Спать хочется 🙏

Он больше не знает, где заканчивается сон и начинается реальность. Санс снова стоит на снегу. Все вокруг бело, но не от чистоты, а от холода, от пустоты. Мелкие снежинки кружатся в воздухе, падая на его череп. Перед ним — силуэт. Маленький. С ножом. Мир повторяет себя. Судья никогда не выберется из цикла. — Опять ты, да? — голос дрожит, но не от страха. Он просто устал. Фриск молчит. Они всегда молчат. Стоят там, словно живой пробел в реальности. Глаза скрыты тенью, но он знает — они горят решимостью. Скелет давно перестал считать попытки. Должно быть, сотая? Тысячная? Это уже не имеет значения, хотя, что уж там самому себе врать, всё-таки давно это перестало иметь хоть какой-то смысл. Этот кошмар стал единственной правдой, в которой он живёт. Каждый раз одно и то же. Он поднимает руку, магия завихряется вокруг костяшек ладони. Глазница вспыхивает синим на пополам с желтым огнем. Готов? Спрашивает скорее сам себя, горе судья, причем в который раз. Что-то не так. Сейчас же лишённое человечности дитя движется слишком быстро. Их удары глубже, точнее. В этот раз физическая боль почти хуже, чем боль утраты. Монстр блокирует один удар, второй. Но не может сдержать третий. Лезвие пронзает его грудину. Он падает, ощущая, как хрящи крошатся от удара о лёд, как ребра ломаются под весом собственного тела. Пытается встать, но... Плечевые кости не слушаются. Они же смотрят на него. Они ждут. Ждут, когда он поднимется. Ждут, когда он снова попытается. Потому что этот ад не закончится, пока человек не решит, когда ему кончится. (А все из-за каких-то 10 долларов в Стиме) Покров пушистого, тянущего в вечные объятия снега, окрашивается темно бардовым цветом вновь. Вот только… это не снег, ковер? *** Хлоп. Треск. Грохот. — Санс, прошу, проснись! Папайрус уворачивается от очередного удара. Стол расколот пополам. Картина с косточкой слетает со стены, разбивается. Санс же стоит посреди разрушенной гостиной, грудная клетка тяжело вздымается и опускается. Его руки дрожат, мнимое правосудие продолжает огнем сочиться из казалось бы пустой глазницы. Старший воюет с призраками. Призраками своего уставшего разума. Папайрус делает шаг вперёд. Осторожно, без резких движений. —Санс, это я... Пожалуйста, очнись, все в порядке! Можешь не убирать носок, я уберу, только прошу, вернись! Но в глазных дырах его — только заядлый страх и ненависть. Вновь наступает. Синей атакой обхватывает младшего, бросает в стену. Тот вскрикивает, но не сдаётся. Поднимается. Делает ещё один шаг. Его броня сломана. На ребре темнеет жуткий синяк. Глазницы наполнены слезами — не от боли. От страха. Но не перед братом. Перед тем чувством беспомощности, видя, как старший проходит через кошмар вновь один. Один. — Брат! Вновь замахивается, но высокий скелет не отходит. Он не защищается. Он идёт прямо в объятия. Санс начинает падать, но Папайрус ловит его, крепко прижимает к себе. *** Санс отшатывается назад, его ноги подкашиваются, мир сужается до чёрных точек. Он использовал беспощадные приёмы, которые были предназначены исключительно человеку. Судья провел бой. Бой с невиновным братом. Единственная душа, ради которой он вообще ещё существовал. Единственная причина просыпаться каждое утро. Единственная причина терпеть. Его кости дрожат, а в черепе разносится тупая боль. Тело не слушается. Гравитация сильнее, чем обычно. Монстр падает на колени, вцепившись в черепушку, хватая вечно закрытым ртом ненужный воздух. Тёплые, дрожащие руки в перчатках обхватывают бедолагу, затягивают к себе, не отпуская. Санс тяжело выдыхает. Не находит слов, чтобы ответить. Он просто тонет в объятиях брата. И больше не знает, что хуже — сны или реальность. — Прости, бро… Папайрус крепче сжимает его. — Все в порядке, Санс, ты просто устал..