поднялась и направилась к высокому металлическому стеллажу. В нём ровными рядами покоились старые, ещё не оцифрованные регистрационные журналы и номенклатурные справочники полицейских округов. Пальцы девушки неторопливо заскользили по жёстким корешкам пыльных томов: сейчас ей нужно было поднять статистику по странным «самоубийствам» и несчастным случаям, чтобы найти в них закономерность и выудить правильные фильтры для поиска в электронной базе. Погружённая в свои мысли, она вдруг уловила за спиной знакомое шуршание бумаг — её босс тоже приступил к рутине за своим безупречно чистым столом.  Для Киры лейтенант Ллойд всегда оставался непререкаемым авторитетом и строгим командиром, тогда как статус настоящего напарника, с которым можно делить полевую работу на равных, принадлежал исключительно Джейсону. Оставив стеллаж в покое, подчинённая обернулась и негромко начала: — Ну что там почта, есть по ней что-то интересное? — Кира облокотилась о стеллаж, внимательно, почти неотрывно наблюдая за тем, как свет от монитора подчёркивает резкие тени на его измотанном лице. — Один сплошной мусор, — Дмитрий пролистал страницу, медленно щёлкнул по тачпаду. — Архивные уведомления, пара дежурных сводок. Даже среди «срочно» — пустота. — Очень жаль. Значит, просто зря время тратишь, — она пожала плечами, хотя в её голосе сквозило желание отвлечь его от экрана на себя. — Ну не могу же я это игнорировать. Вдруг всплыло бы что-то важное. Поэтому — хочу, не хочу, а надо. — Ну, хоть без грязных сюрпризов, — заметила она и резко хлопнула папкой по полке, будто проверяла звук, пытаясь хоть как-то заполнить вязкую тишину кабинета. — Честно? Я бы предпочёл паршивые новости вместо этого ебанного тупика, — плечо его чуть дрогнуло, голос оставался ровным, но за ним читалась глухая усталость. Положив пару папок обратно на полку, она на мгновение замерла. Будто взвешивала все «за» и «против» — стоит ли делать то, на что она сейчас решалась. В пустом кабинете её тянуло к нему, как магнитом. Всё-таки рискнув, Кира направилась к рабочему месту Дмитрия. Обойдя стул, она мягко, почти по-кошачьи, присела на самый край его стола. Её рука неуверенно потянулась вперёд, пальцы осторожно, но с трепетной заботой легли ему на плечо. Она чуть склонилась к нему. — Ты извини, что так спонтанно, — начала она, явно мнясь и подбирая слова, её пальцы едва заметно погладили плотную ткань его рубашки. — Но я всё же хотела бы переспросить… С тобой точно всё нормально? — А должно быть иначе? — глухо отозвался он, не отрывая взгляда от экрана. Чужое прикосновение сейчас казалось вторжением в его личный бункер. — Ллойд, я не слепая, — тихо, почти интимно произнесла Кира, наклоняясь ещё ближе, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ты сам на себя не похож. Ты же здесь сутками горишь. — Мы все здесь горим, Нолан. Это наша работа. — Одно дело — гореть работой, а другое — сжигать себя, — не унималась она, её голос стал совсем мягким, пропитанным той самой женской тревогой, которую она так редко показывала. — Позволь хотя бы спросить. Может, тебе нужна помощь? — Помощь в чтении спама? Справлюсь сам. — Я не про спам, Дима. Я про тебя. Её переход на имя и эта непрошеная, обволакивающая забота сработали как триггер. Дмитрий резко вскинул голову и сбросил её руку одним коротким, жёстким движением плеча. — Кира, дорогая, я почему-то не понимаю того факта, с чего тебя это так волнует? — Дмитрий бросил на неё быстрый, ледяной взгляд. — У меня образовался рак, о котором я не знаю, и мне осталось жить считанные месяцы, или что? Слова ударили наотмашь. Кира мгновенно отшатнулась, спрыгнув с края стола так резко, словно обожглась. От былой мягкости не осталось и следа — её лицо побледнело, а поза стала закрытой. — Что за бред ты несешь?! — выпалила она, скрестив руки на груди, пытаясь защититься от его внезапного холода. — Твоё состояние очень бросается в глаза. Ты, как бы сказать… не выглядишь таким выжатым в обычные дни! Я просто спросила. — А, вот оно что. — Он тяжело выдохнул, потёр виски, задержав пальцы чуть дольше, словно пытался вдавить пульсирующую боль обратно в череп. — Если я отвечу, что спал мало, такой ответ тебя устроит? — Вполне себе, — буркнула Кира, уязвлённо поджав губы, но всё же не удержалась от последнего шага: — А что стряслось, если не секрет? Дмитрий опустил руки и посмотрел на неё тяжёлым, немигающим взглядом. Граница была установлена железобетонно. — Кир. У нас дальше будет вопрос по рабочей теме, или мы можем как-то свести это на нейтральный диалог? Она прикусила губу, понимая, что дверь перед ней захлопнулась. — Ой, прости, пожалуйста, — наигранно легкомысленно отозвалась она, нервно поправляя волосы. — Я походу сама не своя. Представляешь, до одиннадцати ночи в участке сидела, глаза слипались, еле как допетляла домой. Вот, походу, всякие глупости в голову и лезут. Поняв совершенно прямой и жёсткий намёк лейтенанта, Кира, стараясь сохранить остатки достоинства, отвернулась и быстрыми шагами вернулась за своё рабочее место, укрывшись за спасительным монитором. Дмитрий проводил её взглядом. Затем подался вперёд, снова уставившись прямо в холодный свет экрана. — И ради чего всё это? — негромко произнёс он, обращаясь то ли к ней, то ли к самому себе. — Ллойд, позже, я же сказала, — Кира с раздражением хлопнула ладонью по одной из папок, упрямо глядя на него. — Я тебе не попугай, чтобы повторять двадцать раз одно и то же. — Тогда попугаем побуду я и повторю в крайний раз, — Дмитрий тяжело опёрся костяшками пальцев о её стол, нависая сверху. — Учти, Кира: если это какая-то архивная пыль, потом не обижайся. У нас работа — не детский сад, чтобы обмениваться небылицами, которые ты себе выдумала. — Давай так, — она вздёрнула подбородок, выдерживая его ледяной взгляд. — Считай это моей женской интуицией, которая в большинстве случаев меня ещё мало где подводила. Подходит тебе такой аргумент, чтобы ты меня некоторое время просто не трогал? — Нет. Меня устроят только факты, — голос Дмитрия остался ровным, но в словах явственно чувствовалось тяжёлое давление. — Факты будут, если ты дашь мне копнуть чуть глубже, — не отступала Кира, понизив голос. — Я же не прошу освобождать меня от текущих задач. Буду разбирать это параллельно. — За счёт сна и отдыха? — он скептически выгнул бровь. — Ты и так со своими бумажками скоро прямо за этим столом отрубишься. — Зато если я найду то, что ищу, мы будем на шаг впереди Щелкуна. Она слегка смягчила тон, заглянув ему в глаза. — Ну я всё же настаиваю. Пожалуйста, Ллойд. Дай мне шанс. — Ты ходишь по очень тонкому льду, Нолан, — предупреждающе процедил он, не меняя позы. — Зато я лёгкая, не провалюсь, — парировала она с лёгкой, почти извиняющейся полуулыбкой. Дмитрий сжал челюсть, обдумывая её слова. Тишина в кабинете стала плотной, как перед вынесением приговора. Наконец, он выпрямился. — Хорошо. У тебя есть ровно четыре дня. Если в течение этих дней ты ничего не найдёшь — разговоры закрыты навсегда. На четвёртый день я жду на столе материал, который ты сможешь собрать. — Так точно, командир, — Кира победно, но сдержанно кивнула, мгновенно возвращаясь к своим бумагам. Вернувшись на своё рабочее место, Дмитрий какое-то время молча занимался отчётами. Спустя полчаса он отложил ручку и бросил тяжёлый взгляд на часы. Время неумолимо подходило к девяти утра, а младшего детектива — их гиперактивной «ищейки» Джейсона — в кабинете так и не наблюдалось. По плану Ллойд  собирался провести утренний брифинг, чтобы сложить воедино все крохи информации, имеющиеся у них на сегодняшний день. Не собираясь больше тянуть время, он перевёл строгий взгляд на Киру. — Ну и где твой напарник? — сухо поинтересовался лейтенант. — Уже девятый час пошёл. Он что, из другого штата добирается пешком? — А я что, справочное бюро? — Кира вскинула брови и раздражённо дёрнула плечом. — Скоро, наверное, будет. Ему ехать не так уж близко. — Вы напарники, Нолан. Вы должны знать о перемещениях друг друга. Набери ему и узнай, где он. Мне нужно начать совещание, а без него я этого сделать не могу. — Почему я, а не ты? — она скрестила руки на груди и с нахальным вызовом уставилась на него. — Ущемляет лейтенантское достоинство позвонить подчинённому напрямую? Вечно я должна за ним следить! — При чём тут достоинство? — Дмитрий откинулся на спинку кресла. — Это твоя зона ответственности. Я не собираюсь бегать за каждым. — Моя зона ответственности — аналитика, а не работа нянькой для переростка! — фыркнула Кира, чьи нервы с утра и так были на пределе. — Я ему не мамка, чтобы контролировать, надел ли он шапочку и сел ли в нужный автобус. — Пререкаться решила? — тихо произнёс он. Слова прозвучали так, будто температура в кабинете разом упала на несколько градусов. Взгляд Дмитрия стал ледяным. — Я не ясно выражаюсь? Это не просьба, Кира. Это приказ, который нужно исполнять. Без лишних дискуссий. Под этим давящим взглядом весь её запал мгновенно испарился. — Поняла вас, — отрезала она коротко, потянувшись к телефону. — И предупреди его вот ещё о чём, — Дмитрий скользнул взглядом по соседнему столу, надолго задержавшись на хаотичной стопке бумаг, пустых кружках и скомканных стикерах. — Если он не уберёт этот свинарник, который оставил накануне, в ближайшие пару часов... я лишу его премии. А унитазы в изоляторе он будет чистить своей же зубной щёткой. Он чуть покачал головой, и уже тише, со спокойным, но едким раздражением добавил: — Парню скоро тридцатник стукнет, а ведёт себя как мальчишка в пубертате. Стыдоба. — Абсолютно согласна! — горячо подхватила Кира, радуясь, что они с Димой оказались на одной волне в критике Джейсона. — Никакой дисциплины! И вообще... языком он работает куда активнее и виртуознее, чем руками! Фраза повисла в воздухе. Звенящая, катастрофическая тишина обрушилась на кабинет. Дмитрий, до этого смотревший в свои бумаги, медленно поднял голову. Он уставился на неё с откровенным, почти парализующим прищуром. Одна его бровь медленно, выразительно поползла вверх. До Киры дошёл смысл сказанного. Лицо девушки вспыхнуло таким густым, пунцовым румянцем, что казалось, от щёк сейчас пойдёт пар. — В смысле болтает много! — выпалила она, панически взмахнув свободной рукой, словно пытаясь физически отогнать собственные слова. — Треплется без умолку, а за дело не берётся! Я не это имела в виду, Ллойд! Господи, ты же не подумал, что мы... Дмитрий смотрел на неё ещё несколько секунд, впитывая эту картину её полного, сокрушительного провала. Уголок его губ едва заметно дрогнул. Решив больше не смущать свою и без того сгорающую от стыда подчинённую, он демонстративно отвёл взгляд на монитор. — Не оправдывайся, Нолан, — произнёс он ровным, непроницаемым тоном. — Влезать в ваши личные дела я не стану. Но моё отношение к служебным романам на рабочем месте ты знаешь. — Да нет у нас никакого романа! Я бы в жизни не... — Достаточно, — мягко, но безапелляционно оборвал он её оправдания. — Звони. Поднявшись со своего рабочего места, Кира яростно начала набирать номер напарника и машинально направилась к выходу из кабинета, прекрасно понимая, что при строгом лейтенанте сдерживать эмоции у неё не выйдет, а этому мелкому засранцу сейчас требовалась капитальная взбучка. Однако закрытая за ней дверь совершенно не спасла ситуацию: сквозь тонкие стены до Дмитрия всё равно донеслись приглушённые, но весьма отчётливые и многоэтажные ругательства, которыми его аналитик щедро покрывала отсутствующего Джейсона. Ллойд лишь покосился в сторону коридора со странной, едва уловимой ухмылкой, даже не думая её одёргивать, и спокойно остался дожидаться вердикта. Его откровенно забавляло то, с какой виртуозностью в этой девушке уживаются педантичный ум и богатый лексикон портового грузчика. Впрочем, вернулась Кира в кабинет довольно быстро — по всей видимости, Джейсон просто не рискнул взять трубку, и тратить на него весь свой словесный запал в автоответчик она не стала. — Ну что, когда он будет? — Дмитрий приподнял голову, и его тяжёлый взгляд скользнул по ней исподлобья. — Он не ответил, но после того, как я рявкнула ему на автоответчик, всё-таки соизволил прислать СМС, — Кира отозвалась, чуть склонив голову к экрану смартфона. — Пишет, что будет в течение пяти минут. Оправдывается, что из-за ливня не мог нормально вызвать такси. — Хотелось бы верить, что нынешние пять минут не растянутся на пятьдесят. — Да не переживай, думаю, он не соврал. Тем более когда на кону довольно серьезная тема — наше совещание. Дмитрий тяжело вздохнул, потёр переносицу и перевёл на неё прямой взгляд: — Кир, только я тебя прошу, как более рассудительную и старшую: не цепляйтесь друг к другу хотя бы сегодня. У меня разнимать вас, как шипящих котят, априори нет никакого желания. Кира даже не сдвинулась с места. Она так и осталась стоять прямо посередине кабинета, словно забыв, что у неё вообще есть собственное рабочее место. Ей явно нравилась эта пауза и возможность побыть рядом, перебрасываясь с ним словами, пока он сидел за своим столом. — Ты явно преувеличиваешь, Ллойд, — она скрестила руки на груди, всем своим видом показывая непоколебимость, но в голосе скользнула мягкость. — Я давно не ведусь на такую чепуху. — Конечно, — протянул Дмитрий, откидываясь глубже в своё жёсткое кресло. В его голосе зазвучала откровенная насмешка. — Ты же у нас всегда исключительно белая и пушистая. — Белая — это скучно, — Кира наконец подняла на него глаза, взглянув исподлобья; тонкий намёк на усмешку скользнул по её лицу. — Я бы предпочла быть пепельной и короткошерстной, если уж на то пошло. — Тоже вариант, — он хмыкнул, и угол его губ чуть дёрнулся. — Но звучит так, будто ты сама себя на приём к ветеринару записываешь. — Ага, конечно. Туда мне и дорога, по всей видимости, с такой-то работой. Ну спасибо тебе на добром слове. Дмитрий тихо хмыкнул. Его пальцы начали выбивать по столешнице медленный, размеренный ритм. — Я же шучу, Кира. Не принимай всё так близко к сердцу. — Шутки у тебя плохие, Ллойд. Всё-таки возраст берёт своё, ворчишь как дед. — Только ты мне давай байки не лечи, — он слегка прищурился, не скрывая лёгкой улыбки. — Молодая тут нашлась. — Верно. Мне только чуть больше, чем через полгода, стукнет тридцать два. Поэтому я ещё в самом расцвете сил. — В расцвете сил, значит? — Дмитрий сцепил пальцы в замок и положил руки на стол, внимательно глядя на неё. — Тогда почему ты тратишь этот драгоценный расцвет на то, чтобы цапаться с пацаном, который даже до тридцатника не дожил? — Я с ним не цапаюсь, а занимаюсь воспитательным процессом, — фыркнула она, чуть вздёрнув подбородок. — Если я не буду периодически щёлкать его по носу, он решит, что убойный отдел — это цирк шапито. — И поэтому ты готова выпускать когти каждый раз, когда он открывает рот? — он выгнул бровь, откровенно забавляясь её реакцией. — Признайся, тебе просто нравится этот процесс. — Мне нравится порядок, Дмитрий, — отрезала Кира, хотя хитрая искра в глазах выдавала её с головой. — А его шуточки нарушают мою душевную организацию. — Твою организацию нарушит разве что прямое попадание метеорита, — парировал он, качнув головой. — А Джейсон для тебя — просто удобная мишень для разминки языка. — Ну должен же кто-то держать мои интеллектуальные клыки острыми? — она лукаво улыбнулась, сделав мягкий, почти кошачий полушаг в сторону его стола. — Тем более, ты-то со мной спорить отказываешься. Сидишь тут в своём кресле, неприступный и каменный. — Мои нервные клетки уже давно не подлежат восстановлению, чтобы тратить их на словесные дуэли с пепельной кошкой, — усмехнулся он, возвращая ей её же метафору. — Осторожнее, командир, — мурлыкнула Кира, не отводя взгляда от его глаз. — Кошки, даже пепельные, умеют больно царапаться, если их недооценивать. — Я учту это при составлении графика дежурств, — Дмитрий позволил себе короткий, по-настоящему искренний смешок. — Но с твоим расцветом сил спорить и правда не буду. Всё также о ставшись посреди кабинета, Кира несколько секунд неуверенно переминалась с ноги на ногу. Нервно помяла пальцы, явно борясь с собой. Вопрос жёг ей язык, но после того, как лейтенант недавно жёстко пресёк её попытку залезть в его личную жизнь, подступаться к нему снова было откровенно страшно. И всё же её природное любопытство — смешанное с ревностным профессиональным интересом — взяло верх. Сделав глубокий вдох, она решительным шагом подошла к идеальному столу Дмитрия и опустилась на жёсткий стул напротив него — тот самый «гостевой» стул, на который обычно сажали свидетелей для дачи показаний. — Дмитрий? — голос её прозвучал настороженно и предельно сдержанно. — Можно кое-что спросить… чисто ради любопытства? Он не оторвался от экрана, только медленно повернул голову, чуть прищурив потемневшие глаза: — Опя… — Нет-нет-нет! — Кира тут же замахала руками, прерывая его на полуслове, словно пыталась физически отогнать его раздражение. — Что ты, это совсем другое! Никаких личных допросов. — Какое ещё «другое» любопытство? — сухо поинтересовался он, откладывая мышку в сторону. — Исключительно рабочее, — быстро нашлась она, хотя голос её слегка дрогнул. — Ну, или почтирабочее. — «Почти» меня не устраивает, Нолан. Формулируй точнее, — его тяжёлый взгляд буквально придавил её к спинке стула. — Да как тебе сказать… Джейсон вчера просто ляпнул кое-что, — она чуть наклонилась вперёд, вцепившись в край столешницы, словно боялась, что сама перегибает палку и сейчас её выставят за дверь. — Ну, в общем, сказал, что вы ездили к Лэйн. И что там был полный кошмар. — Наша «ищейка» разучилась держать язык за зубами? — ледяным тоном уточнил Ллойд. — Он просто обмолвился! — тут же попыталась выгородить напарника Кира. — Но в красках он мне ничего не рассказал, и деталей я не знаю. Может, ты меня посвятишь? Дмитрий качнул плечом, будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть, и выдохнул, совершенно не меняя тона: — Щелкун вышел на её адрес. И прислал «доказательство». Кира резко подняла брови. Пальцы, сжимавшие край стола, стиснулись ещё крепче, костяшки побелели. — Что за доказательство? — А Джейсон тебе не упомянул? — Дмитрий усмехнулся одним лишь краем губ, скользнув по ней тяжёлым, усталым взглядом. — Я же говорю, мы долго не успели поговорить. Я обладаю информацией только в самых общих чертах. — Она чуть понизила голос, пытаясь вытянуть из него суть: — Так что именно произошло? — Палец, — отрезал Дмитрий сухо, даже не моргнув. — Скорее всего, новой жертвы. Она часто моргнула, её пальцы сами остановили всякое движение, замерев на полированном дереве стола. — В смысле… отрубленный? — Да. Оставлен прямо у её двери в подарочной коробке, — ровно подтвердил он. — А Лэйн? — в голосе Киры прозвучала резкая, почти профессиональная нота непонимания. — Я думала, пока он её не дожмёт, дальше не пойдёт. Зачем ему новая жертва? — Затем, что он меняет правила игры, когда ему скучно, — глухо отозвался Дмитрий. — И как она это перенесла? Наверняка у неё был шок? — не унималась Кира. Дмитрий слегка пожал плечом, но взгляд его остался тяжёлым и прямым, отсекающим лишние эмоции: — Подробностей не знаю. Я с ней уехал практически сразу, Джейсон остался в квартире ждать криминалистов. Кира придвинулась ещё чуть ближе, нарушая дистанцию, будто хотела вытащить из него больше, чем он позволял сказать: — Значит, ты всё-таки решил забрать её? — А у тебя был вариант? — он щёлкнул пальцем по тачпаду так резко, что звук прозвучал как треск сухой ветки. — Я и так непозволительно долго тянул время с её долбаным характером. Забрал бы силой раньше — возможно, этого дерьма у её двери удалось бы избежать. Кира едва заметно скривила губы. Сглотнув тугой ком в горле, она постаралась сделать голос мягче, но в нём всё равно скользнуло напряжение: — Ллойд... ты не можешь знать наверняка. Мы не читаем его мысли. — Догадывался, — отрезал он, тяжело подавшись вперёд. Локоть с глухим стуком опустился на край стола. — Но, видимо, слишком сильно надеялся, что успею вывезти её до того, как он перейдёт к открытому террору. Кира тихо втянула воздух, будто собираясь с духом, и спросила негромко: — И как она восприняла переезд? Он нахмурился, в глазах проступило мгновенное раздражение: — В каком смысле? — Ну… — Кира отвела глаза, избегая его тяжёлого прищура, и сделала вид, что ровняет бумаги. — Я просто не уверена, что ты поступаешь разумно. В нашей ситуации, когда маньяк дышит в затылок, брать на себя такой лишний груз… — Лишний груз?  