Глава 3.

"Свобода — это не отсутствие обязательств, а способность выбирать." — Пауло Коэльо Эми сидит в безлюдной комнате, ощущая, как тишина нависает над ней тяжёлым куполом. Время словно тянется резиновыми лентами, каждый новый вздох кажется лишним. Стены с их строгим минимализмом, вылизанный до бездушия интерьер — ничто не может заглушить бурю внутри неё. Мысли бьют в виски, как надоедливые мухи, не давая ни секунды покоя. С каждой минутой груз ситуации становится всё ощутимее. Она ждёт Кристофера — мужчину, которого знает меньше суток, но под чьё давление уже успела поддаться, как слепой щенок, потерявший свою стаю. И это осознание делает её положение ещё более унизительным. На противоположной стене стрелки часов медленно, с садистским спокойствием, отсчитывают минуты. Уже прошёл час, как она здесь, в этой стерильной тишине. И три — с тех пор, как на её телефон пришли злосчастные снимки. Что будет ещё через три — Эми боится даже представить. Глаза предательски слипаются. Стресс выжимает из неё последние силы, и организм, словно капитулируя перед бессилием, включает режим энергосбережения. Засыпать прямо сейчас кажется неправильным — но усталость, накопленная за последние часы, не спрашивает разрешения. Она ведь не собирается спать. Просто прикроет глаза... просто попробует вообразить другую жизнь, где всё это — не с ней. Эми опускает голову на сложенные руки, устраиваясь чуть удобнее на жестком, неудобном стуле. Бесконечные тревожные мысли, внутренний протест, чувство западни — всё перемешивается в её сознании. И тело сдаётся, проваливаясь в лёгкий, тревожный полусон. Дыхание постепенно выравнивается, но даже во сне она не чувствует себя в безопасности. Сон оказывается не таким безмятежным, как хотелось бы. Эми не слышит, как в комнату заходит Кристофер. Он садится напротив, беззвучно, аккуратно кладёт на стол несколько папок — и некоторое время просто смотрит на неё. Его холодный взгляд скользит по её спящему лицу, будто оценивая: кого он собирается держать на коротком поводке. Проходит минута, может быть, две. Потом он коротко откашливается — резкий, колючий звук, как удар в хрупкую тишину. Эми вздрагивает и резко поднимает голову, чувствуя, как волна стыда обжигает её лицо. Воздух в комнате становится густым, напряжение нарастает с каждым ударом сердца. Кристофер не отводит от неё взгляда — тяжёлого, непроницаемого, будто застывшего за стеклянной стеной. Ни раздражения, ни удивления, ни намёка на участие. — Ты уснула? — его голос звучит так, будто его вытащили изо льда: холодный, колкий, лишённый даже тени беспокойства. Эми с трудом проглатывает ком в горле. Протест внутри разгорается, но она не находит нужных слов. Всё, что ей остаётся, — машинально выпрямиться на неудобном стуле, цепляясь за остатки достоинства. — Я... — она пытается собрать рассыпавшиеся мысли в единое предложение, — извините, я не заметила, как это получилось. Кристофер не произносит ни слова. Просто продолжает молча вглядываться в её лицо, словно изучая под микроскопом новый, малоинтересный экземпляр. Его черты — резкие, выточенные, холодный зелёный взгляд остаётся безучастным: ни удивления, ни раздражения, ничего живого. Он спокойно берёт из папки документы и кладёт их перед ней на стол, взвешивая каждый жест. Его движения отточены и бесстрастны, как у человека, для которого этот разговор — всего лишь очередная деловая формальность. — Время не ждёт, — говорит он с той самой ледяной невозмутимостью, словно напоминая ей, что в его расписании не предусмотрено места для чужих эмоций. Эми чувствует, как всё её тело напрягается. Рядом с этим мужчиной каждая её клетка будто сворачивается в защитный кокон. Как сейчас модно говорить — Кристофер красный флаг всех времён и народов. Внутри разливается горячее, противное чувство беспомощности, от которого невозможно ни