Глава 1 «Покидая лицей»

Глава 1 «Покидая лицей»

      Уважаемый Александр Христофорович Бенкендорф, Обращаюсь к Вам с просьбой, которая, как мне кажется, на данный момент является единственным возможным решением сложившейся ситуации. Среди наших лицеистов есть один ученик, поистине одарённый, но в то же время совершенно неуправляемый. Его стихи полны смелости, однако нрав его столь же бурный, как и неукротимый. Недавняя выходка — дуэль, пусть и не состоявшаяся, стала последней каплей в нашем терпении. Мы более не в силах справиться с ним.       После долгих консультаций с его дядей, мы пришли к однозначному выводу: только твёрдая рука может наставить его на путь истинный. Вы — человек долга, чести и дисциплины, и именно Вам под силу укротить этот бурный нрав. Если кто и может справиться с этим юным поэтом, так это Вы. Прошу Вас, с Вашим авторитетом и опытом, прибыть в лицей и взять его под своё покровительство.

С глубоким уважением, Директор Царскосельского лицея В. Ф. Малиновский

***

      Царскосельский лицей был окутан лёгкой утренней дымкой, сквозь которую пробивались золотистые лучи осеннего солнца. Они мягко ложились на широкие окна, на гравий дорожек, по которым обычно разносился весёлый топот лицеистов. Но сейчас во дворе было непривычно тихо.       Однако в кабинете директора осеннее утро словно застыло. Тяжёлый, неподвижный воздух давил на плечи, заставляя всё вокруг казаться удушливо тесным. В полумраке кабинета, где лучи солнца не могли разогнать густые тени, нависавшие в углах, Александр Пушкин стоял перед массивным дубовым столом. Его поза казалась небрежной — руки засунуты в карманы, взгляд устремлён куда-то в сторону, но в каждом движении сквозило напряжение, едва уловимое, но ощутимое. За столом сидел директор лицея Василий Фёдорович Малиновский. Он не спешил начинать разговор, сцепив пальцы в замок и пристально рассматривая стоящего перед ним юношу. Рядом, словно грозное напоминание о правилах и порядках, возвышался надзиратель Пилецкий. В его руках была раскрытая тетрадь — знакомая, исписанная стремительным почерком, полная резких рифм и смелых строк.

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.