Его голос упал на октаву, превратившись в вибрирующий, угрожающий рык. Дмитрий медленно поднял голову, и в его потемневших глазах полыхнула первобытная, почти животная ярость — так смотрит цепной пёс, у которого пытаются отобрать самое ценное. — Заруби себе на носу, Нолан, — процедил он сквозь зубы, чеканя каждое слово. — Всё, что связано с Лэйн, априори не может быть для меня «лишним грузом». Никаких других объяснений тут нет и быть не может. Это моё решение, моя территория и моя личная ответственность. — Твоя территория? — Кира вскинула голову, уже не пытаясь прятаться за бумагами. — Дима, вы в разводе два года! Ты подставляешь себя под удар ради женщины, которая сама вычеркнула тебя из своей жизни! — Какие это имеет значение к нашей ситуации? — рявкнул он, и от этого звука в кабинете будто разом стало холоднее. — Я не отдам её этому ублюдку только из-за того, что у нас в паспорте стоит какой-то штамп! — Да ты ослеп из-за неё! — голос Киры стал жёстче, в нём прорвалась отчаянная, ревнивая злость. — Он же именно этого и добивается! Он бьёт по твоим чувствам, выводит тебя из равновесия, а ты ведёшься, как мальчишка! — Я ведусь на то, что это это женщина с которой, я прожил определенный период своих лет! Бывшая, будущая — мне плевать, как это называется в ваших протоколах! — Дмитрий почти приподнялся с кресла, нависая над столом. Слова слетали с его губ с таким незыблемым, абсолютным правом собственности, что Кира внутренне содрогнулась. — Если эта мразь тронет её хоть пальцем, я лично вырву ему кадык. — А если он доберётся до тебя? — не унималась она, сжав ручку так, что побелели костяшки. — Ты превратил свой дом в мишень! Ты правда думаешь, он не узнает твой адрес? — Кира, не строй иллюзий. Я почти уверен, он его давно знает, — криво, без тени веселья усмехнулся Дмитрий. — Тогда почему ты не предпринимаешь никаких мер?! Ллойд, это грёбаная беспечность! — Кира, мы спасаем не меня, если ты ещё не поняла, — голос его снова стал холодным и резким. — Мы вытаскиваем мою жену. Именно её этот ублюдок пометил как цель. При словах «мою жену» взгляд Дмитрия стал настолько жёстким, что от этого короткого блеска по комнате пробежал мороз. Казалось, он вообще забыл о существовании приставки «бывшая». — Но ты ведь понимаешь, что рискуешь не меньше? — Кира смотрела на него, не отводя взгляда, её голос дрожал от напряжения. — Понимаю, — глухо, как бетонная плита, отозвался он. — И если он сунется ко мне домой, можешь не сомневаться — вынесут его оттуда уже ногами вперёд. — А если он ударит в другом месте? — она перегнулась через стол, пытаясь достучаться до его разума. — Если сыграет не в лоб, а устроит ловушку, когда тебя не будет рядом? — Тогда я найду его раньше, чем ловушка захлопнется, — отрезал он коротко и с нажимом, словно выносил смертный приговор. — Ты не Бог, Ллойд! — раздражение прорвалось наружу, и она в сердцах швырнула ручку на стол. — Ты не можешь всё просчитать! — Я и не пытаюсь, — он медленно откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. — Но сидеть и ждать — это хуже, чем ошибиться в действии. Кира опустила голову. Глаза её метнулись в сторону, а голос дрогнул, пропитавшись затаённой горечью: — А я знаю, что ты просто снова тащишь всё на себе. Пытаешься удержать то, что уже давно мертво и тебе не принадлежит. — Не тебе решать, что мертво, Кира, — Дмитрий хищно прищурился, подбородок его дёрнулся. В нём снова вскипела та ярость, которая не терпит чужих указаний. — И заруби себе на носу: это мо… Дверь распахнулась с резким, громким щелчком, и в кабинет, словно ничего не произошло, ввалился Джейсон. В руках этот бессовестно опоздавший детектив аккуратно балансировал картонным подстаканником, в отделениях которого теснились два классических стакана с кофе и один — с яркой, кричащей пластиковой крышкой, скрывавшей его любимый фруктовый чай. Выглядел Джейсон так же небрежно, как и всегда: лёгкая расстёгнутая куртка, наспех накинутая поверх чуть помятый худи, и вечно растрёпанные волосы выдавали в нём человека, привыкшего жить в собственном, неподконтрольном ритме. На его лице играла абсолютно спокойная, почти довольная полуулыбка, будто это не он сейчас сорвал тайминг и не ему предстояло выслушивать отборный разнос от напарницы, а в скором времени — и от босса. Однако, несмотря на показную расхлябанность, чутьё у него работало безотказно. Едва переступив порог, он кожей уловил тяжёлый, искрящийся от напряжения воздух и моментально понял, что своим появлением оборвал их жаркую ругань на самом полуслове. Быстро сориентировавшись во взрывоопасной атмосфере кабинета, Джейсон сделал пару плавных шагов вперёд произнес свою речь: — Доброе утро, коллеги! — Джейсон широко улыбнулся. — Прошу прощения за моё дикое опоздание. Решил немного подлизаться и принёс нам напитки для продуктивности. Он театрально поднял картонный подстаканник. Намерено обойдя стоящую ближе Киру, Джейсон первым делом направился прямиком к безупречному столу Ллойда — субординация работала у него на уровне инстинктов. — Лейтенант, тебе, как всегда, двойной чёрный эспрессо, чтобы глаза на лоб полезли и маньяки ловились быстрее, — он аккуратно поставил стаканчик перед боссом. Затем повернулся к напарнице: — А тебе, Кира, милая — горьковатый латте. Без сиропа и без прочей ванильной хрени. Всё, как ты любишь. Дмитрий даже не притронулся к стакану. Он медленно поднял взгляд на оперативника. — Мы уже выпили, Джейсон. Ты опоздал. Рука Джейсона, протягивающая кофе Кире, на секунду зависла в воздухе. На его лице мелькнуло абсолютно неловкое, почти комичное выражение: он-то рассчитывал стать героем утра, а оказалось, что эти двое уже успели разделить свой собственный утренний ритуал без него. — А… да? Жаль, — он быстро сбросил оцепенение, возвращая на лицо фирменную ухмылку. — Ну, значит, будут дополнительные. Никто ведь не против кофеина? — Я против твоего отношения к рабочему графику, — сухо заметила Кира, скрестив руки на груди. — Ты думаешь, стаканчик латте компенсирует час твоего отсутствия? — Я считаю это щедрым авансом за твоё прощение, Нолан, — парировал он, ничуть не смутившись. Джейсон всучил стаканчик Кире и, чуть понизив голос, с явным провокационным намёком добавил: — В любом случае, можете не благодарить прямо сейчас. Благодарности я принимаю позже, — он сделал паузу. — В любом удобном для вас формате. В любом, помнишь, Кира? Кира вскинула бровь, недоверчиво скользнув взглядом по стакану, а затем уставилась на напарника. Она искренне охуевала от того, с какой наглостью этот парень способен жонглировать двусмысленными фразочками прямо при начальстве. Но кофе всё-таки взяла, не собираясь отказывать себе в удовольствии осадить его. — Не дождёшься, — отрезала она ледяным тоном. — Ну хотя бы «спасибо» скажи, — Джейсон нарочито вздохнул, состроив страдальческую мину мученика. — Я тут, между прочим, унижаюсь ради тебя. — А тебя кто-то просил унижаться? — парировала она, скрестив руки на груди, так что стаканчик оказался зажат у неё под ключицей. — Ну как же! Мне ведь нужно заслужить хоть капельку твоего внимания в хорошем настроении. А то ты с утра обычно смотришь на меня так, будто прикидываешь, куда спрятать труп. — Если бы я прикидывала, ты бы уже был в багажнике, — сухо отозвалась Кира. — Я погляжу, тебя хлебом не корми — дай только чьего-то внимания, — внезапно прорезал их перепалку спокойный, глубокий голос Ллойда. Дмитрий неторопливо откатился на кресле чуть назад. Закинув руки за голову, он смерил Джейсона тяжёлым, непроницаемым взглядом, от которого температура в комнате словно упала на пару градусов. — Хочешь, я могу уделить тебе своё внимание, Джейсон, — продолжил лейтенант с обманчивой мягкостью. — Я как раз обещал Кире, что ты будешь своими собственными щётками унитазы в изоляторе чистить, если твой бардак не исчезнет со стола в течение пары часов. Джейсон, до этого лучившийся уверенностью, мгновенно растерялся. Он воровато оглянулся на своё рабочее место, заваленное бумагами, и, почувствовав укол стыда, неловко почесал затылок. Шутить с Ллойдом на таких тонах было чревато. — Э-э… принял, босс. Всё будет блестеть, — пробормотал он. — Просто подумал, что лёгкая беседа поднимет боевой дух отдела. — Боевой дух отдела поднимают закрытые дела, а не твои подкаты к моей подчинённой, — отчеканил Дмитрий, не меняя расслабленной, но абсолютно доминирующей позы. Кира укоризненно покачала головой и спрятала усмешку в стакане, делая вид, что просто увлечённо пьёт кофе. — Ну, от вас я бы такого внимания явно не хотел, без обид, — попытался выкрутиться Джейсон, вновь переводя всё на Киру. — Другое дело — она. Всё‑таки женская натура, как ни крути, умеет повышать мужской источник энергии… так почему бы и нет, верно? — Для повышения энергии не всегда нужно женское внимание, — Ллойд осадил его одним ровным, наставительным тоном. — Для парня твоего возраста вообще вредно быть настолько назойливым. Учись у старших, Джейсон. — Всё может быть, Ллойд. Но я всё равно оставлю свои козыри в рукавах. — Боже, Джейсон, — Кира наконец оторвалась от кофе, смерив его снисходительным взглядом. — Твои козыри — это максимум шестёрки. Да и те краплёные. — Это ты просто боишься признать, что я умею приятно удивлять! — возмутился он, театрально взмахнув руками. — Меня удивляет только то, как ты до сих пор не потерял свой значок в том мусоре на столе. Оставив его переваривать этот словесный нокаут, Кира грациозно обошла Джейсона, направившись прямо к рабочему месту Дмитрия. Она по-хозяйски опустилась на гостевой стул рядом с лейтенантом, изящно закинула ногу на ногу и продолжила невозмутимо пить свой латте. Эта немая мизансцена кричала громче любых слов: она чётко обозначила, чью сторону и чью компанию выбирает. Джейсон возмущённо уставился на неё. — Кира, ты знала, что ты абсолютно неблагодарная? Я ради тебя распинаюсь, стараюсь, кофе тащу сквозь ливень, а ты мне так отплачиваешь?! — Я просто экономлю твои силы, Джейсон, — она стрельнула в него дерзким взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Ведь судя по тому, как много энергии у тебя уходит на пустую болтовню, на реальные действия тебя уже просто не хватит. — О-ля-ля! — Джейсон прижал обе ладони к груди, изображая смертельное ранение. — Удар ниже пояса! Ещё немного — и я подам в суд за моральный ущерб. А с нашими связями, сама знаешь, проблем с этим не будет! — Можешь счесть это моим искренним «пожалуйста», — хмыкнула она, сделав ещё один глоток. — Сам напросился. — Вот! — Джейсон победно вскинул палец вверх, будто на него снизошло великое озарение. — Наконец-то признание! Хоть и кривое, но я его услышал! Дмитрий, всё это время сидевший за монитором, наконец оторвал взгляд от экрана телефона. Он медленно перевёл глаза на своих подчинённых, которые устроили словесный турнир прямо посреди кабинета, и его голос — холодный, низкий, с явной долей раздражения — разрезал воздух: — Я вот понять не могу… вам соски выдать, чтобы вы хоть на минуту рты свои закрыли? Или вы таким странным способом аплодисменты выпрашиваете? — А я бы от аплодисментов не отказался, — Джейсон вальяжно развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и с довольной ухмылкой кивнул Кире. — Сначала заслужи, комик, — Кира усмехнулась, звонко постучав ручкой по краю стола Дмитрия, на котором всё ещё по-хозяйски сидела. — Мне твои стендап-шоу в зарплату не вносят. — Зато я хотя бы твои серые аналитические будни скрашиваю, — не сдавался оперативник. — Признайся, без меня ты бы тут от тоски на стены кидалась. — Скрасил бы лучше делом, — Кира вскинула на него взгляд, пропитанный густым сарказмом. — Хотя бы один отчёт довёл до конца самостоятельно! А то вечно скидываешь мне свой черновик, а я потом сижу, разгребаю этот мусор и вылавливаю твои самые дурные ошибки. — Ошибки? — Джейсон картинно приложил руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Нолан, давай называть вещи своими именами. Это не ошибки, это — мой авторский стиль в сухой бюрократии.  — Авторский стиль?! — вспыхнула Кира, чуть подавшись вперёд. — Ты в последнем рапорте перепутал адрес изъятия улик с адресом доставки пиццы! Я полчаса пыталась понять, почему у нас вещдоки хранятся в «Папа Джонс»!  — Я просто проверял твою бдительность! — ничуть не раскаявшись, парировал он с широкой улыбкой. — И ты справилась! Гордись собой.  — Я буду гордиться собой, когда пристегну твой язык степлером к столу, — процедила она, сжимая ручку так, что побелели костяшки.  — Ого, какие кровожадные фантазии, — Джейсон рассмеялся, откидывая голову назад. — Признайся, тебе просто нравится возиться с моими бумагами. Это даёт тебе повод лишний раз подумать обо мне.  — Я думаю о тебе только в контексте того, как бы легально избавиться от напарника.  — Врёшь. Ты бы без меня зачахла в этой стерильной тишине, — он хитро прищурился, понизив голос. — Тебе нужен мой хаос, чтобы чувствовать себя живой.  — Мне нужен адекватный оперативник, а не переросток с шилом в одном месте!  — Зануда, — протянул Джейсон. — И вообще, тебе не кажется, что ты слишком далеко от своего рабочего места забралась? Он поднялся со стула. Оставшись стоять напротив них, Джейсон скрестил руки на талии, пребывая в совершенно приподнятом, хулиганском настроении. Задумчиво почесал свои светлые кудрявые волосы, а затем его взгляд скользнул по Кире. Он чётко зафиксировал то, что замечал уже давно: при любом удобном случае она неосознанно льнула к столу босса. Вжималась в его личное пространство, сидела на краю его стола, будто привязанная невидимым магнитом.  Ухмылка на губах Уокера стала шире, хитрее. Решившись, он в два быстрых, размашистых шага преодолел расстояние между ними. Кира даже не успела сообразить, что происходит, как его широкая, горячая ладонь плотно обхватила её за предплечье.  — Эй! Ты что… — только и успела выдохнуть она. Джейсон не стал церемониться. Мягким, но абсолютно безапелляционным рывком он потянул её на себя.  Сила оказалась такой, что Кира соскользнула с края стола Дмитрия, потеряла равновесие и буквально влетела в личное пространство оперативника. Одним движением он выдернул её из ауры босса, возвращая ровно на середину кабинета — в их общую, «напарничью» зону. Не выпуская её руки, Джейсон, будучи на голову выше, нарочито согнул колени, чтобы оказаться с её возмущённым лицом на одном уровне. Заглянул ей прямо в глаза, состроил невероятно грустную, до абсурда щенячью морду и проворковал:  — Прости мне мою невнимательность, Нолан. Впредь я обязательно буду внимательней. Обещаю исправиться. Кира опешила. От этой наглости, от внезапного телесного контакта, от того, как близко оказалось его лицо, её щёки мгновенно залил густой румянец. Она попыталась вырвать руку, возмущённо зашипев:  — Руки убрал, придурок!  Дмитрий, до этого молча наблюдавший за этой вознёй из-за монитора, громко и с оттягом захлопнул папку. Звук ударил по нервам.  — Я ещё раз повторяю, — голос Ллойда прозвучал тихо, но от этого металла по спинам пробежал ледяной холод. — Прекратили путать убойный отдел с цирком. Хотите ребячиться и тискаться по углам — вон за дверь. Мне под ухо этот балаган не нужен. Джейсон тут же выпустил её руку и выпрямился. Кира, сгорая от стыда и чувствуя, как пульсирует кровь в щеках от того, что босс свёл её в одну «детскую» категорию с этим нахалом, возмущённо повернулась к лейтенанту:  — А я в чём виновата?! Я что ли это всё затеяла?!  — Я сказал — оба, — отрезал Дмитрий. Его немигающий, тёмный взгляд дал понять: дискуссия окончена. — Сдаюсь, сдаюсь, — Джейсон примирительно развёл ладонями, словно сдавая невидимое оружие, и сделал шаг назад. — Пейте на здоровье ваше суровое кофе, а я пойду допью свой чай. Благодарность приму потом, когда вы оба тут немного размякнете.  — Не рассчитывай, — коротко бросил Дмитрий, снова переключившись на клавиатуру и отсекая их от себя. Поняв, что ловить тут больше нечего, Кира с поджатыми губами развернулась и быстрым, нервным шагом направилась к своему рабочему месту. Но Джейсон, подхватив свой яркий стаканчик с чаем, тут же увязался за ней. Склонившись к самому её уху, он произнёс почти шёпотом, но с явным ехидством:  — Вот видишь… я к нему с добрым словом, а он всё равно как ледяная глыба. Кира фыркнула, падая в своё кресло. И всё же, вопреки злости, не смогла удержать слабый, едва заметный изгиб губ.  — А ты ожидал чего-то другого? Он всегда такой.  Джейсон прищурился. Медленно облокотившись о край её стола, он посмотрел на неё слишком внимательно, словно пытаясь заглянуть под кожу.  — Всегда? — протянул он с тонким, провокационным намёком. — Любопытно… и сколько ты вообще знаешь про его «всегда»? Вопрос попал в самую больную точку, повиснув в воздухе опасным лезвием. Дмитрий медленно откинулся в кресле. Его взгляд — тяжёлый, тёмный и бесконечно усталый — впился в оперативника на другом конце кабинета.  — Джей. Займись делом, пока я сам тебя не занял.  Джейсон мгновенно выпрямился, приложив руку к виску в шутливом салюте.  — Понял. Брейк. Тяжело поднявшись со своего кресла, Дмитрий дал понять, что время для пустой болтовни вышло. Он подошёл к широкой магнитно-маркерной доске, занимавшей половину стены, держа в руках плотно набитую папку. Лицо лейтенанта оставалось непроницаемым, пока он методично, с холодной точностью развешивал на белой поверхности материалы их прошлого этапа расследования. Сначала на доску легли снимки из отеля «Мираж»: смятая постель, тёмные пятна крови на матрасе, макроснимок фрагмента дорогой чёрной нитриловой перчатки и копия той самой первой записки. Всю новую информацию — деревянную коробку, чёрную краску и отрезанный палец — он физически не мог сейчас прикрепить. Вчера вечером он уехал с места преступления вместе с Лэйн практически сразу, оставив Джейсона дожидаться криминалистов и собирать улики. Поэтому Дмитрий намеренно оставил на доске большое пустое пространство — под тот самый новый материал, который сейчас должен был выдать его оперативник. Закончив с магнитами, он провёл несколько жёстких линий чёрным маркером, соединяя старые улики, и, не оборачиваясь, произнёс: — У вас есть ровно десять минут. Вспоминайте всю информацию, которая у нас есть, и мы начнём совещание. Я и так потратил на вас слишком много времени. Он медленно повернулся. Его тяжёлый свинцовый взгляд остановился на Джейсоне. Рука с маркером опустилась, и Дмитрий указательным пальцем безапелляционно ткнул в сторону стола оперативника, всё ещё заваленного пустыми стаканчиками, скомканными стикерами и папками. — И учти, — добавил лейтенант с ледяным нажимом. — Чтобы за эти десять минут твой стол был идеально чист. Кира, уже вернувшаяся за своё рабочее место, тихо и откровенно злорадно прыснула со смеху, пряча улыбку за краем монитора. На этот раз она благоразумно не проронила ни слова, с удовольствием наслаждаясь моментом чужого провала. Джейсон же, до этого фонтанировавший сарказмом, мгновенно захлопнул рот. Словно выброшенная на берег рыба, он только молча похлопал глазами, сглотнул и торопливо, без лишних звуков, начал сгребать весь мусор со своей столешницы в мусорное ведро.