спрятаться, ни убежать. Она делает глубокий вдох, собирая остатки воли в кулак, и пытается заговорить. — Прошу прощения, — произносит она, пытаясь сосредоточиться. — Я… я так и не поняла, о каком контракте идёт речь, и чем я могу быть полезна вам. Я, в принципе, хороший специалист, возможно, я могу поработать у вас внештатным сотрудником... Кристофер поднимает руку, легко и холодно, будто отсекая её сбивчивую речь ножом. — Меня это не интересует, — говорит он сухо и сразу погружается в изучение документов, пролистывая страницы с той же равнодушной скрупулёзностью, с какой ветер переворачивает старые газеты. — Всё изложено здесь. Ознакомься. Не спеша, он вытаскивает второй экземпляр договора и кладёт его перед Эми, словно выдвигает последнюю карту в игре, правила которой известны только ему. Эми берёт бумаги с ощущением, будто держит в руках собственный приговор. Минуты две она изучает текст — хотя для неё это время тянется бесконечно — и каждое слово, словно тяжёлый камень, тянет её вниз. Наконец, срываясь на резкость, она вскидывает голову и яростно смотрит на мужчину. — Ты издеваешься?! — выпаливает Эми, её голос звенит от злости. — Я ни за что на это не соглашусь! Кристофер откладывает документы в сторону и смотрит на неё, сохраняя всё ту же безупречную невозмутимость. Ни вспышки эмоций, ни малейшего удивления — только ледяная, непроницаемая стена. — Мы оба получим от этого выгоду, — произносит он ровным, отточенным голосом, который не допускает возражений. — Ты компенсируешь ущерб за автомобиль. Я решаю свои проблемы с имиджем. Всё очень просто. Ты поддерживаешь мой образ — я выполняю свою часть. И на этом — всё. Он делает короткую паузу, словно давая ей время осознать, насколько для него всё это прагматично и безлично. — Заметь, — добавляет он холоднее, — сегодня из-за тебя я лишился своей невесты. Если об этом пронюхают журналисты, начнутся слухи, грязные заголовки, ненужное внимание к моему бизнесу. Появятся комментарии, домыслы, лишние вопросы. Мне это не нужно. Он чуть наклоняется вперёд, не меняя ни тона, ни выражения лица: — Выполнишь условия контракта — получишь щедрую компенсацию. Всё честно. Всё предельно ясно. — Нет! Это невозможно, это чушь какая-то! — Эми судорожно перелистывает договор, пробегая глазами пункты, словно надеясь найти там спасительную приписку «Шутка». — Я никогда этого не подпишу! Кристофер впервые за всё время позволяет себе эмоцию — кривую, почти ленивую усмешку. — Мы только начали переговоры, — бросает он, голосом, в котором сквозит лёгкая ирония. — Поверь, я в этом очень хорош. Эми сжимает зубы и снова смотрит на него. Она чувствует, как её возмущение бурлит под кожей. — Ты не хочешь привлекать к себе внимание, но собираешься заменить девушку? Чем не повод для сплетен?! Кристофер слегка склоняет голову на бок, наблюдая за ней с ленивым интересом. — Мы уже на «ты», отлично, — замечает он. — В прессе никогда не было наших с Лилит фотографий. А для остальных... не имеет значения, с кем я прихожу на мероприятия. Невеста — это не жена. Эми ощущает, как что-то сжимаются внутри — плотный, тяжёлый ком, от которого становится трудно дышать. С этим контрактом она окончательно попадает в ловушку. И пути назад больше нет. Внезапно телефон начинает звонить. Эми мельком смотрит на экран. Квентин. Это уже третий звонок за последние полчаса. Она быстро сбрасывает вызов, но его сообщения не заставляют себя долго ждать. В тот момент, когда телефон снова вибрирует на столе, она чувствует, как раздражение нарастает. Кристофер замечает её нервозность и медленно поворачивает голову в сторону телефона. Эми, сжав губы, переворачивает его экраном вниз, словно это способно отгородить её от настойчивого вторжения в её рушащуюся жизнь. — Думаю, у тебя есть более важные дела, чем проверять сообщения, — с лёгкой усмешкой бросает