Точка отсчета

«Она стояла на границе между сном и жизнью. И он пошёл за ней — не спрашивая, вернётся ли.» *** Джордж не помнил, как добрался домой. Всё плыло. Мир казался отзеркаленным — будто кто-то вывернул его наизнанку, и теперь каждый шаг отзывался глухим эхом внутри. Шаг — не туда. Вздох — слишком глубокий. Пальцы дрожат, как от холода, но дело было не в температуре. Он просто… больше не знал, как быть. Внутри было темно, тихо, почти уютно — если уют может жить в доме, где никто давно не смеялся. Воздух стоял, как в музее. Всё было на своих местах, словно застыло в ожидании: чашка на подоконнике, лёгкий плед на спинке кресла, её зеркальце — забытой случайностью — на углу стола. Уизли прошёл мимо, взглядом — ни на что и всем телом — в тягучую память, которая сжимала грудную клетку, как тугой ремень. Рыжеволосый дошёл до витрины, опустился на пол. Прислонился спиной к стене, будто больше не мог держать себя. Пальцы легли на стекло — туда, где когда-то осталась её ладонь. Её отпечаток — слабый, полустёртый, но живой. В нём была она. Или то, что от неё осталось. Он провёл пальцем рядом. Две ладони. Через стекло. Через время. Через всё, что стало между. Из ящика, дрожащей рукой, достал флакон. Маленький, янтарный, почти безвесомый. Внутри — подарок прошлого. Когда-то братья хранили его на чёрный день, смеясь. Тогда это было баловством. Сейчас — стал якорем. Или выходом. Парень поднёс его к глазам. А сквозь стекло собственное отражение: уставшее, постаревшее, чужое. Лицо, которое когда-то умело смеяться. Сейчас оно просто смотрело. Без злости. Без страха. Как будто всё, что нужно было сказать, уже было сказано. — Прости, — произнес ей. Или себе. Или кому-то выше. Флакон открылся мягко. Запах был нежный, тёплый — пахло лугом, июлем, её волосами после сна. Пахло летом, которое больше не вернётся. Он вдохнул глубже — как в последний раз, как в первый. И выпил. Или почти выпил. Или хотел выпить. Но в следующий миг — всё исчезло. Мир растворился в звуке, как пластинка, которую замедлили. Цвета померкли, воздух стал вязким, движения — неестественно замедленными. Джордж почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но падения не было. Было — проваливание. В себя. В ночь. В пустоту. Уизли лежал у витрины. Пол холодный, стекло — тёплое. Ладони соприкасались через него — его и её. Он чувствовал её. Правда чувствовал. Или верил, что чувствует. А разве это не одно и то же? Её голос — шёпотом. Тонкий, как паутина: — Я здесь. Рыжеволосый не знал, слышал ли это. Он не знал, жив ли он. Может быть, просто заснул. Может — умер. А может, это и есть тот самый момент — между жизнью и чем-то большим, чем-то, чего не объяснить словами. Он хотел остаться в этом «между». Навсегда. Парень закрыл глаза. И в этот миг… улыбнулся. Никто не знал, что случилось в ту ночь. Наутро его нашли у витрины. Он дышал, но не отвечал. Глаза были открыты, но смотрели сквозь. В руках — пустой флакон. А на стекле — два отпечатка. Один — его. Второй… слишком мал. Слишком свеж. Случайность? Галлюцинация? След от давно ушедшей руки? Джордж больше не говорил. Не спрашивал. Не звал. Только каждый вечер садился у витрины и прикасался ладонью к стеклу. Иногда — улыбался. Иногда — плакал. Иногда — молчал. И никто не знал, вернулся ли он. Или ушёл — и остался где-то посередине. Между реальностью и тем, что было дороже. Любовь. Безумие. Спасение. Смерть. Сон. Никто не знал, что рыжеволосый выбрал. А, может, она — выбрала за него.