***

Эти десять минут ожидания вытянули из них все жилы. Воздух в кабинете сгустился до такой степени, что казалось, его можно резать ножом. Как только секундная стрелка безжалостно отсекла положенное время, Дмитрий молча отложил телефон экраном вниз. Щелчок пластика о столешницу прозвучал как стартовый выстрел. Джейсон, к своему счастью, успел сгрести весь лишний мусор в ведро — теперь его стол пугал стерильной, почти операционной чистотой, на которой сиротливо покоилась лишь тонкая папка с отчётами. Команда заняла свои места. Перед Кирой уже высилась стопка распечаток, а её пальцы нервно крутили стилус над планшетом. Уокер держал наготове свой потёртый полевой блокнот, в то время как перед самим Дмитрием лежал пока ещё издевательски скудный набор документов. Лейтенант обвёл подчинённых тяжёлым, свинцовым взглядом. В его глазах не было ни грамма усталости — только холодная, сфокусированная ярость. — Время вышло, — произнёс он ровно, но от этой обманчивой сухости напряжение в комнате взлетело до предела. — Ситуация следующая. На руках у нас пока сборная солянка. Часть информации уже легла на бумагу, но половину придётся обсуждать словесно. Официальные экспертизы ещё не готовы, штатные лаборатории тянут резину, а мы не можем позволить себе роскошь ждать. Работаем с тем, что удалось выскрести на эту минуту. Он подался вперёд, оперевшись широкими ладонями о стол, словно нависая над ними. — Итак, к делу. Обсудим вчерашнее, — голос Дмитрия прозвучал ровно, без лишних интонаций. — Джейсон, что у тебя по коробке и пальцу? Уокер медленно открыл блокнот, пробежавшись взглядом по своим записям. — Идём по порядку, — начал он, чеканя слова так, будто зачитывал рапорт на плацу. — Изъятие оформлено прямо на месте: полная фотофиксация, маркировка, бирки, подписи. Всё упаковано в два сейф-пакета и опечатано. Цепочка хранения чистая, никто лишний даже не дышал в ту сторону. — Номер улики? — коротко бросил Дмитрий, мысленно ставя невидимую галочку. — Сити-эвиденс 24–3117, — без запинки отбил Джейсон. — Сдал в хранилище в двадцать два сорок три. Ближе к полуночи курьером отправили в штатную кримлабу. — Курьера проверили? — тут же перебил Ллойд, и его взгляд стал ещё острее. — Я не хочу никаких сюрпризов на этапе транспортировки. — Проверен от и до. Наш человек, — твёрдо пресёк сомнения Джейсон. — Ехал с включенным регистратором, маршрут не менял. Кира не выдержала. Она резко подалась вперёд, скрестив руки на груди, словно собиралась прижать оперативника к стенке. — А следы на самой таре? — требовательно спросила она. — Кто прикасался к ней, кроме Лэйн? — С латентки сняли только её пальчики, — с лёгкой досадой отозвался Уокер, шумно выдохнув. — Внутри вообще стерильно. Либо он работал в нитриловых перчатках, либо заранее всё вычистил. Мы прогнали её и порошком, и в цианоакрилатной камере — абсолютный ноль. — Совсем пусто? — Кира нахмурилась, быстро делая пометку на экране планшета. — Никакого пенопласта, бумаги, плёнки? Хоть какого-то наполнителя, чтобы этот чёртов палец не болтался внутри при переноске? — Абсолютно голая древесина, — кивнул Джейсон. — Коробка самая примитивная, без заводской маркировки и наклеек. Это не почтовая тара, а обычная розничная деревяшка. На клапанах остался только след от заводской технолинии, и всё. — А снаружи? — не унималась аналитик, её глаза загорелись тем самым охотничьим азартом. — Снаружи она наглухо залита чёрной матовой краской, — отчеканил Джейсон. — Покраска свежая? — пальцы Дмитрия начали отбивать беззвучный ритм по столу. — Сухая, но химики в лабе уловили слабый запах растворителя, — Джейсон снова заглянул в записи. — Покрашено из баллончика. Никаких следов от кисти или ворса, слой лёг пугающе ровно. Идеально. — Чёрный мат... Эстет хренов, — прошипела Кира, поднимая взгляд на Дмитрия. — Ллойд, он не оставляет случайных деталей. Либо он красил её сам, либо делал на заказ. Любая розничная тара всегда имеет штрихкод или хотя бы липкие остатки клея от ценника! — Значит, он её готовил, — Дмитрий сузил глаза, собирая картинку воедино. — Затирал шкуркой, выводил фактуру. Вложил в эту посылку время. Это не спонтанный жест. — Я же сказал — проверяли на клей, там всё вычищено до блеска! — с нажимом ответил Джейсон, защищая работу криминалистов. — По трассе что? Волокна, клей, микропыль — всё это, — голос Ллойда стал на тон ниже, мгновенно пресекая начинающуюся перепалку. — Сняли скотч-лифты, мазки с клапанов, изоленту уже отправили на анализ состава, — чётко рапортовал Уокер. — Материалы у трассологов, но результат они дадут не раньше, чем через двое-трое суток. — Двое суток — это катастрофически долго, — отрезал Дмитрий, и в его голосе лязгнул металл. — Этот ублюдок не будет сидеть сложа руки и ждать, пока они там свои микроскопы настраивают. — Я уже поставил пометку «срочно», Дима, — Джейсон вздохнул, захлопнув страницу блокнота. — Но химию процесса не ускоришь. Если на коробке есть пыльца или микроволокна чужой одежды, им нужно время на выделение. — А палец? — голос Киры прозвучал собранно, без эмоций, но её взгляд стал острым, как скальпель. — Пробивку в AFIS дали? — Дали. Отпечаток откатали и сразу прогнали, — Джейсон уверенно кивнул, перелистывая страницу блокнота. — Рисунок чистый, гребни читаются идеально. Ответ обещали сегодня после обеда. — Откатывали только плоский или сделали и «ролл»? — коротко бросил Дмитрий. — С отрезанными образцами лаборанты вечно косячат. — Сделали оба варианта, — отозвался Джейсон без запинки. — У них адаптер под такие случаи, инженер подключился, карта гребней полная. — Как только база выдаст «hit» и покажет имя — звонишь мне сразу. Даже если я буду у начальства, — жёстко проинструктировал Ллойд. — Само собой. Телефон из рук не выпускаю, — заверил Уокер. — ДНК проверяют? CODIS задействован? — Кира перевела на него взгляд, словно ставя новый, более сложный рубеж. — Биология взяла срез ткани и пробу из-под ногтя, — голос Джейсона стал заметно ниже, с проскользнувшим оттенком усталости. — Я лично влепил им пометку «срочно», но они упёрлись. Ждать три–пять дней. В CODIS загрузят, как только соберут чистый профиль. — Пять дней?! — Кира возмущённо всплеснула руками, стилус со стуком покатился по планшету. — Джейсон, ты шутишь? Это отрубленная часть тела на пороге у свидетеля, а не кража со взломом! За эти пять дней он может прислать нам ещё одну такую же коробку! — Скажи это лаборантам, Кира! — огрызнулся Уокер, с силой хлопнув ладонью по блокноту. — У них там свои протоколы и регламенты! Я им пистолет к виску не приставлю, чтобы их центрифуга крутилась быстрее! Эмоции взяли вверх и он добавил: — И вообще, какого чёрта вы оба на меня наезжаете? — Джейсон вскинул руки, переводя возмущённый взгляд с Киры на Дмитрия. — Ллойд утром сверлил меня взглядом, теперь ты! Я что, по-вашему, сам эти пробирки прячу и время оттягиваю?! — Ты опер, Джейсон! Твоя задача — выбивать из них результаты, а не кивать на их бюрократию! — парировала она, подавшись вперёд. — Хватит! — стальной бас Дмитрия ударил по ушам, мгновенно погасив искры между ними. Воздух в кабинете снова заледенел. — Штатную лабораторию я возьму на контроль. Джейсон прав, обычная биология быстрее не сработает. — Я сделаю один звонок, — Ллойд сузил глаза, в которых блеснул непреклонный расчёт. — Если гражданские будут затягивать, я заберу биологические образцы и передам их отцу на базу «Адам». Там военные соберут профиль за сутки. — Военные технологии вне очереди? — Кира медленно откинулась на спинку стула, её гнев мгновенно испарился, уступив место уважению. — Это меняет дело. — Судмед что по самому срезу сказал? — Дмитрий не дал ей развить мысль, переведя холодный, требующий фактов взгляд на Джейсона. — До смерти палец отделили или уже после? — Пока что — после, — ответил тот, сделав короткую паузу, чтобы успокоить дыхание и вернуть себе профессиональный тон. — Разрез ровный, нож очень острый, следов кровотечения на месте среза не нашли. Давность — от двенадцати до двадцати четырёх часов. — Значит, у него есть безопасное, идеально чистое место для расчленения, — Кира быстро застучала ручкой по столу, её мозг уже строил схему. — Раковина, ванная, подвал или гараж с хорошим стоком. — Верно. К тому же, нож кухонный, шефского типа, — Джейсон заглянул в свои записи, подтверждая её мысль. — Судмед уточнит детали угла и лезвия после микросреза кости. — Камеры по периметру дома Лэйн? Что удалось снять? — голос Дмитрия прозвучал жёстко, словно он переводил разговор в более важное русло, отсекая любые догадки в пользу сухих фактов. — Проверил весь периметр, — ответил Джейсон без спешки, перелистывая страницу блокнота. — DVR с ресепшена дал чёткий таймкод. В 18:38 фигура в тёмном капюшоне абсолютно спокойно проходит через холл. Никаких барьеров, охрана его даже не тормознула. На руках — перчатки. — Лицо поймали? — Кира подалась вперёд, прищурившись. — Держит голову вниз, козырёк плотно прикрывает верхнюю часть лица, — с досадой отозвался Уокер. — Зато походка очень выразительная. Широкий, уверенный шаг. Я уже скинул видео технарям — пусть разложат его поведение по шагу, углам разворота и биометрии тела. — Пусть поторопятся. Любое отклонение в его моторике может дать нам зацепку, — процедил Дмитрий. — Поставил им высший приоритет, босс, — кивнул оперативник. — Дальше по треку. Этаж, связка по времени? — уточнил Ллойд, требуя идеальной хронологии. — Камера коридора на её этаже зафиксировала его в 18:41. Он оставляет коробку прямо у двери и уходит, — отчеканил Джейсон. — А ровно в 18:43 Лэйн выходит и забирает её. Контакт с посылкой подтверждён её отпечатками. — Две минуты разницы… — пробормотала Кира, и по её спине явно пробежал холодок. — Он ведь мог столкнуться с ней прямо в коридоре. Он чётко рассчитывал время. — По базе пропавших уже прошлись? — её голос мгновенно стал жёстче, сбрасывая оцепенение. — Свежих совпадений ноль, — спокойно ответил Джейсон. — Я поставил красные алерты по всему штату и в базу NamUs. Как только кто-то подаст заявление на пропажу подходящей девушки — мне тут же прилетит уведомление. — А несвежие? — прищурилась аналитик, постукивая стилусом. — Что если он держал эту женщину у себя дольше пары суток, прежде чем отрезать палец? Ищи по пропавшим за последние две недели. — Уже расширил фильтр до месяца, Нолан. Жду выгрузку из системы, — невозмутимо парировал Джейсон, показывая, что он на шаг впереди. — Пресса? Утечки пошли? — голос Дмитрия оставался сухим, лишённым всяких оттенков. — Круг посвящённых держу максимально узким, — ответил Джейсон твёрдо. — В сетях гробовая тишина, ни один репортёр не пронюхал про коробку. Патруль у её дома отстоял утром два часа, дальше идём по плановому графику скрытого наблюдения. — Коробки, — Кира резко перевела тему. — Тебе нужно пройтись ножками по хозяйственным магазинам поблизости от её дома. Пусть посмотрят ночные продажи и чеки — Уже отметил на карте: два хозяйственных и одна лавка, торгующая деревянными изделиями, — отчеканил Уокер. — Зайду туда с фото тары, подниму их записи с камер. Но если он брал за наличку и без чека — сами понимаете, шансов мало. — Отработай их всё равно от и до. Маньяки тоже прокалываются на мелочах, — непререкаемо заявил Дмитрий. — Принято. — По камерам расширяем периметр поиска. Второе кольцо — забирай весь квартал вплоть до выезда на проспект. Ищи, куда эта тень ушла после дома. — Беру на себя, — уверенно откликнулся Джейсон, делая пометку. — Соберу все ракурсы, к полудню выстрою его полную трассу отхода. — По AFIS держи связь со штатной лабой каждые полчаса, — голос Дмитрия не дрогнул, но прозвучал как команда к бою. — Как только выскочит «hit» — имя девушки должно быть у меня на телефоне в ту же секунду. — Сделаю, босс, — ответил Джейсон коротко. — Но если база выдаст «no hit», нам останется только ждать CODIS по ДНК и мониторить списки пропавших. — CODIS я возьму на себя, — Ллойд сурово свёл брови. — Ждать гражданских мы не будем, я перенаправлю биологию на базу «Адам». — Это сэкономит нам минимум двое суток, — с облегчением кивнула Кира. — Слушай, а с самого пальца ещё можно что-то вытянуть? — её голос снова прозвучал резко. — Микроволокна, частицы чужой кожи? — Биологи забрали соскобы на микроследы, — ответил Джейсон твёрдо. — Могут вытащить пыльцу, ворсинки, даже остатки технической смазки на коже. Но, сама знаешь, это чистая лотерея. — Будем надеяться, что в этот раз мы вытянем счастливый билет, — ответила Кира, медленно опуская взгляд в свои распечатки. Дмитрий перевёл тяжёлый взгляд с Джейсона на Киру. Его пальцы, до этого отбивавшие неслышный ритм по столешнице, наконец замерли. — С вещдоками закончили, — Дмитрий отложил свой блокнот. Его голос упал на полтона, сменив сухую констатацию на давящую требовательность. — Теперь аналитика. Нолан, твой выход. Мы топчемся вокруг его грёбаной эстетики уже двенадцать месяцев. Сведи в кучу всё, что сейчас услышала. Что нам говорит эта посылка? Кира мгновенно подобралась. В её взгляде вспыхнул тот самый холодный, почти хирургический азарт, делавший её лучшим профайлером в отделе. Она небрежно отодвинула планшет и сцепила пальцы в замок. — Она говорит о том, что он сломал собственный сценарий, Ллойд, — произнесла она негромко, но каждое слово падало в тишину кабинета как гиря. — До Лэйн все его убийства были «завершёнными проектами». Вылизанными до стерильности. Чистые тела, идеальная симметрия поз, ни одного следа борьбы. Он не просто убивал — он выставлял их, как на витрину. — И всегда напяливал на них эти японские маски, — вставил Джейсон, нервно прокручивая ручку между пальцами. — Как ту белую, театра Но, что мы сняли с пятой девчонки. — В точку, — Кира даже не взглянула на оперативника, не отрывая глаз от Дмитрия. — Раньше он был богом-режиссёром. Убивал, чтобы их «очистить». А сейчас притащил нам откровенную «незавершёнку». Кусок плоти в кустарной деревяшке — это вообще не его почерк. Это грязно. Это тупое мясо, а не искусство. Дмитрий тяжело подался вперёд, упёршись предплечьями в стол. В его глазах сгустилась тьма. — Давай без лирики, Нолан. Суть? — Суть в том, что его впервые прорвало на эмоции, — отрезала аналитик. — Раньше он действовал как грёбаный ледяной архитектор. Его жертвы сами удаляли свои сети, обрывали связи и шли к нему на заклание. А Лэйн сломала механизм. Она выжила. — Думаешь, наш эстет запаниковал? — Джейсон недоверчиво хмыкнул. — Не паника, Уокер. Эго, — Кира наконец перевела на него взгляд. — Он конченый нарцисс с комплексом бога. Для него недобитая жертва — это пощёчина. И эту коробку он подкинул не для того, чтобы запугать свидетеля. Это личная посылка. Она снова впилась глазами в лейтенанта, и её голос упал до пробирающего шёпота, вытаскивая на свет то, о чём все старались молчать. — Это прямой вызов тебе, Ллойд. В своей записке он обратился к тебе по званию. Этот ублюдок прекрасно знает, кто ведёт дело, и отлично осведомлён, чью именно бывшую жену он выслеживал. — Решил поиграть с нами в кошки-мышки, сукин сын… — злобно процедил Джейсон. — Не с нами. Он выделил Дмитрию место в партере, — безжалостно припечатала Кира. — Для маньяка Лэйн перестала быть просто «грязной» душой, жаждущей очищения. Теперь она — рычаг давления. Он ловит кайф от того, что ты дышишь ему в спину, но всегда опаздываешь на полшага. Он хочет, чтобы ты давился собственной беспомощностью, глядя, как он методично завершает начатое.  Дмитрий медленно, с убийственным спокойствием откинулся на спинку кресла. Внешне он оставался скалой, но воздух вокруг него стремительно вымораживался, становясь почти осязаемо тяжёлым. — Давай-ка мы оставим твою поэтику про «чистых» и «грязных» и весь этот кукольный театр психологам, Нолан, — голос Ллойда обрушился на неё бетонной плитой, намертво пресекая любые попытки залезть ему в душу на глазах у подчинённых. — То, что он больной на всю голову извращенец с тягой к искусству, мы все и так усвоили. И я, и Джейсон, и ты. Он сделал крошечную паузу, пригвождая её взглядом. — Меня сейчас не волнует лирика и его воспалённое эго. Меня интересуют факты. Скупая, железобетонная фактура. Что конкретно ты смогла накопать за эти две недели с той ночи в «Мираже»? Что у нас есть физически? Кира на секунду замерла, проглотив его жёсткую отповедь, и коротко кивнула. Тот холодный, почти поэтический азарт профайлера в её глазах мгновенно скрылся за сухой, машинной концентрацией. Она резким движением смахнула психологический профиль маньяка на планшете и вывела на экран плотные, исписанные мелким шрифтом таблицы. — Принято, Ллойд. Оставим лирику, переходим к сухой фактуре, — её голос стал отрывистым и чётким, как щелчок затвора. — Первое, что я хотела обсудить — это маска с нашей последней жертвы. Та самая белая маска японского театра Но, которую мы сняли с убитой девушки в переулке. — А что с ней не так? — Джейсон перестал крутить ручку и нахмурился. — Лаборатория выдала какие-то новые сдвиги? — Да. Химики наконец-то разродились развёрнутым ответом по микрочастицам, — Кира пробежалась пальцами по экрану, разворачивая графики спектрального анализа. — Это не дешёвая пластиковая штамповка из магазина приколов. Химия показала на ней следы очень редкого, специфического лака. Такой состав не используют в массовых театральных реквизитах, с ним работают исключительно в закрытых профессиональных реставрационных мастерских. — То есть наш эстет не просто убивает, но ещё и тратит кучу денег на грёбаную аутентичность? — оперативник недоверчиво покачал головой. — Для него это не просто реквизит, Уокер. Это часть его игры, на которой он не экономит, — отрезала она. Дмитрий подался вперёд, тяжело нависая над столом. Его взгляд мгновенно сфокусировался, отсекая всё лишнее: — Значит, маска не покупная. Наш ублюдок либо сам виртуозно занимается реставрацией, либо делает прямые теневые заказы у очень узкого круга специалистов. — И таких людей с нужными навыками в штате можно пересчитать по пальцам, — голос лейтенанта стал тяжёлым, предвкушающим. — Ты читаешь мои мысли, Ллойд, — Кира позволила себе короткую, почти хищную полуулыбку победителя. — Я уже подняла налоговые реестры и базы всех частных реставраторов и теневых коллекционеров восточного искусства по нашему и двум соседним штатам. Список оказался смехотворно узким — всего сорок восемь имён. Двадцать шесть я уже отсекла жёстким фильтром: железное алиби, неподходящий возраст или физическая неспособность. В сухом остатке — ровно двадцать два подозреваемых. — Двадцать два ублюдка... Это уже не иголка в стоге сена, а конкретный список мишеней, — Джейсон одобрительно постучал костяшками по столу. — Это наша первая реальная нить, ведущая не от трупа, а прямо к его рукам, — жёстко подытожил Дмитрий. — Уже лучше, — Ллойд медленно кивнул, и его пальцы снова начали отбивать по столешнице беззвучный, ритмичный марш. — Продолжай давить этот список. Выверни их наизнанку. — Это ещё не всё, Ллойд, — Кира подалась вперёд, её глаза горели настоящим аналитическим азартом. Она перевела многозначительный взгляд на парней. — У нас официально пять жертв. Пять мёртвых женщин за последний год. И на каждой он оставлял маску. Так ведь? — Да, и все они были выдержаны в одной строгой стилистике, — нахмурился Джейсон, скрестив руки на груди. — В стилистике японского театра Но — да. Но сами маски — абсолютно разные, — отчеканила Кира. Она разблокировала планшет и одним свайпом вывела на центральный экран фотографии с мест преступлений. — У первой жертвы на лице был демон. У третьей — плачущая женщина. На пятой, последней, мы нашли ту самую белую маску с позолоченными кончиками. — Жуткая коллекция, — скривился Уокер, вглядываясь в монитор. — Каждое лицо будто из ночного кошмара. — В этом и суть, Джейсон. Это не просто попытка скрыть лицо или нагнать жути, — парировала аналитик.  — И знаете, что я думаю? Было бы очень хорошим решением... — начала она, но закончить фразу не успела. — ...провести глубокий анализ по истории создания этих масок, — задумчиво перебил её Дмитрий, продолжая мысль за неё. Его взгляд сканировал фотографии. — Кто их создал, на каких именно японских мифах они базируются, и тем самым понять, как они связаны с той или иной жертвой. — Именно! — Кира звонко щёлкнула пальцами. — Он же не берёт их оптом в магазине приколов. Каждая маска подбирается индивидуально под конкретную девушку. Это роль, которую он им навязывает! Если мы найдём этого реставратора, мы не просто выйдем на покупателя. Мы поймём, почему он выбрал именно этих пятерых. Мы расшифруем его чёртов сценарий! — И тогда мы сможем предугадать, какую роль он приготовил для новой жертвы, — глухо добавил Ллойд. — Новой? — Джейсон нахмурился, перестав крутить ручку, и перевёл непонимающий взгляд с лейтенанта на аналитика. — Босс, ты сейчас о ком? О той, чей палец сейчас лежит у нас в кримлабе, или о… будущей? Кира тяжело вздохнула, опуская глаза на свои распечатки. В её голосе проскользнула мрачная, почти ледяная констатация: — Палец отрезали посмертно, Джейсон. Судмед это подтвердил. Эта девушка уже мертва, но официально мы тело ещё не нашли. Он не бросил её в глухом переулке, как предыдущих пятерых. Пока что она для нас — просто безымянный фрагмент в деревянной коробке. Призрак. — Именно, — голос Дмитрия прозвучал тяжело, как падающий камень, отсекая любые иллюзии. — Её тело — это уже готовая декорация. Он просто выжидает нужного акта, чтобы выкатить её на сцену. И я готов поспорить на свой жетон: когда мы её найдём, на её лице тоже будет маска. Ллойд подался вперёд, и в его глазах блеснул опасный, хищный расчёт. — Но если Нолан права, и он раздаёт эти роли не вслепую… Если мы поймём его кастинг, мы поймём, кого он ищет дальше. — Хочешь сказать, мы сможем сыграть на опережение? — глаза оперативника загорелись азартом. — Вычислить его следующий шаг до того, как он снова опустит занавес? — Все возможно. Дмитрий медленно сцепил пальцы в замок. Вся эта хаотичная мозаика, месяцами висевшая на доске, наконец-то начала приобретать единую форму. — Мне нужно время, Дим, — твёрдо заявила Кира, глядя лейтенанту прямо в глаза. — Я могу внести этот анализ масок в свой срок, параллельно той информации, которую хочу тебе раскопать? Чтобы выдать тебе сразу оба плана: и первый, и второй? — Нет, не можешь, — коротко и безапелляционно отрезал Дмитрий. — Почему это? — Кира нахмурилась, явно уязвлённая таким быстрым отказом. — Ллойд, я справлюсь с объёмом, мне просто нужно... — Это дело я беру на себя, — ровно пресёк он её возмущение. — У меня есть знаток в истории искусств, с ним можно будет нормально встретиться и посоветоваться. А ты — добываешь информацию по своему засекреченному делу. И добывай её так, чтобы результат меня действительно заинтересовал. Джейсон, до этого молча переводивший взгляд с одного на другую, резко перестал крутить ручку. — Стоп. Какому ещё засекреченному делу? — оперативник подозрительно прищурился. — Вы тут свои тайные клубы организовали? Я что-то пропустил? — Всё нормально, Джейсон, не закипай, — отмахнулась Кира, даже не глядя на него. — Я тебе всё потом расскажу. — Ненавижу, когда вы так делаете. Я, между прочим, тоже в этой лодке сижу! — проворчал он, откидываясь на спинку стула. — Лодка общая, а задачи у всех разные. Не отвлекайся, Уокер, — осадил его лейтенант. Он перевёл тяжёлый взгляд обратно на аналитика. — Помни, мне нужны не надежды, Кира. Мне нужны факты, которые можно подшить к делу, — строго напомнил он. — Будут тебе факты, босс. Острые, как стекло, — пообещала она с лёгкой ухмылкой. Дмитрий медленно поднялся со своего места. Совещание подходило к концу, и теперь настало время лейтенанта расставлять фигуры на доске. Он опёрся костяшками пальцев о стол, нависая над ними. — Подводим итог, — голос Дмитрия стал жёстче, отсекая все предыдущие обсуждения и лирику. — Уокер. До обеда ты на улицах. Хозяйственные лавки, магазины упаковки, чеки. Собираешь записи с камер по второму кольцу. К трём часам дня жду от тебя полную трассу отхода. — Беру на себя, босс, — Джейсон захлопнул свой потёртый блокнот и сунул ручку во внутренний карман куртки. — И по