Кристофер. Эми чувствует, как злость внутри неё вспыхивает, словно брошенная в костёр щепка. Квентин, который вроде бы остался в прошлом, снова тянет её назад, как застарелая рана. Ещё один звонок. Ещё одно напоминание о том, что он не отступит, пока не поговорит с ней. — Я не буду подписывать это, — наконец выдыхает Эми, бросая взгляд на лежащий перед ней контракт так, словно он способен обжечь её голыми руками. Кристофер даже не моргает. — Хорошо, — спокойно говорит он, словно обсуждает погоду. — Ты можешь отказаться. Он откидывается на спинку стула, переплетая пальцы в замок. — Но тогда твоё положение станет гораздо сложнее. Ты не сможешь остаться на своём прежнем месте работы, не сможешь платить за квартиру. Всё твоё будущее будет зависеть от того, согласишься ли ты на мои условия. Он делает паузу, позволяя её страхам расползтись внутри неё липким холодом. — И ты всё равно придёшь ко мне, — говорит он тише, но отчётливее. — Только тогда условия контракта будут гораздо жёстче. И поверь, тебе это совсем не понравится. Кристофер чуть склоняет голову набок, его холодный взгляд пронзает её насквозь. — Сейчас твоё будущее зависит только от тебя, Эми. Эми чувствует, как вокруг неё начинает рассыпаться воздух. Голова кружится, словно кто-то выкрутил кислород. Это больше, чем она может выдержать. Она не может поверить, что оказалась здесь, в ловушке, поставленная перед выбором, который на самом деле выбора не оставляет. Её идеалы, её гордость, её убеждения рушатся прямо на глазах — и всё это из-за проклятой, исцарапанной машины. Эми резко встаёт, стул глухо скрипит по полу. Слёзы злости подступают к глазам, затмевая всё вокруг. Невозможно! Это просто невозможно! Не глядя на Кристофера, Эми резко хватает сумку и телефон и направляется к выходу, словно спасаясь бегством из горящего здания. — Ты не можешь меня заставить! — выкрикивает она через плечо, её голос дрожит от ярости и отчаяния. — Я… я не буду подписывать этот глупый договор! Просто потому, что ты даже не удосужился предложить хоть какую-то альтернативу! — Стой, — звучит его голос. Неспешный. Уверенный. Пригвождающий её к месту одним словом. Эми замирает, вся напрягшись, как натянутая струна. Медленно оборачивается и видит, как Кристофер спокойно протягивает ей договор, словно предлагает безобидную бумажку, а не верёвку для собственной удавки. — Я не могу тебя заставить подписать, — его голос по-прежнему безупречно холоден. — Ты права. Он делает паузу и смотрит на неё своим ледяным, пронизывающим взглядом. — Но я могу сделать так, что ты сама этого захочешь. Кристофер указывает на бумажки — жест уверенный, лишённый лишней суеты, словно он вручает ей не документ, а уже принятое решение. — Просто возьми, — его голос остаётся ледяным. — На случай, если вдруг передумаешь. Он смотрит на неё так, будто заранее знает исход этой игры. Эми уверена, что для Кристофера это просто игра. — Это ведь ничего тебе не стоит — кинешь в сумку. А потом, если захочешь, выкинешь на выходе. Эми на мгновение замирает, вцепившись в ремешок сумки. Его яркие зелёные глаза могли бы показаться красивыми... если бы не были такими пугающе холодными, будто за ними и не осталось живого человека. Она вырывает договор из его рук, словно он мог обжечь её пальцы, и выбегает из кабинета, не оглядываясь. Она не помнит, куда идёт, не видит ничего вокруг. Мир расплывается сквозь пелену слёз, а злость и беспомощность обрушиваются на неё тяжёлой волной. Она не понимает, что делает, но точно знает одно: единственное желание — как можно быстрее убежать от всего этого ужаса. * Тёплый янтарный свет льётся из абажура с золотистой бахромой, отбрасывая мягкие тени на массивный стол из красного дерева. Стены увешаны редкими гравюрами и фотографиями в дорогих рамах. Ни одной случайной детали — всё здесь дышит выверенной властью: книги с