— «И кюхельбекерно, и тошно…» — прочитал Пилецкий, произнося слова с таким презрением, что они буквально прозвучали как приговор.       В кабинете повисла тишина. Пушкин чуть прищурился, на губах мелькнула тень улыбки. — Молодой человек, это наглость! — раздался голос директора, сопровождаемый глухим ударом ладони о стол. Пушкин медленно поднял взгляд. — Бранные стихи, нескончаемые проказы… а теперь ещё и дуэль! — продолжал Пилецкий, сверля его взглядом. — Мы не можем больше закрывать на это глаза! — Во-первых, это было неделю назад. Во-вторых, к вашему сведению, меня вызвал Кюхельбекер! — возразил Пушкин, пожав плечами. — Молчать! — рявкнул Пилецкий. — Вам невероятно повезло, что дуэль остановили, иначе последствия могли бы быть непоправимыми!       Раздался глухой скрип двери. Все головы повернулись в сторону входа. В кабинет вошёл высокий мужчина в строгом военном мундире. Его уверенные шаги отдавались в тишине. Это был Бенкендорф. — Добрый день, господа, — мужчина подошёл к столу, пожал руку директору и кинул холодный взгляд на мальчика. — Вы как раз вовремя, — произнёс Малиновский, в его голосе звучала усталость. — Господин Пушкин, вы дошли до последней черты. Совместно с вашим дядей мы приняли решение: с этого дня вашим воспитанием займётся граф Бенкендорф. Пушкин вздрогнул. Впервые за весь разговор выражение его лица изменилось. — Ч-что? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Больше никаких дуэлей, дерзостей и непристойных стихов, — добавил Пилецкий, скрестив руки на груди. — Нет! — Пушкин шагнул вперёд, схватившись за край стола, словно это могло его удержать. — Прошу вас! Я исправлюсь, обещаю, только не выгоняйте меня из лицея! — Собирайте вещи, — твёрдо произнёс директор и покачал головой. — У вас тридцать минут, господин Пушкин. Тридцать минут на сборы и прощание с друзьями. Господин Пилецкий, проводите юношу до его комнаты.       Пушкин почувствовал, как внутри всё сжалось. Ярость, бессилие, непонимание — всё смешалось в один клубок, но спорить было бесполезно. Он сжал кулаки, развернулся на каблуках и стремительно вышел из кабинета, не дожидаясь, пока надзиратель направится следом.       Коридоры Царскосельского лицея были залиты светом. Осеннее солнце лениво пробивалось сквозь высокие окна, оставляя на полу длинные полосы золотистого сияния. Оно играло на лакированных деревянных панелях, скользило по тонкому узору лепнины, но не могло разогнать тень, поселившуюся в душе юноши, шагавшего по этому коридору. Воздух был пропитан привычными запахами: старой бумаги, воска, которым натирали полы, и лёгким яблочным ароматом — кто-то из учеников, вероятно, тайком принёс в классы осенний урожай, благополучно украденный в саду. Но теперь все эти запахи, когда-то тёплые и уютные, казались Пушкину чужими, отдалёнными, словно он уже стал посторонним для этих стен.       Он шагал быстро, но его пальцы бессознательно вцепились в полы сюртука, ногти впивались в плотную ткань. Губы были сжаты, лицо оставалось бесстрастным, но внутри бушевал ураган. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно сам лицей провожал его, напоминая, что это последние минуты, когда он идёт по этим коридорам не как гость, а как ученик. Рядом с ним, выверенно ровно, шёл Пилецкий. С неизменно строгим взглядом человека, который видел в лицеистах не талантливых юношей, а будущих государственных служащих, обязанных следовать установленным правилам. — Это что, слёзы? — его голос прозвучал неожиданно, спокойный, но с лёгким оттенком удивления.       Пушкин дёрнул плечом, будто отгоняя назойливую муху, и вскинул голову. В тёмных глазах вспыхнул огонь уязвлённого самолюбия. — Разумеется, нет!       Пилецкий хмыкнул, чуть качнув головой. — Хм. А мне показалось. Хотя не удивлюсь. Лицей стал для вас домом, и, полагаю, вам нелегко его покидать.       Юноша не ответил, лишь ускорил шаг. Они свернули за угол, и вдали показалась дверь его комнаты.       Пушкин шёл всё быстрее, с какой-то обречённой решимостью, будто надеясь, что если он доберётся до своей комнаты раньше, чем Пилецкий скажет следующее слово, то всё окажется лишь дурной шуткой. Но надзиратель не спешил оставлять его в этом заблуждении. — Знаете, Пушкин, — произнёс он уже тише, мягче, — всё зависит от вас. Саша резко остановился. В груди что-то болезненно дёрнулось. — Что вы имеете в виду? Пилецкий чуть склонил голову, словно изучая его реакцию. — Я не должен этого говорить, но… вас не отчисляют окончательно. Пока что вы просто… продолжите обучение в другом месте.       Юноша моргнул. — То есть я смогу вернуться?       Пилецкий поправил очки, не сводя с него внимательного взгляда. — Всё будет зависеть от вашего поведения. Докажете, что достойны лицея — возможно, однажды снова переступите его порог.       Слова зазвучали в голове, отражаясь, будто в пустом зале.

"Возможно… снова переступите порог…"

      Надежда, слабая, зыбкая, но всё же настоящая, вспыхнула внутри, осветив собой мрачный холод последних часов. Пушкин судорожно сглотнул, резко кивнул, будто соглашаясь с самим собой, и, не колеблясь больше, распахнул дверь своей комнаты. Там, словно заранее зная, что он появится, стояли его друзья — Пущин, Данзас и Кюхельбекер.