AFIS помню. Как только лаба выплюнет имя жертвы — ты узнаешь об этом первым. — Нолан, — лейтенант перевёл тяжёлый, требующий фактов взгляд на аналитика. — Даю тебе до пяти дней. Просей свой список из двадцати двух реставраторов через сито. Вскрой их базы, найди, кто делал левые закупки чёрной краски и дерева. И параллельно... копай свои старые архивы. Но к концу недели мне нужна железобетонная связь. — Пять дней — это даже с запасом, Ллойд, — Кира уверенно кивнула, одним движением сгребая свои распечатки в стопку. — Я выверну их наизнанку и положу тебе на стол готовый профиль. — Прессу, ордера и доступы к камерам дома Лэйн, я забираю на себя, — продолжил Дмитрий, сухо застёгивая пуговицу на манжете. — Что касается ДНК — ждать гражданских биологов мы не будем. Я свяжусь с отцом и переброшу срезы тканей на базу «Адам». Военные дадут нам чистый профиль за сутки. — Связи генерала Ллойда — наш лучший козырь в этом дерьме, — хмыкнул Уокер, поднимаясь с кресла и закидывая куртку на плечо. — А прямо сейчас ты куда? Поедешь на базу с пробирками? — Нет, сначала спущусь в киберотдел, — Дмитрий сдвинул брови, собирая свои документы в тонкую папку. — Холмс ещё пару дней назад просила зайти, как только вытащит из даркнета хоть что-то по удалённому сайту Щелкуна. Утром она скинула сообщение, что смогла зацепиться за его метаданные. — Зацепиться? — глаза Киры мгновенно вспыхнули тем самым профессиональным азартом. — Если Элизабет даст тебе конкретный район, откуда он выходил в сеть, я смогу наложить эти координаты на адреса моих подозреваемых! — Именно поэтому я скоро к ней пойду, — тон Дмитрия не терпел возражений, он подхватил папку со стола. — Если повезёт, мы сузим твой список ещё до того, как ты начнёшь копать. Он обвёл команду последним, коротким взглядом, в котором читалось полное доверие, скрытое за ледяной дисциплиной. — Совещание закрыто. Телефоны не гасим. Если будут сдвиги — на связи каждую минуту. Время пошло. — Погнали, — Джейсон первым двинулся к выходу, бросив через плечо: — Удачи в подземельях хакеров, босс. — И тебе не заблудиться в строительных магазинах, Уокер, — отбила Кира ему в спину, уже не отрывая прищуренного взгляда от экрана своего загоревшегося планшета. Постепенно, давящая атмосфера брифинга начала рассеиваться, уступая место привычной оперативной суете. Участники совещания задвигались, переключаясь на свои непосредственные задачи и стряхивая с плеч тяжесть только что услышанного. Кире, к её собственному облегчению, никуда бежать было не нужно — её «поле боя» находилось здесь, среди баз данных и бесконечных списков. Она неторопливо сгребла свои распечатки, аккуратно выровняла края папки о столешницу и направилась к своему столу. Краем глаза она наблюдала за мужчинами. Дмитрий что-то сосредоточенно искал в ящиках, а Джейсон уже с шумным вздохом натягивал свою изношенную куртку, готовясь к выходу на серые улицы Чикаго. Застегнув молнию, оперативник чуть поправил воротник и с привычной, почти ленивой ухмылкой повернулся к аналитику. — Ну всё, Нолан, полевой агент покидает это царство бумажной пыли и умных лиц, — театрально бросил Джейсон. — Постарайся тут не умереть от скуки без моего обаяния. — Я приложу все свои выдающиеся аналитические способности, чтобы пережить эту утрату, Уокер, — парировала Кира, даже не подняв на него глаз и щёлкнув стилусом по экрану. — Главное, сам не заблудись в трёх соснах хозяйственного магазина. — Если буду хорошим мальчиком и найду нужный чек, привезу тебе сувенир, — не унимался Джейсон, весело подмигнув. — Хочешь банку чёрной матовой краски? Будешь красить свои таблицы для разнообразия. — Себе мозги лучше купи, если там на сдачу останется, — фыркнула она, наконец бросив на него снисходительный, но беззлобный взгляд. — Давай, чеши уже, пока след не остыл. — Злая ты, Кира. Никакой романтики в тебе нет, — Джейсон картинно прижал руку к груди и развернулся к выходу. — Увидимся к трём, если я не паду в неравном бою с продавцами-консультантами! Эта саркастичная, лёгкая перепалка была их привычным ритуалом — спасательным клапаном, который помогал сбрасывать напряжение после тяжёлых тем. Обычно в такие моменты Дмитрий не выдерживал: его стальной, раздражённый голос разрезал бы воздух очередным требованием прекратить этот детский сад и заняться делом. Кира уже мысленно приготовилась виновато умолкнуть и уткнуться в монитор. Но окрика не последовало. Джейсон скрылся за дверью, а в кабинете повисла странная, абсолютно отрешённая тишина. Кира нахмурилась. Она медленно перевела взгляд на начальника, ожидая увидеть его привычно холодное, сфокусированное на работе лицо. Однако то, что она увидела, заставило её пальцы буквально замереть над планшетом. Дмитрий стоял у своего стола, но мысленно находился за тысячи миль от этого кабинета и их расследования. Он смотрел в экран своего телефона, и на его губах блуждала улыбка. Это была не та кривая, сухая ухмылка, которую он изредка бросал коллегам. Нет. Это была настоящая, мягкая, почти беззащитная улыбка, которая стёрла с его лица всю усталость и жёсткость, преобразив лейтенанта до неузнаваемости. Внутри у Киры что-то резко и больно оборвалось. Эта улыбка, такая живая и искренняя, предназначалась не их привычным шуткам и не победе в деле. Она предназначалась кому-то по ту сторону экрана. Ревность, острая и холодная, мгновенно впилась ей под рёбра, стягивая дыхание. «Что он там смотрит?» — пронеслось в её голове, пока она безуспешно пыталась отвести взгляд. «Какое сообщение или чьё лицо могло заставить его забыть обо всём на свете и улыбаться так, словно этот проклятый мир вдруг стал светлее?» Дмитрий, казалось, даже не обратил внимания на то, что после ухода Джейсона в кабинете стало на одного человека меньше. Воздух вокруг всё ещё гудел от рабочего напряжения, но лейтенант уже ментально отключился от реальности участка. Его взгляд был намертво прикован к экрану телефона. Там, среди прочего служебного мусора, висело уведомление от бывшей супруги, прилетевшее в самый разгар совещания. Тогда он сознательно смахнул его в сторону — отвлекаться было нельзя. Но теперь дисплей светился сплошной лентой сообщений. Их было так много, и сыпались они с такой пулемётной скоростью, что Дмитрий почти физически чувствовал, как по ту сторону экрана плавится пластик от её ярости. Лэйн: Ллойд, какого чёрта? Ты где?! Почему ты меня не разбудил?! Я должна была быть на базе ещё три часа назад, но из-за одного конкретного самоуверенного гада я только открыла глаза! Он медленно провёл большим пальцем по стеклу, пролистывая этот поток. Губы сами собой изогнулись в кривой, сдержанной усмешке. Напор её злости был настолько осязаемым, что легко перекрыл бы любой шум за столом. Он спустился ниже, где градус её бешенства ожидаемо пробил потолок. Лэйн: Ты трубку возьмёшь или мне в розыск тебя подавать?! Лэйн:  Тебе реально пиздец, Дмитрий. Ты вообще берега попутал?!  Я звоню на базу, чтобы оправдаться перед генералом за своё опоздание, а мне в ответ заявляют, что у меня, оказывается, ВНЕПЛАНОВЫЕ ВЫХОДНЫЕ! Лэйн:  С какой радости ты звонишь своему отцу и выбиваешь для меня отгулы за моей спиной?! Я не твоя подчинённая, чтобы ты мне графики переписывал! Строки шли одна за другой, почти без интервалов. Лэйн явно колотила по клавиатуре на ходу, срываясь в каждое слово, не давая себе времени даже на знаки препинания. Лэйн:  Ллойд, я жду ответа. Прямо сейчас. Отвечай, пока я сама не примчалась в твою чёртову контору и не устроила там тебе такой разнос при всех, что тебя понизят до патрульного! Лэйн:  Ты меня знаешь.  Я я шутить не умею. Последнее сообщение мигнуло на дисплее всего пару минут назад. Экран всё ещё держал её резкие, обжигающие строки, словно они пульсировали. Дмитрий коротко, почти беззвучно хмыкнул. Уголки его губ снова дрогнули в откровенной, довольной улыбке, стёршей с лица всю ледяную маску. Эта дикая, первобытная ярость означала только одно: его бывшая жена проснулась, в ней полно огня, и она готова драться. А с её гневом он как-нибудь справится. Тишина в кабинете стала для Киры невыносимой. Видеть эту мягкую, совершенно не свойственную лейтенанту улыбку, адресованную экрану, было сродни физической пытке. Не выдержав, она резко отложила стилус и спросила напрямую, в упор: — Дмитрий, что делаешь? Он едва успел поднять на неё взгляд, готовый ответить, как экран в его руке резко вспыхнул, разорвав тишину кабинета громкой вибрацией входящего вызова. Непоколебимая женщина по ту сторону связи явно решила не дожидаться, пока он соизволит напечатать ответ, и перешла к прямым действиям. Кира ожидала, что Ллойд сбросит звонок или хотя бы по привычке выйдет в коридор, соблюдая свои железные профессиональные границы. Но он этого не сделал. Прямо на глазах у подчинённой он мгновенно смахнул зелёную кнопку, принимая вызов, и, уже прикладывая телефон к уху, стремительно направился к выходу. — Ты куда? — возмущённо вырвалось у Киры, прежде чем она успела себя остановить. — Лэйн звонит, — коротко отозвался он, совершенно не сбавляя шага, и дверь за ним глухо захлопнулась. Кира осталась одна. Воздух в кабинете словно стал в разы тяжелее, а её настроение, до этого державшееся на рабочем азарте, мгновенно рухнуло на все сто процентов. Она медленно опустилась обратно в кресло, глядя на закрытую дверь, и внутри неё начала разливаться едкая, ледяная горечь. Все эти два года после их развода Кира была уверена, что теперь у неё появилась свобода действий и реальный простор. Она старательно убеждала себя, что холодный, сдержанный Дмитрий давно перевернул эту страницу, оставив Лэйн в прошлом, и что теперь их связывают лишь формальности. Но сейчас, глядя на то, как он без малейших раздумий плюнул на субординацию, на её присутствие и на свои же незыблемые правила ради одного-единственного звонка, Кира окончательно и бесповоротно поняла правду. Никакой развод ничего не изменил. Этот бетонный, непробиваемый лейтенант всё так же безраздельно принадлежал своей бывшей жене. Его чувства к Лэйн никуда не исчезли, не стёрлись и не остыли — они всё так же горели в нём, заставляя бросать всё по первому же её зову. И от этого жестокого, кристально ясного осознания собственной иллюзии Кире стало по-настоящему тошно. Стоило тяжёлой двери кабинета захлопнуться за его спиной, наглухо отсекая гул голоса подчиненной, как Дмитрий поднёс телефон к уху. Он даже не успел бросить дежурное «алло» — из динамика уже неслась отборная, яростная тирада. — Ну?! — голос Лэйн влетел в ухо без малейшей паузы, резанув по барабанным перепонкам так, что пришлось чуть отвести трубку. В этом тоне не было ни попытки сдерживаться, ни намёка на светскую беседу. — Я жду объяснений, Ллойд. И, чёрт возьми, они должны быть более чем убедительными! — Объяснять особо нечего, — ровно ответил он.  Дмитрий прислонился плечом к прохладной стене коридора, упрямо уперев взгляд вниз, в стыки казённой плитки, где лампы резали пол жёсткими геометрическими квадратами. — «Нечего»?! — она почти задохнулась на этом слове. В динамике чётко послышался звук её быстрых, нервных шагов — она явно металась по комнате, не в силах усидеть на месте. — Ты хоть понимаешь, что устроил? Я приехала к тебе ночью только потому, что у тебя безопаснее! А не для того, чтобы ты нагло пользовался моим сном и решал всё за меня, будто я сама вообще ничего не стою! Он дал её крику выдохнуться, пережечь первый кислород ярости, а затем снова прижал телефон плотнее к уху. — А что конкретно тебя не устраивает, Лэйн? — спросил он с тем убийственным, ледяным спокойствием, которое всегда выводило её из себя. — Не строй из себя идиота и не беси меня ещё сильнее! — её дыхание в трубке стало прерывистым, выдавая колоссальное нервное напряжение. — Я услышу ответ? — Лэйн, послушай меня. То, что ты вчера просто вырубилась и проспала всё на свете — это не мои заботы, — его голос оставался ровным, как бетонная плита. — Я позвонил отцу и сделал так, чтобы у тебя не возникло проблем с графиком на базе. Я тебя подстраховал. — Подстраховал?! — её голос хлестнул так звонко, что казалось, от этих слов останется шрам на щеке. — А разбудить меня по-человечески, как взрослого, самостоятельного человека, у тебя мысли не хватило?! — Какой в этом был смысл? Вчера ты держалась на ногах исключительно на остатках адреналина, не более. И не смей притворяться дурой, отрицая очевидные вещи, — спокойно, но с нажимом парировал лейтенант. — Я сама способна определять, где мой предел! — рявкнула она, и в телефоне раздался глухой стук, словно она со злости ударила ладонью по столу. — Твой предел наступил в тот момент, когда ты отключилась, едва коснувшись подушки, — его голос стал на полтона ниже, безжалостно придавливая её аргументы. — Это не даёт тебе права распоряжаться моей жизнью за моей спиной! — выплюнула Лэйн, задыхаясь от возмущения. — Это даёт мне право не позволить тебе угробить себя окончательно, — отрезал Дмитрий, и в его тоне лязгнул металл. — Господи, да зачем?! Зачем ты вечно лезешь туда, куда тебя не просят?! — Затем, что ты вчера пережила сильнейший стресс, — жёстко осадил он. — Ты что, захотела снова вернуться в больничную палату к Харрису? Ты мне только скажи, я мигом организую тебе встречу. — Только попробуй приплести сюда Харриса! Это дешёвый шантаж, Ллойд! — её ярость завибрировала на самой грани срыва. — Это суровая реальность, миссис Ллойд. Выбирай: отсыпаться дома или лежать под капельницей, — безапелляционно припечатал он. — Ты издеваешься надо мной?! — её голос сорвался вверх, и в этой резкости отчётливо прозвучала злая, натянутая до предела струна. — Чуть-чуть, — усмехнулся он коротко, одними губами, намеренно подливая масла в огонь.  Искрящаяся, злая Лэйн нравилась ему куда больше, чем сломленная и потухшая. — Боже, какой же ты мудак! Ты хоть на секунду включал мозг, чтобы подумать, как вся эта ситуация выглядит со стороны?! — слова срывались с её губ поспешно, агрессивно, как пули из обоймы. — Я и так значительное время отсутствовала из-за этой грёбаной больничной койки! А теперь я снова не появляюсь на рабочем месте, потому что мой бывший муженёк позвонил своему отцу, который по совместительству — мой начальник! Люди на базе уже, наверное, строят догадки, что у меня окончательно кукушка поехала! — Пусть думают, что хотят, — его голос остался монолитным, абсолютно непробиваемым. — После официального отгула, выписанного высшим начальством, никто тебе слова кривого не скажет и косо не посмотрит. — Зато я посмотрю! — жёстко отрезала она, и в её словах зазвенела уязвлённая гордость. — И на них, и на тебя! Я не инвалид, Ллойд, чтобы ты выбивал мне справки по блату! — Сбавь обороты, Лэйн, пока я не приехал и сам не спустил тебя с небес на землю, — предупреждающе рыкнул Дмитрий. — Это ты уже все берега спутал! Так что не переводи стрелки, лейтенант, — прошипела она с такой яростью, что казалось, телефон сейчас расплавится. — Иначе я от тебя живого места не оставлю! — Послушай, ты имеешь полное право злиться и выливать на меня всё дерьмо, которое только скопилось, — его голос прозвучал обманчиво ровно, но пальцы с такой силой стиснули телефон, что пластик едва не хрустнул. — Но я намного проще перенесу твою истерику сейчас, чем, не дай бог, буду собирать тебя по кускам после нервного срыва потом. — Господи, до тебя правда не доходят мои слова?! — яростно выдохнула Лэйн, и в динамике было слышно, как она мерит шагами комнату, чеканя каждый факт. — Ты понимаешь, что ты меня обесценил как специалиста?! Я два года зубами выгрызала свою репутацию на этой грёбаной базе! Доказывала твоему отцу и всем остальным, что я самостоятельная единица, а не просто бывшая невестка генерала! А ты одним звонком превращаешь меня в «особо охраняемую истеричку» и даже словом не удосуживаешься меня предупредить! — Истеричку? — Дмитрий нахмурился, его тон мгновенно потяжелел, обрывая её. Воздух в пустом коридоре показался слишком спёртым. — На тебя открыл охоту серийный маньяк, Лэйн. Это не офисная сплетня у кулера, а реальная угроза твоей жизни. Твоя гордость сейчас абсолютно неуместна. — Я не хрустальная ваза, Дмитрий! Я способна сама оценить свои риски! — Риски? Твой главный риск сейчас — это твоё упрямство, которое наглухо отбивает инстинкт самосохранения, что очень удивительно, ведь вчера до тебя дошло иное мнение. — Серьезно?! И это говоришь мне ты? — выкрикнула она так, что звук резанул по ушам. — Но ты, вероятно, забыл, что только мне решать, когда я могу выполнять свои обязанности! Ты перешагнул через меня, даже не спросив! — Ты правда считаешь, что мне стоило отпустить тебя в лабораторию? — ледяным тоном осадил он, и в этом холоде сквозила сдержанная ярость. — Рискуя тем, что ты от истощения грохнешься в обморок прямо за своим микроскопом? Я, по-твоему, настолько конченый идиот, чтобы этого допустить? — Я не инвалид, Дмитрий! Я могу сама оценивать свои силы! — в её голосе звенела натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Тогда будь добра учесть один факт: твои силы закончились ровно тогда, когда ты вырубилась на моём диване, едва до него дойдя, — безжалостно припечатал он. — Я просто напоминаю, раз уж ты решила об этом забыть. — А кто тебе дал право выстраивать мой график?! — не унималась она, её гнев вибрировал на самой грани. — Ты лезешь в мою жизнь так, будто мы всё ещё женаты! Будто я обязана подчиняться твоим приказам! — Это не приказ бывшего мужа, Лэйн. Это элементарная безопасность свидетеля. — Не ври хотя бы себе! — её слова били безжалостно, точно в цель. — Тебе просто физически невыносимо, когда что-то идёт не по твоему желанию! Тебе жизненно необходимо всё контролировать: где я нахожусь, когда я сплю и когда работаю! — Мне нужно, чтобы ты осталась жива и в своём уме! Всё остальное меня сейчас вообще не волнует! — рявкнул он, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Да плевать мне на твои оправдания! Ты просто выставил меня слабой на глазах у руководства, и я этого так не... — Уйми свой пыл! — стальным басом перебил её Дмитрий. — Повторяю: твоя база без тебя за пару дней на кирпичи не развалится и работа не встанет. А что до слухов — пусть шепчутся, тебе должно быть плевать. Поговорят и забудут, но ты останешься целой. — Да ты просто... — начала она, задыхаясь от возмущения, готовая выдать новую порцию обвинений, но он не дал ей закончить. — И если ты окажешься на столе у патологоанатома, твоя драгоценная репутация тебе уже не пригодится, прими это как факт и закончим на этом.  — У меня такое ощущение, что ты вообще глухой! — её ярость вибрировала, прорываясь сквозь телефон. — Я тебе твержу за работу, и что ты своими действиями просто гробишь всё, что я пыталась выстроить сама! А ты свой бред несёшь! — Чем я всё гроблю? Одним звонком? Не смеши меня, пожалуйста, — голос его упал, став низким, почти глухим, окончательно теряя всякий сарказм. — Мы прожили вместе достаточно долго, чтобы я выучил наизусть, как именно ты себя гробишь. Я знаю, как ты работаешь до полного изнеможения, игнорируя пределы своего тела. Потому я и сделал так, как счёл правильным. — Для кого правильным? Для себя? — её слова сорвались резко, как удар хлыста, но между ними послышался сдержанный, прерывистый выдох. — Чтобы твоя собственная совесть была чиста, когда ты играешь в спасателя? — Для тебя, Лэйн, — он надавил плечом на стену чуть сильнее, будто искал в этой холодной бетонной опоре твёрдость для самого себя. — Я не намерен стоять в стороне и смотреть, как ты нерационально поступаешь в этой ситуации.  — Но ведь можно было хотя бы предупредить! И исход был бы другим! — её голос сорвался, выдавая ту глухую, обжигающую досаду, от которой хотелось с силой разбить телефон о стену. — Предупреждать было некогда, — он тяжело провёл ладонью по затылку, упрямо глядя в тёмный пол коридора. — Решение нужно было принимать здесь и сейчас. Утром ты бы устроила скандал и всё равно попёрлась бы на базу. — Дело вообще не в базе, Ллойд! Неужели до тебя не доходит?! — выдохнула она так, словно ей физически не хватало воздуха. Её голос дрожал от напряжения, готовый вот-вот сорваться. — А в чём тогда? В том, что я лишил тебя удовольствия спорить со мной битых пятнадцать минут, рискуя собственным здоровьем? — его тон оставался железобетонным, абсолютно непробиваемым. — В том, что я, дура, поверила, будто мы наконец-то начали разговаривать как взрослые люди! — её голос надломился, обнажая глубокую, пульсирующую обиду. —Я думала, что вчера смогла до тебя достучаться. Что ты меня услышал. — Я тебя услышал, Лэйн. И именно поэтому ты сейчас жива и вне досягаемости этого ублюдка, — ровно и безжалостно ответил он, словно забивая гвоздь. — Нет, Дим, ты просто конченый, непробиваемый эгоист, которому проще душить всех в своём окружении контролем, чем хоть раз прислушаться! — слова срывались с её губ ядовитым потоком. — А я для тебя не человек, я просто вещь! Очередная фигурка, которую можно дёргать за ниточки, когда вздумается, или прятать в сейф, пока ты играешь в героя! — Я никогда не относился к тебе как к вещи, — его голос упал на тон ниже, стал глуше, опаснее. Дмитрий прижал телефон плотнее к уху, словно пытался одной только силой голоса стереть разделяющие их мили. — Но когда на кону стоит твоя жизнь и твоё здоровье, у меня остаётся только один выбор. — И этот выбор всегда твой... — горько, с ледяной иронией процедила она. — Прекрати нести этот бред и заканчивай свою пустую браваду! — осадил он её так резко, что воздух, казалось, заледенел. — Я тысячу раз говорил: я на твоей стороне. Всё, что я сейчас делаю — я делаю только для тебя и ради тебя, а не наоборот! Сколько раз мне ещё нужно это повторить, чтобы до тебя наконец дошло? — Вот когда ты прекратишь ломать меня об колено, прикрываясь заботой, тогда я, может быть, и пойму! — отчеканила она, и в голосе её звякнула надломленная, болезненная струна. — Я не привыкла ломаться таким способом, Дмитрий! — Значит, теперь придётся отвыкать от старых привычек и привыкать к другому, — припечатал он бетонным, не терпящим возражений тоном, от которого мороз шёл по коже. — Я скажу тебе это один раз, предельно понятным языком: пока ты находишься под моей крышей и под моей ответственностью, исход будет только таким. Особенно, если я вижу, что ты творишь откровенную хрень. — Да пошёл ты!.. — выпалила она, резко разворачиваясь. В динамике раздался глухой, сильный стук — в слепой ярости она не рассчитала движение и с размаху ударилась о край мебели. Следом вырвалось короткое, сдавленное мычание от острой боли. — Лэйн? Что там произошло? — голос Дмитрия мгновенно изменился. Ледяная броня слетела за долю секунды, уступив место острой, почти хищной тревоге. Он напрягся, готовый сорваться с места. — Не твоего ума дело! — огрызнулась она, тяжело дыша и зло растирая ушибленное место. — Значит так, — не дождавшись ответа, его голос внезапно стал пугающе тихим, холодным и безапелляционным, как щелчок взведённого курка. — Я приеду домой, и мы с тобой поговорим. По поводу всей этой ситуации. Если ты сама себе мозги вправить не в состоянии — это сделаю я. Я объясню тебе популярно, почему не пустил тебя на грёбаную работу, как твой обморок мог закончиться, и уж тем более — напомню про слежку нашего больного «сердцееда». Он сделал ледяную паузу, словно пригвождая её каждым словом к месту. — И учти. Если и вечером ты продолжишь показывать мне свой характер — пеняй на себя. — Ты сводишь меня с ума... — слова сорвались с её губ почти шёпотом, лишённые красок, как отчаянный, абсолютно бессильный выдох человека, упершегося в глухую стену. — К этому тоже придётся привыкнуть, милая, — его реплика прозвучала суше, чем он хотел, но тон остался железобетонным. — Иди к чёрту, Ллойд. На собаке своей будешь команды отрабатывать, — бросила она ледяным голосом, оставляя в трубке лишь короткое, рваное дыхание. Не дав ему вставить ни слова, Лэйн резким, злым движением сбросила вызов. Короткие гудки ударили Дмитрию в ухо, ставя в этом искрящемся от напряжения разговоре жестокую, но вполне закономерную точку. Он медленно опустил телефон, тяжело глядя в пустоту коридора.