замятыми корешками, бронзовый глобус, слоновая кость на ручке кресла. Воздух пахнет кожей, виски и сигарным дымом. На столе стоит бокал, в котором лениво плавает кусочек льда, почти растаявший. Сигара тлеет в пепельнице, будто хозяин оставил её на секунду, но не спешит возвращаться. Рой Винтерс сидит в глубине кресла, слегка откинувшись назад, с книгой в руках, которую он больше держит, чем читает. Он в жилете, поверх которого накинут домашний твидовый пиджак. Запонки с инициалами. Лицо его жёсткое, но вылепленное опытом, а не спесью. Серые волосы зачёсаны назад. Взгляд — холодный, точный, как лазер. Это взгляд человека, которому достаточно полуслова, чтобы разложить врага по папкам. Он кажется собранным, но в нём чувствуется усталость. Не физическая, а какая-то эпохальная. Старый лев. Всё ещё с клыками. Но уже реже встающий с трона. Дверь в кабинет внезапно распахивается. Громкий хлопок нарушает тишину. На пороге его любимая дочь, Лилит. Платье смято, туфли сбиты, лицо в разводах туши и пудры. Губы дрожат, взгляд затуманен. Плечи провалились. Вся она — как картина из галереи, которую вытащили под дождь. Рой резко поднимает глаза, хмурится. — Ты вообще в своём уме? — звучит прежде, чем он успевает себя сдержать. — Сейчас почти одиннадцать. И поведай, пожалуйста, почему ты так выглядишь? Но она уже врывается внутрь. Дверь остаётся открытой, как разорванный шов. Он собирается встать, но не двигается. Только следит за ней. Лилит подходит к столу, руки дрожат. В одной руке держит телефон. В другой сжимает открытую сумочку. Она открывает рот, но слова не идут. Только всхлипы. Её лицо некрасиво сморщивается. И этого хватает. Рой откидывается на спинку кресла, стирая с лица раздражение. Голос становится ниже, медленнее, мягче. Но только снаружи. — Успокойся, Лилит, — произносит он, не повышая голоса. — И сядь. Без сцен. Лилит остаётся стоять у стола, будто не в силах двинуться дальше. Плечи вздрагивают. Ресницы слиплись. Губы раскрыты: дыхание короткое, судорожное, будто воздух отказывается идти внутрь. Рой наблюдает за ней ещё секунду, потом медленно поднимается. Подходит не спеша. Как к животному, которое может сорваться с цепи или рухнуть от одного слова. И всё же он обнимает её. Накрывает руками — крепко, сдержанно, как обычно делают это папы. Как человек, не умеющий в ласку, но знающий, когда она нужна. Лилит прилипает к его груди, вжимается, как будто хочет спрятаться в его клетчатую рубашку, разойтись в ней на молекулы. — Папа… — шепчет она. Он не отвечает. Просто держит. И вдруг случается прорыв. Словно внутри неё лопается мембрана. Она рассказывает отцу всё с самого начала и до конца, как её везли в такси, словно ненужный мешок со старыми вещами. — Он бросил меня… — голос дрожит, срывается, захлёбывается в плаче. — Публично. На стоянке. На глазах у охраны. Перед его чёртовыми сотрудниками! — Тише, — Рой отходит чуть назад и смотрит в глаза. — Дыши. — Он даже не объяснил! — Лилит качает головой, всхлипы срываются с губ, губы трясутся, как у ребёнка. — Просто сказал: "Мне больше нечего тебе сказать." И всё! Как будто… как будто я пустое место! Пауза. Она вскидывает глаза. — Ради какой-то… какой-то девчонки! Бледной! Мелкой! Он… он даже не знает её. Просто ушёл с ней! С ней! Папа, я вообще не поняла, что произошло! Он сначала сказал, что не знает её, но уже в следующую секунду разрывает нашу помолвку! Рой берёт её за запястья, чуть сжимает. Его ладони тёплые. Молчат. Взгляд режущий, спокойный. — Ты уверена? В том, что они не знакомы? Лилит кивает. Слёзы стекают по щекам, горячие, липкие. Она больше не стирает их — пусть текут. — Я уже ни в чём не уверена. Я видела её впервые. Крис сказал, что не знает её. Она совсем незаметная. Не его тип вообще. Я… я даже подумала, что это какая-то ошибка. Что он сейчас всё объяснит. Пауза. — Но он даже