***

— Что значит «уезжаешь»?! — воскликнул Пущин, стремительно бросаясь к другу. Его глаза метались, а голос дрожал от возмущения. Он не верил услышанному. — Саша, это глупость, нелепость! Они не могут тебя просто так взять и выдворить!       Пушкин поднял на него взгляд. В уголках губ скользнула тень улыбки — горькой, усталой. — Как видишь, могут, — ответил он тихо, опускаясь на край кровати.       Саквояж стоял в углу, ожидая своей участи. Он будто бы насмехался над ним — чёрный, кожаный, такой обыкновенный, а теперь превратившийся в символ прощания. Пушкин протянул руку, открыл его и начал складывать вещи. Белые платки, любимые книги, чернильница, бумаги со стихами — всё летело внутрь торопливо, хаотично. Его пальцы сжимали предметы, но не чувствовали их. Казалось, что это не он сам пакует саквояж, а какая-то чужая, отчуждённая часть его тела. Он знал, что времени мало, но в глубине души всё ещё надеялся, что вот-вот дверь распахнётся, и на пороге появится Малиновский. Скажет, что решение пересмотрено, что всё оказалось ошибкой, что лицей — его дом — остаётся для него открытым. Но дверь не открывалась. — Я виноват. — Тишину разрезал тихий голос Кюхельбекера.       Пушкин поднял голову. Кюхельбекер стоял чуть в стороне, плечи его ссутулились, взгляд упал на пол. — Если бы не этот дуэльный вызов… — Полно, Вильгельм, — Пушкин махнул рукой и с силой захлопнул крышку саквояжа. — Даже без дуэли они нашли бы повод. Я ведь не подарочек, ты же знаешь.       Он усмехнулся, но улыбка тут же угасла. Данзас нахмурился. — Куда тебя отправляют? — Под крыло к Бенкендорфу, — ответил Пушкин, закатив глаза. — О господи, военному?! — Пущин резко выдохнул, будто ему в грудь вонзили ледяное лезвие, он всплеснул руками, лицо его покраснело. — Нет, это немыслимо! Ты там зачахнешь, Саша, тебе нужна свобода! Пушкин вдруг замер. Он перевёл взгляд на окно. Тонкие занавески колыхнулись от лёгкого сквозняка. Солнце пробивалось сквозь стекло, мягко освещая письменный стол, на котором ещё лежали неубранные черновики. — А свобода ли это была? — задумчиво произнёс он.       Трое друзей непонимающе уставились на него. — Разве она вообще у нас была? — продолжил Пушкин, не отрывая взгляда от окна. — Или мы просто жили в её иллюзии?       Наступила пауза. — Всё равно, — твёрдо сказал Пущин. — Лучше уж иллюзия, чем клетка.       Пушкин вздохнул. Завязал тесёмки саквояжа, будто ставя точку. — Буду считать это ссылкой… но ненадолго. — То есть ты сможешь вернуться? — С надеждой спросил Данзас. — Если стану смирным и примерным. — Пушкин криво усмехнулся. — Это исключено, — буркнул Пущин.       Повисла гнетущая тишина. Пушкин медленно обвёл друзей взглядом. Пущин. Данзас. Кюхельбекер. Сколько времени они бок о бок учились, спорили, мечтали, читали стихи при свете свечи? Сколько раз смеялись до слёз, дразнили друг друга, устраивали шутливые споры о литературе? Сейчас, перед лицом разлуки, всё это казалось невыносимо дорогим. Пущин вдруг шагнул вперёд. Обнял его — крепко, по-братски, почти отчаянно. — Будем писать друг другу, слышишь? — его голос сорвался на шёпот. — Если ты уедешь и не подашь весточки, я не прощу тебе этого. Пушкин стиснул зубы, чтобы голос не дрогнул. — Конечно, — тихо ответил он. — Я обещаю.       Пушкин поднял матрас, под которым было ещё несколько листов с его стихами, которые он никому не показывал. Он кинул на них последний взгляд и вместо того, чтобы положить их в саквояж, отдал Ване. — Пусть они будут у тебя.       Кюхельбекер слабо улыбнулся. Данзас похлопал его по плечу. — Не хороните меня раньше времени, друзья, — попытался пошутить Пушкин. — Я ещё вернусь. Пущин отвернулся, но Пушкин заметил, как он быстро смахнул слезинку с лица. Он подхватил саквояж. Не оглядываясь, вышел из комнаты.