***

Лэйн — Der Mistkerl!— вырвалось из её стиснутого горла с такой первобытной яростью, что звук едва походил на её собственный голос. Лэйн почти никогда не позволяла себе ругаться на немецком. Этот внутренний барьер срывало лишь в те моменты, когда обыденная злость раскалялась добела, плавилась и трансформировалась в нечто куда большее — в слепую, сметающую всё на своём пути ярость. В такие секунды она абсолютно забывала обо всех выверенных приличиях, и хлёсткие, гортанные ругательства срывались с её губ обжигающим потоком, словно пена у пасти загнанного зверя. Этот чужой для её повседневности язык вырывался из подкорки, сигнализируя о том, что тормоза окончательно отказали. Сейчас ситуация достигла именно такой, критической и невыносимой точки кипения. Однако в этот момент именно жгучий гнев — её личный «немезис», как любила называть это состояние тётя Сабина, — был единственным спасательным кругом, который оставлял её на плаву. Злые, выплюнутые в пустоту слова служили ей надежной бронёй, намертво перекрывая путь в то надломленное состояние, где прятались подступающие слёзы. Она панически боялась этой надвигающейся слабости, прекрасно зная: стоит дать эмоциям слабину, и её выдержка разлетится на осколки, которые уже не собрать. Без этой спасительной, первобытной агрессии она бы просто рухнула на пол, окончательно раздавленная бетонной тяжестью его удушающего контроля. Параллельно Лэйн мерила комнату быстрыми шагами, со стороны напоминая загнанную в тесную клетку тигрицу. Она сжимала кулаки с такой судорожной силой, что ногти оставляли на коже ладоней болезненные белые полумесяцы. Каждый её разворот у стены был резким, почти агрессивным, словно она пыталась физически вырваться за пределы того невидимого барьера, который Дмитрий снова возвёл вокруг её жизни. Слепая ярость гнала её из угла в угол, перекрывая кислород и не давая ни на секунду остановиться, чтобы просто нормально вдохнуть. Она намеренно доводила себя до этого изматывающего предела, упрямо распаляя внутренний огонь, лишь бы дотла выжечь из головы эхо его ледяного, непререкаемого тона. Ей казалось, что если она позволит себе успокоиться хотя бы на миг, то удушающее осознание собственной беспомощности немедленно возьмёт над ней верх.  А затем резкая, пульсирующая боль от ушиба, полученного по нелепой случайности в самый пик их ссоры, прострелила ногу отрезвляющим потоком. Хрупкий адреналиновый купол мгновенно дал трещину, и травмированные нервные наконец-то безжалостно забили тревогу, возвращая её в реальность. Этот внезапный болевой импульс сработал как предохранитель, разом обрывая ту бесконечную петлю гнева, по которой она так отчаянно носилась. Лэйн резко остановилась посреди комнаты, сдавленно всхлипнув сквозь плотно сжатые от прострелившего спазма зубы. — Scheiße! Alles geht mir echt auf den Sack!— злобно прошипела она, отчаянно растирая саднящий палец, словно пытаясь вместе с этой физической болью навсегда стереть и остатки их проклятого разговора. И в ту же секунду адреналиновый купол, державший её на ногах всё это время, лопнул. Как перерезанная струна, с оглушительным внутренним звоном. Ярость, спасавшая её от истерики, внезапно схлынула, оставив после себя лишь гулкую, выжженную пустоту. А в эту образовавшуюся брешь мгновенно хлынуло иное чувство — тяжёлое, липкое и до боли удушающее. Отчаяние. Лэйн расплакалась так, как давно себе не позволяла: горько, навзрыд, с той первобытной, почти детской обидой человека, который кричит в глухую стену и слышит лишь собственное эхо. Её ранило до физической боли то, насколько он был слеп к её словам. Ведь она била по его уязвимым местам, указывала на его диктаторские замашки и удушающую опеку вовсе не из желания сделать больно или отомстить. В её упрёках не было ни капли женской желчи — это была лишь отчаянная, обнажённая правда. Попытка открыть ему глаза на то, как его забота мутирует в бетонный бункер, в котором задыхаются те, кого он так рьяно пытается спасти. Ей было до отчаяния горько от того, что её искренний порыв достучаться до живого человека он воспринял как банальный бунт, который нужно просто перетерпеть и подавить. Вместо равного партнёра он упрямо продолжал видеть в ней лишь неразумный объект спасения, чью волю необходимо сломать ради её же безопасности. И эта глухая, железобетонная уверенность в собственной правоте перечёркивала всё, доказывая, что для Дмитрия её голос всегда будет значить меньше, чем его одержимость контролем.  Сквозь слёзы мелькнула кривая, горькая мысль: она ни на секунду не завидует ни одной женщине, которая рискнёт связать с ним свою жизнь в будущем. Выдержать этот характер, где любовь измеряется тотальным контролем, а безопасность оборачивается пленом — задача, несовместимая с нормальной жизнью. С таким человеком невозможно было просто быть, под его тяжестью можно было только ломаться. Истерика не шла на спад — напротив, она закручивалась всё туже, перерастая в удушающую панику, от которой нестерпимо хотелось вырваться из собственной кожи. Пытаясь хоть как-то встряхнуть себя и вырваться из этого липкого оцепенения, Лэйн неосознанно впилась ногтями в собственную шею и предплечья. Короткие, нервные движения мгновенно перешли в жестокое, судорожное расчёсывание: её истощённая психика отчаянно требовала перевести невыносимую душевную агонию в резкую, отрезвляющую физическую боль, чтобы вернуть контроль над реальностью. Она остановилась лишь в тот момент, когда под пальцами вспыхнул горячий ожог, а опущенный сквозь пелену слёз взгляд выхватил на покрасневшей руке свежую, саднящую царапину, наливающуюся тонкой линией крови. Этот багровый, саднящий след словно окончательно сломал её: Лэйн жалко скукожилась на холодном полу, подтянув колени к груди, и продолжила плакать, обхватив свои изодранные руки так, словно только они удерживали её от полного распада. Странная априори штука: подавляющему большинству людей абсолютно не идёт плакать — слёзы искажают черты, делают лицо опухшим и жалким. Однако Лэйн всегда оставалась тем самым пугающим, удивительным исключением из правил. В моменты надлома её холодная, отстранённая красота почему-то становилась лишь острее и пронзительнее. Привычная ледяная дымка равнодушия смывалась без остатка, и глаза делались кристально чистыми, словно сквозь них внезапно обнажалась её настоящая, израненная душа. Этот обычно колючий взгляд парадоксальным образом менялся, становясь обезоруживающе доверчивым и глубоким. Бледные щёки и кончик носа заливал мягкий, лихорадочный румянец, а влажные, искусанные в кровь губы выглядели так, что от них было невозможно оторвать глаз. Ей говорили об этом не раз. В такие минуты она становилась похожей на трагичную, сломанную фарфоровую куклу, которую отчаянно хотелось спрятать от всего мира и защитить.  Именно эта внезапная, эстетичная уязвимость становилась её главным проклятием, предательски стирая ту неприступную броню, которую она выстраивала годами. Мужчины, и в первую очередь Дмитрий с его въевшимся комплексом спасателя, инстинктивно считывали в этом надломе немой призыв о помощи, желая немедленно заслонить её собой. Сама же Лэйн люто ненавидела эту свою черту, прекрасно понимая: пока её внешняя хрупкость вызывает у других лишь жгучее желание оберегать, внутри неё всё сгорает дотла от настоящего, удушающего отчаяния. Пару лет назад, ещё до их брака, сам Ллойд, глядя на неё потемневшими от странного, почти хищного голода глазами, хрипло произнёс: «Видимо, Лана Дель Рей написала свою "Pretty when you cry" специально для тебя». В тот момент она искренне и долго смеялась над этой фразой, совершенно не осознавая, что её собственные слёзы служат ей мощнейшим психологическим оружием.  В той прошлой, казавшейся счастливой жизни эта особенность воспринималась ею лишь как забавная деталь, лишний раз подчёркивающая её безраздельную власть над его сердцем. Тогда ей льстило, что даже в моменты надлома он смотрел на неё не с жалостью, а с завороженным, почти одержимым восхищением. С одной стороны, она втайне обожала эту свою эстетичную уязвимость, но с другой — люто, до побеления костяшек её ненавидела. Ведь эта пугающая привлекательность означала лишь одно: её тщательно выстроенная, железобетонная броня дала трещину, и она снова потеряла контроль над собственными эмоциями. Для Лэйн, с детства привыкшей держать свои чувства в стальных тисках, любая пролитая слеза была равносильна выброшенному белому флагу.  И именно сейчас, сидя в оглушающей тишине и зло стирая с щёк горячие капли, она всей душой презирала себя за эту невыносимую, слишком красивую слабость. Но пугающая ирония заключалась в том, что, находясь в абсолютно разбитом состоянии из-за больного ублюдка, отнявшего её безопасность, она думала вовсе не о маньяке. Как бы яростно она сейчас ни ненавидела Ллойда, какими бы последними словами ни обзывала его в своих мыслях, она всё равно ни на секунду не могла выбросить его из головы. Весь её гнев, всё её истерзанное сознание были до краёв заполнены только им одним, а его фразы продолжали безжалостно резать её мысли в тишине, как фантомные боли. Лэйн резко стёрла слёзы тыльной стороной ладони и мотнула головой, словно пытаясь стряхнуть с себя липкие остатки истерики, — хотя, конечно, едва ли это помогло. «Душ… мне просто надо в душ», — устало пронеслось в её выжженном сознании единственной спасительной мыслью.  По пути в ванную комнату её непослушные ноги казались абсолютно ватными, а в голове звенела оглушающая пустота, на дне которой всё ещё продолжал болезненно пульсировать остаток ярости, обжигающий, как угли после костра. Каждый шаг давался с таким невероятным трудом, будто её тело всё ещё было придавлено бетонной тяжестью его тотального контроля.  Добравшись до прохладной плитки, она медленно, словно в трансе, стянула с себя одежду, безразлично бросив её на пол в одну бесформенную кучу. Эти сброшенные вещи теперь казались ей грязной, удушающей оболочкой, которая намертво впитала в себя всю горечь и яд их разговора. На привычное, аккуратное складывание сейчас не оставалось ни физических сил, ни малейшего желания. Единственным её стремлением было встать под обжигающие струи и позволить воде смыть с кожи не только нервную дрожь, но и фантомное эхо его диктаторского голоса. Оставшись обнажённой, она взглянула в зеркало. Раньше оно ей всегда нравилось: большое, с мягкой тёплой подсветкой, позволяющее рассмотреть себя в мельчайших деталях. Лэйн всмотрелась в своё отражение. Всё было предсказуемо: кончик носа снова предательски порозовел после слёз, а глаза приобрели тот самый пугающе невинный, стеклянный вид. Но сейчас её заставило замереть перед амальгамой вовсе не это. Впалые щёки, глубокие тени под глазами, искусанные в кровь губы — её странная худоба и хрупкость больше не казались эстетичными, они выглядели пугающе болезненными. И этот шрам внизу живота. Лэйн тут же инстинктивно накрыла его ладонью, словно отчаянно пытаясь спрятать не от чужого взгляда, а от самой себя. Вроде бы совершенно незначительная бледная точка, но каждый раз, когда она задерживала на ней слишком долгое внимание, к горлу подкатывала удушающая тошнота. Эта крошечная отметина была не просто рубцом от медицинского вмешательства — она служила безмолвным, вечно саднящим памятником её самому страшному и необратимому решению. Воспоминания о днях, предшествовавших этому судьбоносному шагу, до сих пор резали её сознание так же невыносимо, как зажатые в голой ладони осколки зеркала. Она заставила себя сделать медленный вдох, отсчитывая секунды. Вдох, задержка, выдох — точно так, как годами вдалбливала ей миссис Грей, её психотерапевт. В уютном кабинете эти дыхательные практики казались надежным спасением, но здесь, на холодной плитке, они работали как дешёвый пластырь, налепленный на рваную рану. — Стоп, — хрипло, но с безжалостной чёткостью скомандовала она самой себе, глядя в собственные воспалённые глаза. — Это прошлое. Я уже ничего не изменю. Имеем то, что имеем. Но оглушающая, стерильная тишина ванной комнаты не отступала. Напротив, она сгущалась, оставляя Лэйн один на один с фантомным эхом голоса Дмитрия и жгучей пульсацией шрама. Ей жизненно, физически необходим был любой внешний звук, чтобы выстроить хоть какую-то стену между собой и собственным разрушающимся сознанием. Она опустилась на колени и нервно порылась в бесформенной куче сброшенной одежды. Пальцы нащупали гладкий, ледяной корпус телефона, который чудом застрял в кармане и не разбился о кафель. Не обращая внимания на экран, она вслепую ткнула в первый попавшийся плейлист и выкрутила громкость. Ей не нужны были мелодия или смысл песен — ей требовался грубый, синтетический барьер, способный заглушить ту первобытную панику, что прямо сейчас роилась внутри неё, грозя разорвать грудную клетку. Обжигающе горячая вода ударила по плечам, и этот резкий, почти болезненный контраст словно заставил её оглушённую душу с силой вернуться обратно в тело. В выжженном сознании тут же, без спроса, всплыло воспоминание о том, что сам Дмитрий всегда предпочитал ледяной душ, и их совместные походы в ванную неизменно превращались в шуточную войну за контроль над смесителем. Он с абсолютно серьёзным лицом цитировал ей выдержки из медицинских исследований о пользе прохладной воды, а Лэйн только звонко смеялась, требуя признать, что ему просто жалко для неё кипятка.  В ответ Ллойд лишь снисходительно хмыкал, непреклонно настаивая на своей правоте, и добивал её своим фирменным: «Со старшими не спорят, Лэйн». Она театрально закатывала глаза, показывала ему язык и мастерски изображала смертельную обиду, отворачиваясь к стене. Тогда его железобетонная выдержка давала трещину, он начинал низко, бархатисто смеяться и тут же притягивал её к себе, покрывая мокрые плечи и шею горячими поцелуями, от которых Лэйн мгновенно таяла, забывая обо всех спорах. Под этими жадными, но такими бережными касаниями температура струй уже не имела никакого значения, потому что её главным источником тепла становился он сам.  В те беззаботные минуты ей искренне казалось, что его объятия — это самый надёжный бункер в мире, куда никогда не просочится ни одна беда. Теперь же эти яркие, пульсирующие фрагменты прошлого вспыхивали в голове, как жестокие фантомные боли в давно ампутированной конечности. Было пугающе удивительно, что её измученное сознание до сих пор хранит эти мелочи с такой кристальной чёткостью — несмотря на то, сколько времени уже прошло и какое колоссальное количество боли они успели друг другу причинить. Но уже в следующую секунду Лэйн с ужасом осознала, что спасительное тепло обернулось против неё. Вместо того чтобы смыть напряжение, горячие струи начали безжалостно заталкивать её ещё глубже в пучину воспоминаний, заставляя заново проживать не только обрывки его фраз, но и целые дни из их растоптанного прошлого. Эта невыносимая контрастность между счастливым «тогда» и истерзанным «сейчас» сработала как детонатор, моментально подкачивая к горлу новую, удушающую волну паники. Психика, не в силах переварить эту ментальную агонию, инстинктивно потребовала физической боли, и пальцы Лэйн снова сами потянулись к шее, судорожно расчёсывая покрасневшую от кипятка кожу. Тугой, болезненный ком слёз встал поперёк горла, грозя разорвать грудную клетку истеричным взрывом, но спасительный плач так и не полился, застряв внутри сухим, удушливым спазмом. Поймав краем глаза своё искажённое отражение в металле смесителя и с ужасом сообразив, что она снова творит с собой, Лэйн ударила по рычагу, до упора выкрутив его на ледяную воду. Она громко, надрывно вскрикнула от внезапного температурного шока — и парадоксальным образом ей действительно стало немного легче. Холод обжёг тело не хуже кипятка, но сделал это совершенно по-другому: отрезвляюще, грубо, без всякой нежности. Этот безжалостный ледяной поток сработал как пощёчина, мгновенно перезагружая её перегретую нервную систему и выбивая из головы липкие фантомы прошлого. Лэйн постояла так с минуту, мелко дрожа и чувствуя, как рваное дыхание постепенно выравнивается, а невыплаканные слёзы смешиваются с каплями и безвозвратно утекают в слив. Она бессильно прижалась горячим лбом к холодному кафелю стены и на секунду закрыла глаза. Твёрдая, непоколебимая поверхность плитки дарила ту самую осязаемую стабильность, которой ей сейчас так отчаянно не хватало во вспыхнувшем сознании. А затем, резко распахнув веки, Лэйн набрала полную грудь воздуха и вновь начала считать в обратном порядке, пока ледяная вода продолжала безжалостно хлестать её по плечам и спине, словно кнут. Сорок семь, сорок шесть, сорок пять — каждое монотонное число возвращало её в реальность, отмеряя секунды мучительной, но такой необходимой ясности. Наконец выключив воду, Лэйн наглухо завернулась в первое попавшееся полотенце и отправилась на поиски хоть какой-нибудь одежды. Память услужливо подкинула факт: в огромном шкафу хозяйственной комнаты, на левой полке, всегда лежал стратегический запас вещей для Анны — сестры её бывшего благоверного. И хотя чужие вещи были ей великоваты, сейчас Лэйн не стала бы воротить нос, даже предложи ей кто-нибудь мешок из-под картошки. Порывшись в этих текстильных залежах, она выудила на свет божий базовую белую футболку, безликие лосины и откровенно унылый серый кардиган. Этот гардероб буквально кричал о том, что его владелица панически боится ярких красок и мечтает навсегда слиться с обоями.  Казалось, стоит только натянуть на себя этот депрессивный ансамбль, как тебе тут же захочется сесть вязать носки и жаловаться на цены в супермаркете. Впрочем, учитывая её собственное разбитое состояние после недавней истерики, образ «моль в обмороке» подходил сейчас как нельзя лучше. — Как одевалась по-мышьи, так и продолжает, — саркастично пробормотала Лэйн, разглядывая свою добычу. Но выбирать не приходилось — дефилировать перед Ллойдом в одном полотенце в её планы точно не входило, так что сойдёт и так. Натянув чужие вещи и попытавшись хоть сколько-нибудь собрать себя по кускам, Лэйн на ватных ногах направилась в гостиную. Здравый смысл подсказывал, что по-хорошему ей следовало бы позавтракать, чтобы окончательно не рухнуть от истощения, но аппетита у неё не было от слова совсем. В горле намертво застрял противный, царапающий сухой комок, а от одной лишь мысли о любой еде желудок скручивало болезненным спазмом, подкатывающим к самому горлу удушающей тошнотой. Она обвела тяжёлым взглядом гостиную — когда-то до мелочей знакомую, а теперь пугающе чужую и сильно переменившуюся, словно само пространство отторгало её присутствие.  Заметив пульт, лежавший прямо под телевизором, Лэйн тяжело выдохнула, словно решаясь на физическое усилие. Взяв его в холодные пальцы, она, недолго думая, открыла приложение и зашла в аккаунт Дмитрия на Netflix. Ей было абсолютно плевать на сюжет или жанр — она включила первый попавшийся фильм просто для того, чтобы разорвать эту мёртвую тишину квартиры. Лэйн застыла на диване, уставившись в экран пустым, стеклянным взглядом: она смотрела, смотрела и смотрела, позволяя мелькающим кадрам искусственно вымывать из головы остатки её собственных, отравляющих мыслей. Это спасительное состояние глухого оцепенения оборвалось лишь тогда, когда внезапный, острый укол внутренней тревоги побудил её немедленно начать искать свой телефон. Оторвавшись от экрана, она попыталась нащупать аппарат рядом с собой, но его там не оказалось. Ощущение того, что она полностью оторвана от мира, мгновенно подстегнуло подступающую панику. Каково же было её удивление и нарастающее раздражение, когда телефона не оказалось ни на диване, ни на кофейном столике, ни под смятым пледом — его не было вообще нигде. Она довольно долго и нервно металась по всей квартире, отчаянно силясь вспомнить, куда могла его деть в том затуманенном, истеричном состоянии. В итоге пропажа отыскалась там, куда Лэйн догадалась вернуться в самую последнюю очередь: телефон завалился за раковину в ванной, и она просто физически не могла заметить его ранее в холодном полумраке. — Lane, du bist dumm wie Brot, — хрипло проворчала она себе под нос, смахивая с экрана невидимые пылинки и открывая мессенджер. Как она и предполагала, телефон был буквально погребён под лавиной уведомлений. Вся эта цифровая истерика исходила от одного-единственного человека. Подруга, чья энергия могла бы спокойно питать небольшую электростанцию, засыпала её сообщениями с такой пулемётной скоростью, что Лэйн начала последовательно закипать. Для её вечно отстранённой, застёгнутой на все пуговицы натуры этот хаос всегда казался утомительным, но проигнорировать его было невозможно. Одри:  Доброе утро, спящая красавица!  Господи, у меня СТОЛЬКО новостей с ночи, ты просто рухнешь, когда узнаешь, кто мне звонил!  Следом шёл десяток стикеров с круглыми глазами, пара ссылок на какие-то посты, а затем, очевидно осознав, что её гениальный монолог остаётся без зрителя, Одри перешла к тяжёлой артиллерии: Одри:  Эй, господи, ты что, реально ещё спишь?!  Лэйн, давай же, подъём!  Я не вытерплю эту интригу, меня  разорвёт на части!  А до вечера так тем более!  Если ты не ответишь через минуту, я приеду и выбью дверь! Пробежавшись тяжёлым взглядом по этому фонтану эмоций, Лэйн лишь устало вздохнула. Из всего этого спама было ясно одно: лучше ответить прямо сейчас, иначе Одри действительно сойдёт с ума сама и сведёт с ума её. Перехватив телефон поудобнее, Лэйн быстро набрала ответ, вложив в него всю свою фирменную ледяную иронию: Лэйн:  Господи, Одри, к чему спам в такую рань? Значок «печатает…» появился мгновенно, словно подруга сидела с пальцами, занесёнными над экраном. Одри: Из всех моих смс тебе хватило смелости сказать мне лишь это?!  Тебе вообще не интересно услышать мою речь? Лэйн: Нет, что ты, боюсь даже представить масштаб трагедии.  Но, зная твой бесконечный послужной список из философов, неудачников и «тех самых», перечислять подозреваемых придётся до завтрашнего утра.  