не посмотрел. Ни на меня, ни на неё. Он просто… сделал выбор. Без меня. Рой молчит ещё несколько секунд. Потом медленно подаёт Лилит упаковку бумажных салфеток со стола. Она судорожно вытирает лицо, размазывая тушь по скуле. Он смотрит на неё как бы со стороны. Не с осуждением, конечно. А как будто с диагностикой. Как будто видит перед собой не дочь, а кризис, и пытается понять: локальный он — или уже системный. — Блэквуд? — уточняет он. — Кристофер? Так поступил? После всех наших договорённостей? Лилит кивает. Глотает рыдание, втягивает нос. — Да. Он. Он в этот момент был холодный, как… как будто ничего и не было! Он смотрел сквозь меня. Даже не сказал, в чём причина. Просто убрал. Как папку со стола! Рой не меняется в лице. Только сжимает челюсть. Подходит к столику у кресла, доливает себе виски. Отпивает. Говорит уже оттуда, спокойно, но с нарастающим весом: — Ты уверена, что это не импульсивно? Не срыв? Он эмоционален? — Он? — Лилит хохочет сквозь слёзы. — Пап, да он из камня! Она бросает платок на стол. — Он не кричал. Не орал. Он разрезал меня одним предложением. А потом повернулся — и пошёл к ней. Как будто я — ошибка, которую просто вычеркнули. Рой приподнимает бровь. — Он что-то сказал… об этой девушке? — Ничего. Ни имени, ни взгляда. Она нервно перебирает пальцы. — Только сказал, что для него доверие — не пустой звук. И что, раз я усомнилась в нём, значит, всё. Пауза. — Но я не сомневалась. Я… я просто задала вопрос. Один. Только один. И этого хватило. Рой кивает. Не с сочувствием, а, скорее, с пониманием. Как будто слышит не каприз, а звонок от конкурента, с которым вроде бы всё уладили, но что-то пошло не так. В его взгляде появляется первый отблеск настоящего интереса. Рой ставит бокал на подставку с мягким щелчком и садится обратно в кресло. Скрещивает пальцы, чуть наклоняется вперёд. В его взгляде теперь не отец. Теперь это игрок. Хитрый, расчётливый, стратегически сложный противник. Но важный.  — С Джеком я давно не говорил, — медленно произносит он. — Но он человек разумный. Старой закалки. Пауза. Он смотрит на Лилит, словно примеряет её боль к масштабу возможных последствий. — Возможно, не в курсе, что творит его сын. Возможно, стоит напомнить условия нашего сотрудничества. Он потягивает виски и добавляет, как бы между делом, обращаясь больше к самому себе, нежели к Лилит: — Хотя… — он медленно вращает бокал, — сын у него… с характером. Упрямый. Сложный. Не факт, что Джек его остановит. Но мы попробуем. Лилит выпрямляется, рыдания сменяются злостью. Взгляд снова начинает гореть. — Я не хочу «попробуем». Я хочу, чтобы он извинился! Публично! — Лилит… — Чтобы все увидели, что он ошибся! Чтобы пресса написала правду! Чтобы он вернулся ко мне! Я не позволю ему так просто выбросить меня, как… Она захлёбывается словами. Рой поднимает руку. Не резко, но достаточно, чтобы она замолчала. — Ты хочешь всё и сразу, — произносит он ровно. — А нам нужно сделать всё правильно. Он откидывается на спинку кресла и смотрит вверх, словно просчитывает позиции на шахматной доске. — Если мы допустим ошибку, он использует её против нас. Если ты дашь слабину — он превратит её в репутационную дыру. А ты и так сегодня на сцене выглядела… не идеально. Лилит сжимает кулаки. — Я не позволю, чтобы он вытирал об меня ноги, папа. — Тогда сиди ровно, — говорит Рой, нажимая кнопку на старом, массивном телефоне. — И делай всё, что я скажу. — Куда ты звонишь? — Я не звоню. Я создаю прецедент. Он тихо отдаёт распоряжение помощнику: — Свяжите меня с Джеком Блэквудом. Срочно. Нужно назначить встречу. Пауза. Он гасит сигару. Смотрит на дочь. — Если Кристофер сделал это публично — значит, он не оставил себе пути назад. Он произносит это тихо, почти медитативно. И в этой тишине слова звучат громче любого приказа. — А это уже не про чувства, Лилит. Это про войну.