***

      Пушкин шёл по длинному коридору. Лицейские стены, пропитанные запахом чернил, воска и пыли старых книг, были для него не просто пространством — это был дом, в который он верил, где каждый уголок был знакомым и родным. Но теперь эти стены, с их потертым величием, становились для него запретными, как книга, которой не дано быть прочитанной до конца. Он невольно замедлил шаг, будто в надежде, что эта дорога, ведущая к выходу, никогда не закончится. Саквояж тяжело тянул за собою руку, но Пушкин едва это замечал. Всё вокруг будто утратило смысл. Где-то вдали звучал приглушённый смех лицеистов, их шаги в классах, скрип дверей — те самые звуки, которые раньше были частью его повседневной жизни, теперь стали лишь эхом, чем-то уже чуждым и отдалённым.       Когда Саша наконец вышел во двор, солнечные лучи ослепили его. Он на мгновение зажмурился, ощущая, как холодный осенний воздух наполняет грудь. Жёлтые листья, кружась, падали с деревьев, шурша и хрустя под ногами. Возле ворот стояла карета. У неё, сложив руки за спиной, неподвижно стоял Бенкендорф. — Садитесь, господин Пушкин, — произнёс генерал ровным голосом без каких-либо эмоций. — Не терпится отправить меня в тюрьму для непокорных? — буркнул Пушкин, чувствуя, как горечь сжимает его грудь. — Молодой человек, дерзить мне не нужно, вы не преступник, чтобы сажать вас в тюрьму, — ответил Бенкендорф спокойно, не обратив внимания на резкость в словах Пушкина.       Только Пушкин начал забираться в карету, как из здания лицея выбежали его друзья: Пущин, Данзас и Кюхельбекер. Они никак не могли смириться с тем, что их лучший друг покидает стены лицея. Они остановились возле кареты, и всё на мгновение замерло. Пущин, Данзас и Кюхельбекер, не сдерживая эмоций, обняли его. Ваня, не в силах скрыть своих чувств, не мог сдержать слёз. Лбы их с Пушкиным соприкоснулись, и в этом жесте не было ничего, кроме прощания, которое больно разрывает сердце. В этот момент казалось, что вокруг нет никого, только они, лишь мгновение, которое должно было быть вечностью. — Не пропади без меня, — сказал Пущин, сжимая друга в последний раз, пытаясь сохранить хотя бы малую частичку этого мгновения. — Молодые люди, нам уже пора отправляться, — строго произнёс Бенкендорф, слегка подталкивая Пушкина в сторону кареты. Генерал не выказал ни малейшего сочувствия. Он был человеком своей службы, и ничто не могло отвлечь его от выполнения приказа.       Карета с тихим скрипом тронулась с места, колёса врезались в гравий, и Пушкин не мог больше смотреть на своих друзей. Он прижался лбом к холодному стеклу, и взгляд его потух. Всё, что он любил, что было ему дорого, теперь оставалось далеко позади. Он смотрел, как исчезает вдали Царскосельский лицей — его дом, его юность, его лучшие годы. В его душе было так пусто, что он едва ощущал своего нового опекуна, сидящего напротив. И чем дальше они уезжали, тем всё больше этот мир становился чужим.