Так какой именно призрак из прошлого объявился? Она отправила сообщение и стала наблюдать за экраном. Сначала появился значок «печатает…», который нервно подпрыгивал секунд десять, выдавая бурный мыслительный процесс на том конце. А затем он внезапно исчез, уступив место иконке микрофона. Одри начала записывать голосовое. Зная подругу, это означало только одно: впереди Лэйн ждал полноценный, экспрессивный аудио-подкаст минут на пять. От понимания, что в запасе у неё есть уйма времени, Лэйн резко опустилась на диван — да так неконтролируемо, что декоративная подушка подпрыгнула, как ошпаренная, и нелепо свалилась на пол. Вдобавок ко всему она довольно ощутимо ударилась копчиком. Этот чёртов диван оказался куда жёстче и неудобнее, чем она помнила, словно даже мебель в квартире Дмитрия отказывалась принимать её с комфортом. Поморщившись от тупой боли, она подтянула к себе ноги и безразлично принялась листать новостную ленту, убивая время. Яркие картинки чужой, беззаботной жизни проносились перед глазами, не задерживаясь в её выжженном сознании ни на долю секунды. Лишь спустя несколько минут, когда телефон снова коротко завибрировал, она нехотя переключилась обратно в чат. Там её уже покорно дожидалось длинное голосовое сообщение от подруги, готовое ворваться в эту давящую тишину. Лэйн едва коснулась кнопки «play», как давящую тишину гостиной тут же разорвал экспрессивный, срывающийся на панику шёпот подруги. Одри вещала с таким надрывом, словно вела прямой репортаж из эпицентра боевых действий: как выяснилось, около двух часов ночи её разбудил настойчивый звонок от Давида. Того самого непробиваемого, до тошноты самоуверенного юриста, с которым около года назад у неё закрутилась интрижка без малейших обязательств, плавно перетёкшая в изматывающую игру в кошки-мышки. Для Давида, привыкшего безжалостно громить оппонентов в зале суда, её вечные отказы и виртуозные ускользания стали делом принципа и настоящим вызовом его мужскому эго. Их редкие, но взрывные пересечения строились исключительно на колком флирте и животном магнетизме, где ни один не хотел первым опускать оружие. Сама же Одри намеренно держала его на голодном пайке, свято веря в свою теорию: стоит ей только сдаться и сказать заветное «да», как весь его охотничий азарт испарится в ту же секунду. Именно поэтому его внезапный ночной визит стал для неё настоящей катастрофой, ломающей все тщательно выстроенные правила их общения.  Выиграв накануне какой-то крупный процесс и до краёв накачавшись триумфальным адреналином, юрист примчался прямо к её дому, безапелляционно требуя спуститься, чтобы «наконец-то серьёзно поговорить о них». Одри, до одури боясь, что этот ванильный разговор убьёт всю искру, да ещё и разрываясь от мыслей о новом знакомом преподавателе Малеке, впала в абсолютный ступор. В итоге её воспалённый мозг не выдал ничего лучше, чем заставить её ползать на четвереньках по полу в кромешной темноте, истово молясь всем богам, чтобы этот упрямый адвокат не заметил её силуэт в окне. Лэйн устало прикрыла глаза, массируя виски холодными пальцами. Весь этот хаос чужой личной жизни сейчас казался ей чем-то с другой планеты, но оставить этот цирк без комментариев она просто не могла. Для её выжженного, истерзанного сознания эти банальные метания между двумя ухажёрами были идеальным белым шумом, спасительной нитью, связывающей её с нормальной реальностью. Перехватив телефон поудобнее, она быстро набрала ответ: Лэйн:  Ползала по полу в темноте?  Серьёзно, Одри? Одри:  А что мне ещё оставалось делать?!  Я в растянутой пижаме, с маской на лице, а он стоит там, внизу, в своём идеальном костюме-тройке, накачанный адреналином после суда, и требует впустить его ради разговоров о высоком!  Это же катастрофа! Лэйн:  Ты взрослая, независимая женщина, а ведёшь себя как нашкодивший подросток, прячущийся от строгих родителей. Одри:  Легко тебе рассуждать со своей  железобетонной выдержкой!  А у меня там пульс под двести, гормональный сбой и экзистенциальный кризис выбора в одном флаконе! Лэйн:  Он в итоге уехал, или так и остался ночевать под твоими окнами, как брошенный пёс с дипломом юриста? Одри:  Он уехал через полчаса!  Но перед этим написал: «Прятки отменяются, мы ужинаем на этой неделе, и это не обсуждается».  Лэйн, я в панике! Что мне делать?!  Я же только-только переключила фокус на мистера Синнера! Лэйн:  Ну, выбор у тебя поистине шекспировский.  С одной стороны — юрист, у которого внезапно проснулся инстинкт семьянина только потому, что ты держишь его на расстоянии.  С другой — депрессивный философ, цитирующий мёртвых греков.  Выбирай того, с кем хотя бы меньше шансов умереть от скуки. Одри:  С Синнером точно не соскучишься!  Это же сплошной интеллектуальный экстаз.  Последний раз он полчаса разбирал скрытые метафоры в искусстве, пока мы пили кофе.  Я половину не поняла, но его голос звучал так, что хотелось снять перед ним всё прямо за столиком! Лэйн:  Интеллектуальный экстаз имеет свойство быстро улетучиваться, когда выясняется, что вместо нормального вечера он начнёт препарировать твои скрытые комплексы.  Ты уверена, что готова к роману с ходячим учебником психоанализа? Одри:  Ой, да плевать на комплексы!  Зато какая у него харизма, какая глубина взгляда!  Но Давид со своим внезапным ультиматумом рушит мне всю эстетику момента.  А вдруг Малек узнает, что я пошла на ужин с юристом, с которым раньше спала?  Я же разрушу всю свою загадочность! Лэйн:  Если твой философ действительно так умён, как хочет казаться, он воспримет это как здоровую конкуренцию и наконец перейдёт  от цитат к действиям.  А если надуется и начнёт читать мораль — с чистой совестью пошлёшь его к Канту. Одри:  Блин, Лэйн, ты просто гений цинизма!  Но как мне сейчас осадить Давида?  Он же привык выигрывать дела, он мне весь мессенджер оборвёт, требуя чёткого ответа. Лэйн:  Пусть обрывает.  Игнорируй его ровно столько, чтобы его раздутое адвокатское эго начало болезненно чесаться. Выдержи паузу.  Пусть поварится в собственной самоуверенности, пока ты будешь строить глазки Синнеру. Одри:  Это слишком жестоко даже для меня! Злая ты!  Давид классный, и секс у нас просто отвал башки, но ты же знаешь мою теорию: как только я дам ему зелёный свет, его азарт  испарится через неделю!  А Малек… Малек — это сплошная загадка.  Я просто не вывезу двоих мужиков сразу! Лэйн:  Тогда сыграй на опережение.  Встреться с Давидом, скажи ему своё заветное «да» и посмотри, как быстро сдуется его энтузиазм.  Как только он потеряет интерес, сможешь со спокойной душой идти пить свой латте с мистером Синнером.  Проблема решена, причём чужими руками. Одри:  А если он не сдуется? А если он реально созрел для нормальных отношений?  Я же тогда разобью ему сердце, если в итоге сольюсь к Малеку! Лэйн:  Сердце успешного юриста?  Не смеши меня, Одри.  У них вместо этого органа лежит свод законов и прайс-лист.  Не драматизируй и просто сходи на этот ужин. Если это был лишь ночной всплеск адреналина после выигранного дела — ты поймёшь это по первым же его фразам. Одри:  Ладно… Наверное, ты права.  Схожу, послушаю, что он там надумал.  Но клянусь, если он начнёт задвигать речи про «наше совместное будущее», я просто выйду в окно уборной! Лэйн:  В таком случае, настоятельно рекомендую выбирать ресторан исключительно  на первом этаже.  И надень что-нибудь, в чём будет удобно бежать по пересечённой местности. Одри:  Ледяная стерва! «Ледяная» — одно-единственное, брошенное в шутку слово, совершенно безобидное в своей сути. Но истерзанный, перегруженный стрессом мозг Лэйн моментально выцепил его из контекста, исказил в кривом зеркале памяти и услужливо подкинул роковой синоним. Снежная. «Ну здравствуй, Снежная Королева». Сердце не просто забилось чаще — оно камнем рухнуло куда-то в желудок, а затем судорожно подскочило к самому горлу, намертво перекрывая кислород. Лэйн резко вздрогнула, бессильно выронив телефон на дрожащие колени. Воздух в знакомой гостиной Дмитрия внезапно потерял свою прозрачность, стал тяжёлым и удушливым, как перед грозой. Травма, которую она отчаянно пыталась задвинуть в дальний угол сознания, лишь ждала малейшего триггера, чтобы снова безжалостно швырнуть её в тот гостиничный номер. Иллюзия безопасности, с таким трудом выстроенная в этой квартире, разлетелась в пыль, доказывая, что от собственного изувеченного разума невозможно спрятаться за запертой дверью. Ей на долю секунды до одури живо почудилось, что чужая, жёсткая ладонь в грубой кожаной перчатке снова мёртвой хваткой сомкнулась на её шее. В ноздри с тошнотворной чёткостью ударил тот самый фантомный, намертво въевшийся под кожу запах — едкая горечь дешёвого табака вперемешку с мерзким, жжёным одеколоном из девяностых. В оглушающей тишине комнаты её воспалённый слух уловил сухой, металлический звук, от которого стынет кровь.  Щёлк.  Её собственное тело мгновенно предало её, отвечая уже не на мягкость диванных подушек, а на ледяной холод того кафельного пола, где она едва не рассталась с жизнью. Рассудок окончательно капитулировал, уступив место животному ужасу, который стёр границы времени и пространства, лишив её права на малейший свободный вдох. Паника, липкая, первобытная и всепоглощающая, полностью парализовала мышцы, намертво пригвоздив Лэйн к жёсткой спинке дивана. — Стоп... его здесь нет. Это просто слова, — прошептала Лэйн вслух, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы физической болью вырвать себя из этого флешбэка. Она судорожно втянула воздух, заставляя лёгкие работать. Экран телефона уже успел потухнуть. Понимая, что долгая пауза сейчас окончательно сведёт подругу с ума, Лэйн схватила аппарат. Пальцы были абсолютно ватными, ледяными и непослушными, они то и дело промахивались мимо нужных букв, но она всё же заставила себя напечатать ответ: Лэйн:  Да, конечно.  Видела бы ты моё состояние минут сорок назад — забрала бы свои слова обратно. Значок «печатает…» на той стороне экрана замелькал с такой бешеной скоростью, что казалось, Одри сейчас пробьёт стекло своего телефона. Одри:  Господи, Лэйн! Что случилось?!  Это Щелкун?! Или Дмитрий?!  Блядь, какая же я эгоистичная идиотка!  Трещу тут полчаса про свои свидания, даже не спросив, как ты!  Лэйн, не молчи! Мне приехать?! Сквозь остаточную дрожь в руках Лэйн едва заметно, горько усмехнулась. Вина подруги была такой искренней и такой громкой, что это парадоксальным образом помогло Лэйн окончательно заземлиться и вернуться в реальность. Лэйн:  Одри, выдохни. Никуда ехать не надо.  Со мной всё нормально. Физически — так точно.  Никаких маньяков.   Просто мы с Дмитрием поругались. Одри:  Фух... Господи, у меня реально сердце остановилось.  Я чуть ключи от машины не проглотила!  Но подожди. Вы поругались?  Прямо там, в его берлоге?  Что этот контрол-фрик успел сделать? Лэйн прикрыла глаза. Одно упоминание поступка бывшего мужа заставило угли недавней ярости вспыхнуть с новой силой, окончательно выжигая из крови остатки страха перед маньяком. Пальцы отбили текст уже чётко, вбивая в экран всю свою накопившуюся обиду: Лэйн:  То же, что и всегда.  Включил режим Господа Бога.  Пока я спала после нервного срыва, он позвонил своему отцу. Лично. И отпросил меня с работы.  Сделал это за моей спиной, выставив меня абсолютно беспомощной, неразумной девочкой, лишив даже права голоса.  Я для него не человек, Одри.  Я снова просто объект для его спасательных операций. Отправив сообщение, Лэйн вновь устремила пустой взгляд в телевизор. На экране разворачивался какой-то откровенный, гнетущий арт-хаус: картинка медленно сменялась, персонажи обменивались тягучими репликами, а сама атмосфера давила на психику не хуже бетонной плиты. Кажется, в названии мелькнуло слово «Еретик». Её бывший супруг всегда питал слабость к сложному, многослойному кино, которое оставляло после себя тяжёлый осадок. Она до сих пор не могла забыть их совместные просмотры картин того режиссёра, от чьих визуальных кошмаров Лэйн хотелось просто крепко зажмуриться и никогда не открывать глаз. Как же его звали? Ари… Точно, Ари Астер. Но хуже всего был даже не сам фильм, а то, что следовало за титрами: неизбежный этап, когда Дмитрий начинал скрупулёзно препарировать скрытый смысл увиденного. Эти домашние «симпозиумы» всегда казались Лэйн изощрённой пыткой. Она включала кино, чтобы дать мозгу передышку и сбежать от реальности, тогда как Дмитрий использовал экран, чтобы в очередной раз нагрузить голову тяжёлыми философскими размышлениями. Казалось, даже алгоритмы рекомендаций в этом доме были насквозь пропитаны его удушающим стремлением всё усложнять и анализировать. Её до зубовного скрежета раздражало, что даже в такой банальной вещи, как выбор фильма, она снова натыкается на его непробиваемый, давящий характер. Вместо дешёвого, расслабляющего белого шума, в котором её истерзанная психика сейчас отчаянно нуждалась, аккаунт Дмитрия подкидывал ей лишь очередные мрачные головоломки. Это было сродни его утреннему звонку её отцу — то же самое навязчивое присутствие, та же привычка диктовать свои правила игры, не оставляя ей ни дюйма свободного пространства. Она злилась на себя за то, что даже физически находясь в одиночестве, всё равно продолжает вести с ним этот выматывающий внутренний диалог. Она брезгливо поморщилась и решительно нажала на кнопку пульта, гася телевизор.  — «Он как всегда. Опять такая картина, что хрен поймёшь, что вообще хотел сказать режиссёр. Потом включу что-нибудь нормальное, без претензии на гениальность», — с глухой досадой подумала она.  Но стоило ей вновь перевести взгляд на экран телефона, как она опешила. Сообщения от Одри лились сплошным цифровым потоком, как из рога изобилия. Одри:  Извини конечно, ну вот он урод, это факт.  Но, если честно... с другой стороны, я немного понимаю его. Капельку.  Буквально на донышке.  Но я всё равно полностью на твоей стороне! Лэйн скептически выгнула бровь, глядя на экран. Пальцы быстро застучали по стеклу. Лэйн:  В чём ты его понимаешь?  В том, что он решил поиграть в Бога и вычеркнуть моё право голоса? Значок «печатает» повисел пару секунд. Одри подбирала слова. Одри:  В том, что у него, скорее всего, ПТСР после того, как он нашёл тебя в том номере.  Любой мужик, у которого остались хоть какие-то чувства, сбрендил бы от страха.  Инстинкт защитника орет сиреной.  Он просто хочет запереть тебя в бронированный сейф, проглотить ключ и поставить сверху пулемёт, чтобы больше ни одна тварь к тебе не прикоснулась. Лэйн:  Инстинкт пещерного человека.  Мы не в каменном веке, Одри.  Я не его собственность, которую нужно охранять от саблезубых тигров.  Запереть в сейф — это лишить воздуха.  Я от этого задыхаюсь. Одри:  Я ЗНАЮ!  И именно поэтому я готова сама поехать и выцарапать ему глаза!  Понимать его первобытные мотивы — не значит их оправдывать.  Он повёл себя как абсолютный, эгоистичный мудак, потому что спасая твоё тело, он с удовольствием размазал твою личность. Лэйн:  Точное определение.  Он не видит разницы между «спасти»  и «подчинить».  Для него безопасность — это мой полный паралич. Одри:  Вот за это я его и осуждаю!  Дмитрий даже не спросил, чего хочешь ты!  Он не видит в тебе партнёра, Лэйн, только  хрупкую куклу, у которой сломался механизм, и он молча сдал её в ремонт.  Он закрывает свои собственные страхи твоей свободой.  Это нихрена не забота.  Это тотальный, удушающий контроль. Лэйн:  Знаешь, в чём главная ирония?  Я орала на него по телефону.  Пыталась объяснить, как это унизительно — когда за твоей спиной решают, когда тебе можно работать, а когда спать.  А он слушал это так, словно я просто  капризный ребёнок. Одри:  Потому что в его картине мира он  не может ошибаться!  Для него формула сошлась: Лэйн дома + Лэйн в безопасности = всё сделано правильно.  А то, что ты при этом чувствует себя стёртым в порошок пустым местом — это в его идеальную математику не входит. Лэйн:  И ради этой своей математики он пошёл  по самому грязному пути.  Позвонил Дамиану. Одри:  Блядь. Точно. Твой босс — его отец.  Я даже не подумала о масштабах этой катастрофы... И что старик? Лэйн тяжело вздохнула. В груди снова шевельнулся липкий, унизительный холод, который она испытала, увидев в рабочем чате пометки о своём внезапном отгуле. Лэйн:  Я попыталась всё исправить.  Как только проснулась и увидела, что он натворил, я сразу накатала Дамиану огромное сообщение, потом позвонила.  Сказала, что произошло недоразумение, что я в полном порядке, готова работать и могу подключиться удалённо прямо сейчас. Одри:  А он осмелюсь предположить, встал на сторону своего сыночка.  Угадала? Лэйн:  Типа того.  Сказал: «Отдыхай, Лэйн, мы всё понимаем». Понимают они. Лэйн со злостью отшвырнула телефон на диван, словно тот жёг ей пальцы. Слова Дамиана, пропитанные этой снисходительной семейной заботой, унижали её профессионализм хуже любого выговора. Но не прошло и пары секунд, как она судорожно схватила аппарат обратно — на экране уже прыгал значок «печатает», Одри строчила новый ответ. Одри:  Пиздец.  Классический семейный подряд.  Лэйн, мне так жаль, что они так с тобой обходятся.  Знаешь что? Давай забьём на вечер.  Я могу приехать прямо сейчас.  Выпьем кофе, пошлём их всех к чёрту.  Я просто вытащу тебя из этой давящей берлоги. Лэйн слабо, почти искренне усмехнулась. Это предложение звучало как глоток свежего воздуха. Она уже собиралась быстро напечатать согласие, как вдруг её пальцы замерли над экраном. Взгляд метнулся к массивной входной двери. В голове щёлкнуло осознание — ледяное, до одури логичное и унизительное в своей простоте. Дмитрий ушёл на работу. И он, естественно, захлопнул дверь. Её собственной связки ключей от его квартиры у неё не было. А запасные, если они вообще существовали в этой стерильной берлоге, были спрятаны так, что найти их — задача со звёздочкой. Она оказалась в ловушке. Не в той, где угрожает маньяк, а в той, где её безопасность окончательно превратилась в удушающий плен. Осознание того, что он запер её снаружи, как несмышлёного ребёнка или дорогую вещь, обожгло её новой волной гнева. Лэйн:  Я бы с радостью.  Но есть одна маленькая, типично  дмитриевская проблема.  Я, кажется, физически не могу отсюда выйти. Одри:  В смысле не можешь? Он тебя что, к батарее привязал?!  Лэйн, не пугай меня! Лэйн:  Нет, всё куда прозаичнее.  Он просто запер дверь снаружи.  Моих ключей у меня нет.  Дубликата на видном месте тоже.  Так что я официально под замком.  В золотой, железобетонной клетке. Одри:  Твою мать!  Лэйн, это уже не гиперопека, это статья за незаконное лишение свободы!  Я реально сейчас приеду и выбью эту чёртову дверь монтировкой!  Или вызову копов на твоего бывшего муженька! Лэйн прикрыла глаза. Энергия подруги была спасительной, но сейчас любой шум обернулся бы против неё самой. Лэйн:  Одри, выдохни.  Никаких копов и монтировок.  Это только усугубит ситуацию и даст ему повод включить режим «я же говорил, что она нестабильна и её нельзя оставлять одну».  Мне придётся сидеть и ждать его возвращения. Одри:  И ты вот так просто это проглотишь?!  Просто будешь сидеть на диване и покорно ждать своего тюремщика? Лэйн:  Нет, я выставлю ему счёт, когда он вернётся.  Но на сегодня наши планы, судя по всему, придётся отменить.  Даже если он приедет пораньше, он сто процентов упрётся рогом и решит везти меня сам, изображая личный конвой.  А я не вывезу ни его эскорт, ни разборки с ним прямо на пороге кафе. Одри:  Блин... А я так хотела тебя обнять и лично убедиться, что ты цела.  Но ты права.  Разборки с Ллойдом — это то ещё удовольствие, тем более после такого адского дня.  Давай перенесём на завтра? Лэйн:  Да, давай на завтра.  Мне нужно аккумулировать силы, чтобы не убить его, когда он переступит этот самый порог. Сегодня я просто не в ресурсе для новых битв. Одри:  Ладно, милая. Завтра так завтра.  Но обещай: если этот диктатор перегнёт палку, ты мне сразу маякнёшь!  Я всегда наготове, и монтировка всё ещё лежит в багажнике. Лэйн:  Выживу как-нибудь. До завтра. Прикрыв глаза, Лэйн с пугающей ясностью осознала, насколько тотально она истощена: у неё не осталось внутренних ресурсов не то чтобы на встречу, а даже на поддержание банального диалога. Разговор с бывшим супругом вытянул из неё последние крохи энергии. А этот кошмарный день, едва успев начаться, уже безжалостно выжимал её до самого дна, оставив на диване лишь пустую, оцепеневшую оболочку, которая продолжала втягивать в себя воздух исключительно по какой-то нелепой, издевательской физиологической инерции. Она сидела неподвижно, заставляя себя делать ровные вдохи, пытаясь усмирить тот ядовитый коктейль из гнева, печали и глухого отчаяния, что всё ещё тлел под рёбрами.  История повторилась с болезненной точностью, ударив в самую суть их главной проблемы: Дмитрий снова хладнокровно всё решил за неё, вычеркнув её право голоса. Так было всегда, когда они были вместе. Поначалу эта его непоколебимая, властная уверенность казалась ей завораживающей, манящей и даже сексуальным проявлением мужской заботы. Но со временем этот тотальный контроль превратился в удушающую удавку, вызывающую лишь глухое раздражение. При этом Ллойда нельзя было вписать в рамки классического абьюзера, который грубо всё запрещает или похабно ведёт себя по отношению к женщинам. Его диктатура была тихой: он просто неумолимо делал всё по-своему, мягко, но безапелляционно продавливая свои решения, даже если она открыто выражала недовольство.  Эта непробиваемая стена его уверенности пронизывала все сферы их жизни — от выбора места для отпуска и планов на вечер до того, что будет подано на ужин. Эти, казалось бы, безобидные бытовые мелочи годами наслаивались друг на друга, превратившись в тяжёлый снежный ком, который в итоге безжалостно раздавил их хрупкий ледяной дворец. Её личность медленно стиралась в его идеальном сценарии, где ей отводилась лишь роль удобного, опекаемого объекта. Дмитрий искренне верил, что своей заботой ограждает её от любых проблем, совершенно не замечая, как сам становится главной угрозой её внутренней свободе. Каждый его поступок, продиктованный лучшими намерениями, лишь теснее затягивал невидимые цепи на её шее. И сейчас, оказавшись запертой в квартире бывшего мужа, она с ледяным ужасом понимала, что эта клетка никуда не исчезла. Теперь перед ней разворачивалась та же самая губительная динамика, они совершали те же самые фатальные ошибки — просто немного сменились декорации. Лэйн чувствовала, как в крови снова закипает жгучая обида, но сил на новый круг ярости у её истерзанной психики уже просто не осталось. Осознав, что лежать пластом в этой удушающей тишине больше невыносимо, Лэйн на автопилоте включила свою спасительную классику — «Отчаянные домохозяйки». Она уставилась в экран пустым взглядом, тупо наблюдая за тем, как героини пытаются разгрести собственные личные катастрофы мирового масштаба. И это… парадоксальным образом завораживало своей честностью. В других шоу, которые она пробовала смотреть, любые сложности испарялись по мановению волшебной палочки сюжета. Здесь же, под пастельными фасадами и ухоженными лужайками, проблемы были до боли реальными, и женщины действительно искали из них выход: они отчаянно барахтались на дне, уходили от нелюбимых мужей, предавали, мирились и ненавидели.  Как гласила одна из главных истин этого сериала: «Отчаяние заставляет людей совершать удивительные поступки», и сейчас измученная Лэйн чувствовала правоту этой культовой фразы собственной кожей. Именно так и выглядела жизнь в миниатюре — не идеальная, изломанная, но пугающе живая. Наблюдая за их красивыми, но разрушенными судьбами, она ловила себя на горькой мысли, что даже за самыми вылизанными фасадами всегда прячутся самые тёмные демоны. Только вот настоящая реальность оказалась куда беспощаднее этой телевизионной версии.  В её собственной жизни не было ни спокойного закадрового голоса Мэри Элис, который мудро объяснил бы смысл происходящего безумия, ни спасительного перерыва на рекламу, чтобы перевести сбившееся дыхание. Эта реальность была куда сложнее: в ней оказалось слишком много оборванных связей, неразрешимых узлов и липкой, парализующей боли. Сериал хотя бы всегда знает, в какой момент нужно поставить изящную точку и пустить титры. А настоящая жизнь не прощает слабостей и продолжает безжалостно тащить тебя вперёд, никогда не оставляя права на чистый и справедливый финал. Однако иллюзорный комфорт от просмотра сериала не увенчался долгим успехом: физическое состояние Лэйн начало стремительно ухудшаться. Организм, выжженный стрессом, забил глухую тревогу, предвещая дикую слабость всего тела и отчаянно намекая на то, что ей жизненно необходимо поесть. Но для начала следовало хотя бы встать, а эта банальная задача сейчас казалась непосильной. Она с трудом приподнялась на локтях, и привычный мир тут же качнулся, поплыв перед глазами тёмными пятнами. Руки и ноги мгновенно налились ледяным свинцом, голову пронзило резкое головокружение, и Лэйн едва не рухнула обратно на диванную подушку. Но всё же, вцепившись побелевшими пальцами в обивку, она смогла удержать себя в сидячем положении.  Голод всегда нападал на Лэйн странно, почти агрессивно: сначала в голове образовывалась жуткая пустота, а затем все конечности словно разом отказывались нормально работать. Этот пугающий симптом был старым, болезненным эхом тех самых тяжёлых внутренних осложнений, которые она перенесла несколько лет назад. С тех пор её система давала периодические сбои, заставляя уровень сахара в крови падать до критических, почти обморочных отметок. В такие моменты тело Лэйн буквально сжирало само себя изнутри, безжалостно лишая её последних крох энергии. Именно поэтому этот внезапный, парализующий приступ слабости был ей до отвращения знаком, заставляя действовать на одних инстинктах выживания. Появлялась мелкая, неконтролируемая дрожь в руках, а ноги слабели настолько резко, что Лэйн оставалось лишь молиться, чтобы не упасть прямо здесь.  Едва переставляя ватные ноги и тяжело опираясь о стены, женщина буквально доползла до кухни. Открыв дверцу холодильника, она недовольно выдохнула: все полки оказались забиты под завязку разными контейнерами с едой. — «Он что, заделался в повара?» — с глухой досадой подумала она, оглядывая забитые полки.  Выбор был настолько огромен, что у неё буквально разбегались глаза. Она перебирала пластиковые контейнеры, вчитываясь в этикетки, подписанные до тошноты аккуратным, знакомым почерком: супы, рагу, запеканки. Всё это было слишком правильным, полезным и оттого пугающе чужим. Казалось, даже здесь, среди еды, царила его удушающая система координат, не оставляющая места для малейшей спонтанности. Не имея сил анализировать весь этот гастрономический парад, она не придумала ничего лучше, чем схватить первый попавшийся бокс. И ей чертовски повезло: внутри оказался «Цезарь» — салат, который она просто обожала. В её нынешнем истощённом состоянии, особенно если слегка подогреть курицу, это казалось настоящей пищей богов. Лэйн на ватных ногах подошла к микроволновке, засунула туда контейнер и нажала кнопку старта. Оставалось только подождать. Минута, другая — а она тяжело опиралась о столешницу и смотрела на вращающуюся тарелку заворожённым взглядом, словно от этого монотонного движения зависело, рассыплется ли её рассудок окончательно или нет. Голод пульсировал в висках с такой дикой, животной настойчивостью, что безжалостно вытеснял из головы любые остатки привычной сдержанности. Она мечтала лишь об одном: накинуться на еду, а затем снова рухнуть на диван, провалившись в спасительное мерцание телевизора.  Когда таймер наконец противно запищал, Лэйн рванула дверцу на себя с такой резкостью, что та с грохотом отскочила от стены. Впрочем, порча чужого идеального имущества сейчас волновала её меньше всего на свете. В этот момент единственным смыслом существования стала тёплая еда, обещающая вернуть её выжженному телу хоть каплю утраченной энергии. Она принялась поглощать салат прямо там, стоя посреди кухни, даже не удосужившись достать из ящика нож или вилку. Дрожащие пальцы судорожно хватали куски курицы, белый соус небрежно капал на чистый пол, но ей было абсолютно плевать. Первобытный инстинкт взял верх над любыми манерами, заставляя её жадно и некрасиво утолять этот болезненный, сводящий желудок спазм. Она, вероятно, так бы и продолжила это дикое, неконтролируемое пиршество, вот только немым свидетелем этого жалкого действа внезапно стала Теа. Крупная овчарка бесшумно возникла в дверном проёме и теперь смотрела на неё своими глубокими карими глазами, в которых читалась почти человеческая, снисходительная укоризна. В этом внимательном взгляде животного Лэйн вдруг увидела отражение того самого идеального порядка Дмитрия, в который она сейчас так грубо вторгалась. Она неловко откашлялась, чувствуя, как краска стыда обжигает щёки, и глухо пробормотала:  — Господи, Лэйн. Ты ведёшь себя как дикарка. Даже хуже… — она бросила виноватый взгляд на собаку и осеклась, прикусив язык. Питомица, тем временем сменив осуждение на умоляющий вид, уставилась на её тарелку и принялась активно вилять хвостом, гипнотизируя каждый кусок. Смущённо прочистив горло, Лэйн поставила пластиковый контейнер на столешницу. Ей потребовалось усилие, чтобы вернуть себе хоть каплю достоинства: она выдвинула ящик, достала тяжёлые стальные приборы, аккуратно задвинула его обратно и, подхватив еду, направилась к обеденному столу. Вилка и нож с тихим звоном легли на столешницу, следом, уже куда более цивилизованно, опустилась и тарелка. Лэйн села, попыталась устроиться поудобнее, и стоило ей только взяться за вилку, как на её бёдра уверенно опустились тяжёлые, тёплые лапы. Теа смотрела на неё тем самым фирменным щенячьим взглядом, способным растопить ледники, а её хвост нервно метал воздух из стороны в сторону в жутком нетерпении. Лэйн, выдержав эту немую мольбу и глядя прямо ей в глаза, хладнокровно откусила кусочек ещё тёплой курицы. — Извини, Теа. Я не имею ни малейшего понятия, разрешает ли тебе твой папочка — на этом слове она сделала особое, горько-ироничное ударение, — есть что-либо со стола. Так что ты в пролёте, дорогая. Она продолжила методично жевать, а собака, словно окончательно осознав, что ловить здесь нечего, посмотрела на неё с почти осязаемой, глубокой обидой. Теа тяжело, почти злобно вздохнула через нос, опустила лапы, развернулась и с оскорблённым видом ушла куда-то на свою лежанку в коридор. «Отлично, — с сарказмом подумала Лэйн. — Я всегда была отвратительна с детьми». Она усмехнулась собственной мысли — горько и криво, чувствуя, как внутри снова стягивается ледяной узел невысказанной вины. Эта случайная, казалось бы, нелепая параллель ударила её под дых, задев ту самую тщательно замурованную пустоту, о которой она запрещала себе даже думать. Животный, парализующий страх однажды оказаться такой же холодной и отстранённой матерью, как Летиция, всегда отравлял её изнутри. Она до одури боялась не справиться с чужой беззащитностью, боялась, что в ней просто нет того искреннего тепла, о котором так отчаянно мечтал Дмитрий. Ей казалось, что её собственная надломленность неизбежно искалечит любую зависящую от неё жизнь, и этот липкий страх в итоге обошёлся им обоим слишком дорого. И теперь этот мелкий бытовой провал с чужой собакой ощущался как зловещая насмешка судьбы, лишний раз доказывающая её абсолютную несостоятельность — ей просто нельзя было доверять ничего живого. Собаки, дети, отношения — всё в её жизни неизбежно рушилось по одному и тому же сценарию, где ей всегда отводилась роль разрушителя. В повисшей тяжёлой тишине она механически доела остатки салата, уже не чувствуя вкуса, тяжело поднялась из-за стола и вернулась в гостиную. Блядь. Сейчас курить хотелось нестерпимо — до вязкой, царапающей сухости в горле и нервной дрожи на кончиках пальцев. Но в этом вылизанном доме существовало непреложное правило: Дмитрий категорически запрещал курить в помещении кому-либо, кроме самого себя. Он мог спокойно затянуться крепким табаком прямо на кухне или в кабинете, пропитывая воздух своим фирменным запахом, но для всех остальных эта сомнительная привилегия оставалась строго за порогом. Его потребность в тотальном контроле распространялась на каждую бытовую мелочь, формируя невидимый свод законов, которому остальные были обязаны покорно подчиняться. Для него существовали лишь собственные рамки комфорта, тогда как чужие слабости безжалостно стирались в угоду его идеальному порядку. Именно этот эгоистичный запрет внезапно, словно сухим щелчком зажигалки, вытащил из памяти обрывки прошлого, унеся Лэйн на пару-тройку лет назад. Вспомнились те самые пятничные вечера, когда они часами бродили по аллеям Линкольн-парка, сливаясь с густыми городскими сумерками. В её тонких пальцах неизменно тлела травяная сигарета «Nirdosh», а он привычно, глубоко затягивался своими «Marlboro». Их долгие прогулки были сотканы из сплошных контрастов: они то проваливались в уютное, не требующее никаких объяснений молчание, то часами говорили обо всём на свете. Лэйн буквально жила этими пятницами, жадно впитывая каждую минуту их хрупкой гармонии. Она до одури обожала ловить на себе случайные взгляды прохожих и с тайным трепетом замечать, как встречные мужчины инстинктивно отводили глаза и обходили их стороной. В этой негласной, выверенной дистанции таилось нечто первобытное — почти животное, безоговорочное признание чужой территории, где правили только они двое. Тогда эта тяжёлая, собственническая аура Дмитрия казалась ей абсолютным щитом, надёжно укрывающим её от любых внешних угроз. И только теперь, задыхаясь в его запертой квартире, она с ледяным ужасом осознала, что этот самый щит незаметно превратился в стены её личной тюрьмы. В те редкие, украденные у реальности мгновения мир за стенами спальни попросту переставал существовать, съёживаясь до размеров их синхронного дыхания. Вся дневная суета, накопившиеся проблемы и чужие голоса отступали далеко на задний план, оставляя их в абсолютном, изолированном покое. Тогда ей искренне казалось, что никакая внешняя угроза не способна пробить эту невидимую броню, сотканную из их близости и взаимного доверия. Но эта хрупкая иллюзия безопасности давно разбилась вдребезги, не выдержав столкновения с их собственными разрушительными ошибками. И теперь её истощённая психика, отчаянно пытаясь сбежать от недавнего кошмара со Щелкуном, цеплялась за эти миражи, словно за спасательный круг.  Стоя посреди оглушающей тишины чужой квартиры, Лэйн с горечью осознавала, насколько жестоко её собственный разум издевается над ней, подкидывая эти извращённые игры памяти. Сладкий яд ностальгии лишь безжалостно подсвечивал ту зияющую пропасть, что разверзлась между ними сейчас, не оставляя и следа от их былого недолгого убежища. То, что когда-то согревало и дарило покой, сегодня превратилось в очередной изощрённый инструмент пытки. Вместо спасительного тепла эти фантомные отголоски прошлого лишь порождали внутри непроглядную пустоту, с которой она осталась один на один. Осознание того, что в этом доме она больше не любимая женщина, а лишь запертая под замок жертва, окончательно перекрыло ей кислород.  Лэйн резко мотнула головой, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя эти непрошеные, душащие образы. Ей и без того было физически тошно от пережитого животного ужаса, а истерзанный стрессом мозг зачем-то продолжал безжалостно топить её в этих сладких, но отравленных воспоминаниях. Она застыла перед кухонной раковиной, окончательно оцепенев и уставившись пустым, невидящим взглядом в блестящую сталь смесителя. В этой стерильной тишине чужой квартиры её собственное прошлое парадоксальным образом казалось куда более безопасным, чем тот настоящий, осязаемый кошмар, что всё ещё дышал ей прямо в затылок. Её до дрожи пугало то, с какой отчаянной лёгкостью истерзанное подсознание цеплялось за фантомный запах и тепло бывшего мужа, словно искало в этих иллюзиях единственное доступное убежище от надвигающегося безумия. Лэйн даже не сразу осознала, что именно заставило её вынырнуть из этого удушающего омута размышлений. Под рёбрами настойчиво заскреблось тревожное предчувствие, интуитивно нашептывая, что она упускает из виду какую-то мелкую, но критически важную деталь, упорно ускользающую от её воспалённого внимания. Этот животный инстинкт выживания, обострённый до предела после встречи со Щелкуном, теперь работал помимо её воли, заставляя сканировать пространство на наличие угрозы. Тишина вокруг вдруг перестала казаться мирной — она превратилась в натянутую струну, которая вот-вот должна была лопнуть с оглушительным треском. Каждая нервная клетка буквально кричала о том, что расслабляться нельзя, ведь маньяк уже доказал, что для него не существует закрытых дверей и безопасных зон. Ощущение невидимого присутствия стянуло горло ледяной удавкой, возвращая её в реальность жестоким, отрезвляющим рывком. Она чувствовала себя так, словно стояла на самом краю обрыва с плотно завязанными глазами, до одури боясь того самого невидимого толчка в спину. Именно этот липкий, первобытный страх заставил её внутренне сжаться, напрячь каждую мышцу и окончательно сбросить с себя ядовитый дурман ностальгии.  Уже собравшись покинуть кухню, она почти механически перевела взгляд на забытый на столешнице телефон и заметила свежее уведомление от совершенно неизвестного номера. Текст, высветившийся на заблокированном экране, оказался до нелепости тривиальным. Неизвестный номер:  Привет, как ты? Лэйн замерла.  Всё тело мгновенно сковало ледяным параличом, а едва выровнявшееся дыхание снова сбилось, застряв в горле болезненным, удушающим комом. Для истерзанного стрессом сознания эти три банальных слова на светящемся дисплее тут же трансформировались в зловещую, безликую насмешку из недавнего прошлого. Распалённая паранойя услужливо подкинула жуткую мысль о том, что цифровая защита прорвана, и теперь кто-то невидимый хладнокровно упивается её животным ужасом по ту сторону экрана. Травмированная психика сработала как беспощадный триггер, мгновенно стирая любые логические доводы о том, что этот номер мог принадлежать кому угодно. В такие моменты мозг жертвы напрочь отказывается анализировать вероятности, послушно выдавая лишь один, самый катастрофический сценарий. Ей до одури живо почудилось, что сама угроза материализовалась прямо за её спиной, заполняя эту тихую, запертую квартиру и с немым превосходством наблюдая за тем, как мелко дрожат её побелевшие пальцы.  Фантомное ощущение чужого, обжигающего дыхания на затылке оказалось настолько реалистичным, что по спине поползли ледяные мурашки. Каждая клетка истощённого организма зашлась в безмолвном крике об опасности, первобытно требуя немедленно забиться в самый тёмный угол и слиться с непроглядными тенями. Инстинкт самосохранения полностью вытеснил остатки здравого смысла, пульсируя единственным требованием —выжить любой ценой. Этот иррациональный, липкий ужас окончательно стёр хрупкую грань между относительной безопасностью дома Дмитрия и стенами того адского отельного номера, безжалостно возвращая Лэйн в состояние абсолютной, парализованной жертвы. В гудящей от адреналина голове судорожно, на одних лишь голых рефлексах, начала выстраиваться спасительная цепочка действий: «Заблокировать дверь. Позвонить Дмитрию. Спрятаться. Ждать». Она уже приготовилась в глухой панике нажать на кнопку вызова, как вдруг на экране снова запрыгал серый значок набора текста. Через пару бесконечно долгих, удушающих секунд высветилось следующее сообщение: Неизвестный номер:  Лэйн, это Эдриан из финансового.  Надеюсь, не отвлекаю.  Взял твой номер у ребят из отдела.  Тебя сегодня не было на базе, а нам нужно сводить те расчёты.  С тобой всё в порядке? Лэйн гипнотизировала светящийся экран, пока сквозь вязкий туман в голове наконец не проступило чёткое лицо. Эдриан. Новенький из финансово-аналитического сектора их засекреченной базы, чьё имя ещё недавно мелькало в приглушённых разговорах персонала. Это был молодой, подчеркнуто ухоженный блондин с атлетичной, явно вылепленной в дорогих спортзалах фигурой, которая слишком сильно выделялась на фоне суровых, спартанских стен «Адама». Его светлые волосы всегда лежали идеальной волной, а крепкие, подкачанные плечи обтягивали рубашки, сидевшие словно на заказ. Типичный выпускник Гарварда: безупречный внешний вид, зашкаливающие амбиции и абсолютная уверенность в собственной гениальности. Недавно он самоуверенно попытался внедрить новую систему автоматизации, но его хвалёный алгоритм с треском рухнул в первый же день, намертво парализовав работу сектора. Парня тогда незамедлительно вызвали на ковёр к суровому руководству базы. Для молодого человека, привыкшего исключительно к легким триумфам и восхищённым женским взглядам, столкновение с безжалостной военной дисциплиной оказалось фатальным.  Командование не стало церемониться с его престижными дипломами, размазав раздутую самооценку юноши жёстким, уничтожающим выговором за закрытыми дверями. И после этого долгого разноса по коридорам поползли упорные слухи, что этот самоуверенный гений не выдержал реального напряжения и просто сломался до слёз. А единственная их встреча произошла случайно, когда они пересеклись в курилке тем самым злополучным вечером. Лэйн тогда лишь мельком скользнула по нему равнодушным взглядом: покрасневшие, воспалённые глаза юноши она списала вовсе не на истерику, а на тотальное выгорание и несколько суток без сна. В его сгорбленной позе не читалось и тени покорности — скорее звериная, отчаянная злость на самого себя и фанатичная жажда доказать всем своё превосходство. Она не стала играть в сочувствующую подругу, а просто бросила ему спасательный круг в виде абсолютно стерильного, тривиального разговора о погоде и затянувшихся отчётах. Это позволило Эдриану сохранить лицо, надёжно спрятав своё унижение за глухой ширмой банальной рабочей болтовни. Для самой Лэйн этот крошечный эпизод не значил ровным счётом ничего, и она вычеркнула его из памяти, едва переступив порог курилки. Но для уязвлённого и раздавленного провалом юноши её ледяное, напрочь лишённое жалости внимание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Привыкший к тому, что девушки всегда смотрят на него либо с откровенным восхищением, либо с мягким сочувствием, Эдриан впервые столкнулся с абсолютным, непробиваемым безразличием. Для его раздутого эго, только что растоптанного суровым руководством базы, эта холодность стала не просто шоком, а настоящим личным вызовом. Лэйн не пыталась заглянуть ему в душу или утешить сломанное самолюбие, и именно эта эмоциональная стерильность зацепила его куда глубже любого дешёвого флирта. Ему вдруг до одури захотелось пробить её броню, доказать свою исключительную значимость той единственной женщине, которая посмела не заметить его трагедии. Эта ледяная недосягаемость сработала как идеальный магнит для его уязвлённых амбиций, отчаянно требующих компенсации. В последующие недели она то и дело ловила на себе его пристальные, изучающие взгляды в коридорах сектора, на которые предпочитала просто не отвечать. Лэйн перевела пустой взгляд на экран, где всё ещё горело непрочитанное сообщение. Надо было ответить, просто чтобы отсечь лишние вопросы. Лэйн:  Привет. Я в порядке. Она уже собиралась отбросить телефон на край, но экран тут же мигнул снова. Печатает. Слишком быстро, словно сидел и гипнотизировал её чат в ожидании любой реакции. Эдриан:  Рад слышать.  А то в секторе без тебя сегодня стало  откровенно тоскливо.  Я тут, кстати, взял на себя смелость подхватить пару твоих аналитических сводок, пока ты на больничном. Лэйн устало прикрыла глаза. Её совершенно не волновали ни сводки, ни его показательная инициатива. Лэйн: Спасибо.  Мог бы передать Фрейе. Эдриан:  Фрейя копалась бы с ними до пятницы, а я закрыл всё за полчаса.  К тому же, это идеальный предлог наконец-то написать тебе лично) Очевидная попытка похвастаться.  «Золотой мальчик решил показать свою гениальность и отчаянно напрашивается на похвалу», — безразлично подумала она, чувствуя лишь глухую скуку. Лэйн:  Я отдыхаю.  Давай без рабочих вопросов. Эдриан:  Понял, переключаюсь.  Надеюсь, ничего серьёзного?  Если скучаешь в четырёх стенах, могу заскочить после смены.  Привезу нормальный кофе из города или что-нибудь из пекарни. Лэйн усмехнулась — криво, болезненно. Сама мысль о том, что этот самоуверенный блондин приедет с бумажным стаканчиком латте к бронированной двери запертой квартиры Дмитрия Ллойда, пока по городу рыщет маньяк, казалась верхом абсурда. Это было настолько нелепо, что даже не вызывало злости. Лэйн:  Не стоит.  Мне ничего не нужно. Эдриан:  Ты всегда такая хладнокровная?  Даже за пределами той нашей встречи в курилке? Лэйн:  Да. Ответ ушёл мгновенно. Коротко и безапелляционно. Но Эдриана, привыкшего к легким победам и женскому вниманию, это, видимо, только раззадорило. Каждое её сухое слово он воспринимал как очередной вызов своему эго. Эдриан:  Знаешь, а мне это даже нравится.  Слушай, когда вернёшься в строй, может,  сходим куда-нибудь?  Ужин? Я угощаю.  Вытащу тебя из этой больничной хандры. «Хандры», — глухим эхом отозвалось в её мыслях.  Если бы этот мальчик только знал, как выглядит её настоящая реальность. Его уютный мир состоял из амбиций, идеальных костюмов и безопасного офисного флирта. А её мир прямо сейчас вонял копотью, отчаянием и липким животным страхом в номере отеля. Лэйн:  Я не ужинаю с коллегами. Эдриан:  А мы сделаем вид, что мы не коллеги.  Всего на один вечер.  Обещаю вести себя безупречно. Она смотрела на эти скачущие по экрану буквы, чувствуя, как внутри нарастает тягучее раздражение. У неё не было сил даже на то, чтобы поддерживать этот бессмысленный пинг-понг. Лэйн:  Эдриан. Нет. На этот раз пауза длилась чуть дольше. Видимо, эта абсолютная, непробиваемая прямолинейность всё-таки пробила брешь в его настойчивости. Эдриан:  Ладно-ладно, сдаюсь.  Пока что.  Поправляйся, Лэйн.  Скоро увидимся! Она даже не стала читать последнее сообщение до конца. Просто смахнула уведомление и заблокировала экран, погружаясь обратно в тяжёлую тишину чужой квартиры. «Какой наглый малолетка. И где они только набираются этой самоуверенности?» — с холодной усмешкой подумала Лэйн, глядя на экран.  Уставшие мысли сами собой свернули в другую сторону, подкинув невольную параллель с Луисом, парнем с её прошлой, ещё гражданской работы. Тот был совершенно иным: тихим, незаметным, напрочь лишённым всякой агрессии и амбициозной мишуры. За этой внешней неброскостью скрывался отличный специалист и просто комфортный человек. Лэйн тогда нравилось проводить с ним обеденные перерывы, неспешно прогуливаясь по улице; с ним можно было легко обсудить насущные дела или просто помолчать, не чувствуя ни малейшего напряжения и необходимости «держать лицо». Этот же герой подкатов, судя по всему, представлял собой его абсолютную, почти карикатурную противоположность. Она почти не знала его лично, но таких выскочек легко читать на расстоянии: типичный гарвардский отличник, вылепленный из завышенных ожиданий. Весь его образ — от выверенных до миллиметра костюмов до громких споров в их секторе на базе — кричал о желании быть в центре внимания. По слухам, некоторые наивные девушки уже ходили за ним, как за крысоловом из немецкой сказки, очарованные этой пробивающейся в голосе сталью. Лэйн наблюдала за ним лишь мельком, но этой дистанции вполне хватало, чтобы почувствовать его удушающую, навязчивую энергию. Её абсолютное, ледяное равнодушие в той курилке явно ударило по его раздутому эго сильнее, чем любой жёсткий выговор от руководства. Он привык, что женщины смотрят на него либо с трепетным восхищением, либо с мягким сочувствием, а она не предложила ему ни того, ни другого. Для такого зацикленного на себе мальчика подобная эмоциональная стерильность сработала как красная тряпка для быка. Она стала единственной, кто видел его в момент глубокого унизительного провала и не попытался утешить, и теперь его уязвлённая мужская гордость отчаянно требовала реванша. Ему было жизненно необходимо пробить её броню, приструнить эту независимую холодность и доказать самому себе, что он способен покорить даже ту, которой на него плевать. Этот примитивный инстинкт ущемлённого завоевателя сквозил в каждом его сообщении, выдавая за красивой витриной лишь скучную зацикленность на собственном превосходстве. От него за версту веяло тем самым фанатизмом, при котором человек просто не способен чувствовать ничего за пределами своих амбиций и раздутого самолюбия. Сейчас, когда психика Лэйн была выжжена дотла реальным, животным ужасом, эти глянцевые игры самоутверждающегося юноши казались ей не просто утомительными, а до тошноты нелепыми. С ним явно было не о чем говорить — вот оно, типичное проклятие недальнозоркости. Телефон вновь подал признаки жизни, разорвав тишину настойчивой, непрерывной вибрацией. На этот раз у неё не было ни малейшего желания даже тянуться к экрану, но, поняв, что это не просто сообщение, а звонок, пришлось устало скосить глаза. На светящемся дисплее высветилось короткое «Папуля» и фотография старого, бесконечно уставшего, но всё ещё поразительно привлекательного мужчины. В его облике неизменно читалась та самая строгая, аристократичная порода, которую не могли стереть ни возраст, ни тяжёлые жизненные потрясения. У него были глубокие карие глаза — точно такие же, как у неё самой, густые чёрные волосы, уже тронутые благородной серебристой проседью, и крупный орлиный нос, идеально гармонирующий с худым, вытянутым лицом. Даже сквозь цифровую картинку от него веяло спокойным авторитетом, хотя тонкие, чуть обескровленные губы и заострённый подбородок красноречиво выдавали его уязвимое, слабое сердце. Для Лэйн он всегда оставался тем единственным человеком из её холодного детства, чьё присутствие дарило хотя бы иллюзию защиты и безусловной любви. Она невольно улыбнулась уголком губ, но воспалённая психика тут же нанесла предательский удар, подкинув в голову леденящую кровь мысль:  «А вдруг Щелкун добрался до него? Вдруг маньяк взломал телефон или, что ещё хуже, звонит с его номера, чтобы просто насладиться твоим ужасом?» — травма, оставленная в гостиничном номере, всё ещё кровоточила так сильно, что любая внезапная активность телефона воспринималась мозгом как прямая угроза.  Лэйн судорожно сглотнула, чувствуя, как тело мгновенно деревенеет, а перед глазами плывут тёмные пятна паники. Её истерзанное воображение уже начало рисовать самые чудовищные, кровавые сценарии, в которых неуловимый убийца отбирает у неё последнего близкого человека. Но уже в следующую секунду здравый смысл, словно спасательный круг, грубо выдернул её из этого парализующего бреда. Теоретически такое могло бы случиться, вот только отец сейчас находился за тысячи миль от США — в безопасной Италии, под бдительным присмотром своей новой жены Каролин. Щелкун был хищником местным, привязанным к своим чикагским декорациям, и при всём своём извращённом гении он чисто физически не смог бы так быстро дотянуться до другого континента. «Хватит накручивать себя, Лэйн», — мысленно одёрнула она, чувствуя, как от параноидального напряжения сводит затылок. Она заставила себя выдохнуть и смахнула зелёную кнопку на экране. — Hallo? — голос всё-таки предательски дрогнул, выдав ту самую затаённую панику, от которой она не успела избавиться. — Hallo, mein Schatz! — тут же раздался из динамика родной, удивительно бодрый и тёплый голос отца. — Как твои дела? Совсем пропала, отцу не звонишь. Лэйн закрыла глаза и шумно, с искренним облегчением выдохнула. Боже, ну и накрутила же она себя! Её воспалённый стрессом мозг подкидывал такие жуткие сценарии, что сейчас обычный звонок казался спасением.  — Всё хорошо, пап, просто… — она на секунду замялась, сглатывая вязкий ком в горле, — просто на работе завал, много всего навалилось. — Правда? — тон отца мгновенно изменился, потеряв свою беззаботность. Лэйн знала эту интонацию наизусть: так он говорил всегда, когда безошибочно ловил её на лжи. — А я слышал другое. Говорят, у вас в Чикаго завёлся какой-то серийный убийца. — Журналисты всегда сгущают краски, чтобы поднять рейтинги вечерних новостей, — попыталась отмахнуться Лэйн, стараясь звучать максимально беспечно.  — Лэйн, я не слепой и не дурак, — строго, с неподдельной тревогой в голосе ответил отец. — Этот маньяк нападает на одиноких девушек. Я места себе не нахожу от беспокойства. — Да, это так, пап, но я предельно осторожна, — быстро свернула тему Лэйн. Частично солгать было куда безопаснее, чем вывалить на него реальную правду. У отца были серьёзные связи, при желании он мог бы поднять на уши всё ведомство, а ей это было абсолютно ни к чему. Тем более с его слабым, больным сердцем — зачем его ещё больше волновать? — Не хотела, чтобы ты лишний раз нервничал из-за криминальных сводок. Как, кстати, Каролин? Она затаила дыхание. Этот грубый перевод темы должен был сработать. И он сработал.  — О, мы как раз собираемся с ней выйти поужинать в ресторан, — голос отца снова смягчился. Лэйн успела уловить только конец его фразы, когда на заднем фоне послышался шорох. — Amato, chi ti chiama? — раздался приятный женский голос, в котором мягко проскальзывал итальянский акцент. Не сказать, что Лэйн это раздражало — скорее наоборот, в этом чужом присутствии было что-то по-своему тёплое и уютное. — Я решил Лэйн позвонить, — ответил отец, чуть отведя трубку. — Вот, сейчас с ней говорю. — Ah, questo è tutto! Ciao, Лэйн! — хрипловатый, бархатный голос Каролин приблизился к динамику. — Как твои дела, дорогая? Что делаешь? За отца не переживай, я тут слежу за ним в оба глаза, чтобы он принимал свои таблетки. — Ты не просто следишь, — весело, с наигранным возмущением фыркнул отец. — Ты надо мной Цербером стоишь. Лэйн тихонько рассмеялась, чувствуя, как отступает ледяной панцирь внутри. Честно говоря, Каролин нравилась ей куда больше всех предыдущих женщин отца. Они были в отношениях уже, кажется, лет пять. Итальянка никогда не навязывалась, держала вежливую дистанцию и относилась к Лэйн скорее как к приятельнице — что вызывало у той искреннее уважение. — Если бы я не стояла над тобой с часами в руках, ты бы уже давно забыл, где лежат твои лекарства!— парировала женщина с мягким смешком.  — Не сдавай позиций, Каролин, с мужчинами нашей семьи иначе просто нельзя, — поддержала её Лэйн, чувствуя, как губы трогает искренняя улыбка. — Знаю милая! Представь, вечно забывает их принимать! Ну хоть ты скажи ему, Лэйн! — возмутилась Каролин в трубку.  — Да, пап, всё верно, — согласилась дочь.  — Да что ж за заговор такой! Собственная дочь — и та не на моей стороне! — притворно-обиженно протянул отец.  — Пап, мы о тебе просто заботимся, — мягко ответила Лэйн и медленно прошла в гостиную. Телевизор всё так же тихо транслировал вылизанную драму Вистерия Лейн. — Я знаю, mein Schatz... знаю, — тепло, но уже с легкой нотой серьёзности отозвался он. Повисла короткая пауза.  — Я тебе вообще-то вот насчёт чего звоню, — отец резко сменил тональность, став по-деловому сосредоточенным. — Во-первых, я скоро полечу в США. «О нет. Только не это», — панически пронеслось в голове Лэйн. — Я собираюсь навестить твою маму, — продолжил он, словно не замечая её заминки. — А потом приеду к тебе. Нам надо будет обсудить одно важное дело.  — Какое ещё дело? — выпалила Лэйн, перебив его и едва справившись с первым приступом шока. «Сколько бы лет ни минуло, а он всё равно продолжает ездить к ней», — с горькой усмешкой подумала Лэйн. И это несмотря на тот кромешный ад и те разрушения, которые Летиция оставила после себя.  Нельзя сказать, что Лэйн испытывала к матери чистую, концентрированную ненависть — скорее, это была тяжёлая, удушающая смесь брезгливой жалости и застарелой, так и не выжженной обиды. Сама того не замечая, она начала нервно теребить на запястье тонкую серебряную цепочку с аквамаринами — тот самый холодный подарок из травматичного прошлого. — Я вообще-то звоню насчёт Франца, твоего кузена, — тяжело вздохнул отец, и в этом вздохе Лэйн мгновенно уловила подвох. — Боже, пап, только не говори мне, что этот обаятельный засранец опять куда-то вляпался! — закатила глаза Лэйн, уже морально готовясь к худшему.  — Нет-нет, на этот раз всё в рамках закона, — поспешил успокоить отец. — Он просто собрался жениться. «Франц и законный брак? Звучит как абсурд или изящная афера», — скептически пронеслось в голове Лэйн. — И ты летишь через океан, чтобы лично оценить масштабы катастрофы и познакомиться с невестой? — Ну, отчасти. Но главное — хочу проверить, как он устроился. Представь себе, Франц получил отличную должность в крупной фармацевтической компании. — Франц в фармацевтике? — Лэйн фыркнула так громко, что звук эхом отозвался в пустой гостиной. — Искренне надеюсь, что его не подпустили к разработке препаратов? А то с его моральным компасом половина страны рискует отравиться. — Лэйн, прекрати язвить. Он взялся за ум и теперь работает в отделе корпоративного развития, — строго, но с ноткой усталой защиты ответил отец. — Звучит как идеальное место для него, чтобы легально пудрить людям мозги, — не унималась она. — Идеально сшитый корпоративный костюм ему точно к лицу.  — Ты слишком к нему строга. У мальчика действительно наметился серьёзный карьерный рост, и я просто хочу убедиться, что он наконец-то крепко встал на ноги. — Просто класс, — процедила Лэйн с неприкрытым скепсисом, всем видом давая понять, что карьерные успехи кузена её совершенно не волнуют.    Пока отец на том конце провода продолжал увлечённо расхваливать внезапно проснувшееся благоразумие племянника, Лэйн рассеянно блуждала взглядом по гостиной. Она подошла вплотную к высокому книжному шкафу, где помимо сложных философских фолиантов Дмитрия хранились различные сувениры. Взгляд скользил по полкам, и вдруг что-то на самом верху странно зацепило её внимание. Она слегка нахмурилась, пытаясь рассмотреть предмет в полумраке, но мысль оборвал голос отца: — Ты, кстати, хоть иногда звонишь Францу? Как-никак, вы же одногодки. — Нет, конечно, — ответила Лэйн резче, чем планировала, чувствуя, как от одного упоминания этого имени внутри мгновенно стягивается тугой, болезненный узел. Сказать, что Лэйн ненавидела кузена, — значит не сказать ровным счётом ничего. Она органически не переваривала его с самого детства, и каждая их вынужденная встреча вместо дежурного рукопожатия неизменно начиналась с изощрённых взаимных издёвок. Иначе в их реальности просто не могло быть. Мало того, что Франц вырос на редкость обаятельным засранцем, он был ещё и дьявольски красив. Ярко-зелёные, почти кошачьи глаза, густые тёмные волосы и рассечённая шрамом левая бровь придавали его лицу какой-то порочный, притягательный шарм. Из всех Вандербургов он вымахал самым крепким и высоким, и всё это при том, что числился самым младшим: они с Лэйн были одногодками, он уступал ей в возрасте всего на пару месяцев. Их вражда произрастала не из банальной детской ревности, а из фундаментального, болезненного столкновения двух абсолютно разных способов выживания в их холодной семье. Они оба были младшими в своих ветвях, и взрослые вечно сталкивали их лбами в негласном соревновании за крохи одобрения. Но если Лэйн отчаянно пыталась заслужить своё место безупречной дисциплиной и тихой покорностью, то Франц просто брал желаемое наглостью и ослепительной улыбкой. Ему, как истинному «золотому мальчику», сходило с рук абсолютно всё — от разбитых ваз до откровенной жестокости, тогда как каждый её промах безжалостно рассматривался под микроскопом. Эта вопиющая, показательная несправедливость породила ту самую ядовитую обиду, которая мгновенно отравляла воздух, стоило им лишь оказаться в одном пространстве. Для Лэйн всё его самодовольное существование служило издевательским напоминанием о том, что этот мир благоволит не правильным людям, а искусным, беспринципным манипуляторам. Но окончательный, бесповоротный крест на их отношениях поставил он сам. Пару лет назад Лэйн совершила фатальную ошибку, познакомив кузена со своей приятельницей Оливией — невероятно светлой, доброй девушкой с мягким характером и прекрасным чувством юмора. Их роман поначалу напоминал красивую картинку, пока в один из вечеров Оливия не позвонила Лэйн, захлёбываясь от слёз. Она рассказала, что Франц не просто изменил ей с какой-то девицей из офиса, но и прокололся с поистине циничной глупостью — подарил им обеим абсолютно одинаковые браслеты. Но хуже всего было то, как этот трус завершил дело: признав вину, он бросил Оливию коротким, сухим текстовым сообщением, а в качестве прощального «подарка» наградил её венерическим заболеванием. Лэйн тогда едва не сорвала голосовые связки, в бешенстве выкрикивая в трубку всю ненависть, что скопилась к нему за долгие годы. Франц слушал её хладнокровно, молча, даже не пытаясь перебить или оправдаться, и это высокомерное безмолвие ударило хуже, чем если бы он огрызался в ответ. После того звонка между ними легла абсолютная пустота — они больше не общались никогда. И сейчас, спустя годы, одного лишь звука его имени оказалось достаточно, чтобы всё внутри Лэйн рефлекторно сжалось в тугой, болезненный узел. — Пап, давай только не о нём, пожалуйста. У меня и так сегодня лимит терпения исчерпан.  — Хорошо-хорошо. Aber, нельзя же вечно вычеркивать родственников из своей жизни, — мягко, но с легким упрёком пожурил отец.  — Родственник — это тот, кто не ведёт себя как эгоистичный мудак, — отрезала Лэйн, чувствуя, как внутри снова затягивается тугой узел. — А Франц — это просто генетическая случайность, о которой лучше забыть.  — Лэйн, ты бываешь абсолютно невыносима, когда злишься, — со вздохом отозвался он, и в этом вздохе скользнула старая, знакомая усталость. — Вся в мать.  — Пап! — почти рыкнула она, резко обрывая эту опасную параллель. Сравнение с Летицией всегда било по больному.  — Ладно, ладно, сдаюсь. Я вообще-то хотел спросить о другом… — голос отца неуловимо изменился, став более вкрадчивым. — Ты случайно не помнишь, куда делась та фарфоровая тарелка? Ну, которую вы с Дмитрием покупали в Санкт-Петербурге. От Императорского завода.  — Пап, а она тебе зачем внезапно понадобилась? — Лэйн устало потёрла переносицу, не понимая, к чему этот резкий переход от непутёвого кузена к антиквариату.  — Не мне. Каролин, — в его голосе послышалась лёгкая, почти мальчишеская обречённость.  — И что с ней не так? Решила устроить выставку русского модерна прямо в Италии? — хмыкнула Лэйн, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.  — Почти. Каролин увидела у своей подруги похожую и теперь буквально места себе не находит. Твердит, что это шедевр, и что я должен достать его любой ценой. — Отец тяжело вздохнул прямо в трубку. — А я что? Я сглупил и пообещал. Ты же знаешь, как это бывает с женщинами.  — Знаю, что ты просто не можешь ей ни в чём отказать, — Лэйн невольно улыбнулась краем губ, представив, как ловко итальянка вьёт из него верёвки. — Но ты задал мне задачку.  — Постарайся вспомнить, mein Schatz. Это вопрос моего душевного покоя на ближайший месяц.  — Ох, пап… — Лэйн поморщилась, пытаясь выудить из памяти хоть что-то. — Я точно не помню, честно. Кажется, она осталась в квартире Дмитрия...  — У Дмитрия? — голос отца мгновенно изменился. Тёплая нота исчезла, сменившись сухой, едва скрываемой брезгливостью.  — Да, мы тогда оставили её там. Но это было так давно, я даже не уверена, цела ли она вообще, — осторожно добавила она, стараясь не акцентировать внимание на том, где именно она сейчас находится.  — Ну, поищи её, пожалуйста, если будет возможность. Она дорога мне. И дело даже не в самой тарелке, конечно, а… — он запнулся, словно подбирал слова. — В памяти. О том времени, когда вы ещё были по-настоящему счастливы.  — Пап… — Лэйн предостерегающе выдохнула. Её голос мгновенно похолодел.  — Я знаю, что ты ненавидишь об этом говорить, — мягко, но упрямо перебил он. — Но я твой отец. Я помню вас другими.  — Это прошлое. Мёртвое прошлое. Давай не будем его ворошить, — глухо отрезала она, чувствуя, как от одного упоминания об их былом счастье внутри поднимается тягучая, удушающая тоска.  — Amato! — ворвался в динамик звонкий, бодрый голос Каролин, спасая положение. — Я уже готова, нам пора выходить!  — Gott sei Dank! Ну наконец-то! — Отец облегчённо выдохнул, явно обрадовавшись смене темы. — Ты поняла меня, солнце? Найдёшь её?  — Да, пап, поняла. Поищу, — покорно согласилась Лэйн.  — И вот ещё что, — добавил он уже тише, почти неуверенно, словно выдавая секрет. — Ты только посмотри на той высокой полке. Помнишь, ты сама жаловалась, что Дмитрий всегда ставил всё хрупкое повыше, чтобы никто не задел.  Лэйн замерла.  Её взгляд, до этого блуждавший по комнате, невольно переметнулся на высокий сувенирный книжный шкаф в гостиной.  — Хорошо, пап. Посмотрю.  — Спасибо, солнце. Хорошего тебе дня!  — И вам.  — Передам Каролин! Всё, Tschüss! Она медленно подошла к массивному сувенирному шкафу и потянула на себя нижнюю дверцу. Внутри царила предсказуемая, вылизанная пустота, разбавленная лишь парой безликих коробок. Тарелки там, разумеется, не оказалось. Лэйн устало выдохнула, скользя взглядом по средним ярусам, но и там её ждало лишь стерильное отсутствие нужной вещи. И тут в памяти всплыла недавняя подсказка отца — она подняла голову к самой высокой полке, куда дотягивалась с трудом. Именно там, заботливо скрытая в лёгкой полутени, тускло блеснула знакомая глазурь.  Тарелка. Истерзанная память тут же, без спроса, подкинула ей яркую картинку из их давней поездки в Санкт-Петербург. Господи, они тогда едва не разругались в пух и прах прямо посреди магазина Императорского фарфора. Дмитрий с его вечной тягой к монументальности и традициям упрямо настаивал на тяжеловесной классике — узорах, характерных для старинных дворцовых изразцов. Лэйн же до последнего отстаивала нечто более лёгкое, эстетичное и современное, идеально подходящее под строгий интерьер их квартиры. В том эмоциональном поединке победила она, буквально отвоевав покупку изящной тарелки в стиле модерн, чьи текучие линии неуловимо напоминали витражные лампы Тиффани тридцатых годов прошлого века. Она осторожно потянулась наверх, кончиками пальцев подцепила прохладный фарфор и, сняв его с полки, вдруг негромко, почти шёпотом, проговорила в звенящую пустоту комнаты: — Как странно, что она всё ещё здесь. Казалось немыслимым, что этот хрупкий, изящный предмет пережил саму суть их разрушенного брака, оставшись абсолютно нетронутым. Дмитрий, с его железной прагматичностью, почему-то бережно сохранил этот трофей её личной победы, наотрез отказавшись стирать следы их общего прошлого. Эта маниакальная привязанность к мёртвым вещам и осколкам былой жизни внезапно обдала Лэйн неприятным, липким холодком. Осознание того, что бывший муж прячет их историю как ценный музейный экспонат на самой высокой полке, лишь в очередной раз доказало удушающую, собственническую природу его любви.