Глава 1. Батюшкин орел

На просторном, ухоженном дворе богатых бояр Захариных кипело веселье. Огромный терем в три жилья  отбрасывал длинную тень, кружева резных наличников сверкали на солнце, а на траве за домом собралась вся родня и гости. Гостей много: и знатные родственники, и бедные, и родовитые московские бояре и дворяне, попроще. Однако ж со знатностью и богатством хозяев никто сравнится не мог. Дети бегают по утоптанному двору, молодежь — кто в расшитых кафтанах, кто в простых холщовых рубахах — играет, веселится. Во дворе холопы быстро соорудили "козла" — положили на бочки крепкую доску и укрыли её ковром. Началось веселье. Смеются девицы, хлопают в ладоши. Рослые парни ловко разбегаются и через козла — прыг! — перекидываются. Одни — легко, с разворотом в воздухе, другие с шумным плюхом, но все с весельем и задором. Ваня Мирошин — высокий, широкоплечий, в бедной, но чистой и опрятной одежде — был сыном из захудалой ветви Захариных. Говорили, мать его давно умерла, а отец служит где-то на окраине, в сторожевой рати. Сам Ваня приехал в терем по зову старших: богатая родня решила, как водится, «показать себя» и на младших взглянуть. Живёт тут не как приживала, но и не как барин — без вольностей, в стороне, сдержанный, с кроткой благодарностью, будто сам понимает, что ненадолго. Только за последние дни между ним и Варварой, бойкой и упрямой девицей с карими глазами, что приехала с матерью из давних подруг боярыни, явно завязалась дружба. — Варя, смотри! — крикнул Ваня и ловко разбежался. Он прыгнул, как настоящий акробат, легко, красиво, с выпрямленными ногами. Приземлился на обе ступни и вскинул руки, будто на показ. — Ух ты, ловкий! — засмеялась Варя, хлопая в ладоши. — Словно птица летит! Варя внимательно наблюдала за всем происходящим, изредка кидая взгляды в сторону террасы, где в тени широкого навеса сидел единственный, кто не участвовал в играх. Федюша Захарин, осьмнадцати лет, красовался на широкой резной лавке с пестрым налавочником, разодетый богаче царевича: в пастельно-голубом летнем кафтане из тонкого дамаста, с крупными жемчужными пуговками, в кремовых портах, которые туго облегали его располневшие бедра и округлый животик, нависавший над парчовым белым кушаком с жемчужными кистями. Пухлые пальцы были унизаны тяжелыми золотыми перстнями. Федька был хорош собою и знал это: тёмные густые кудри прикрывали уши, одна прядь небрежно спадала на белостежный лоб, подчёркивая фарфоровую гладкость кожи — белой, холёной, словно лепесток лилии. Щёки наливались румянцем как круглые яблочки, а под полными губами мягко округлялась складочка двойного подбородка — пухлого, как сдобная булочка. Однако красоту его портило выражение лица: яркие голубые глаза глядели с завистью и злобой, густые брови с красивым изломом были нахмурены, а губы кривились в безобразной капризной гримасе. У ног его стояли три няньки, одна держала кувшин с квасом, две другие — обмахивали мальчика веерами из павлиньих перьев. Федя уловил взгляд Вари — не на себе, а на Ване. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, с восторгом, с тем живым блеском, которого никогда не было в её взгляде, обращённом к Феде. Ему она кланялась учтиво, как полагается, улыбалась натянуто, без искры. А сейчас — смеялась по-настоящему, смотрела с восхищением. В груди у Феди зашевелилось привычное, капризное чувство: почему не на меня? Почему ему, а не мне? Нет, Варя его не интересовала — не больше, чем всё остальное, что не поддавалось немедленному подчинению. Но видеть, как она восхищается кем-то другим, было невыносимо. Он шлёпнул пухлой ладонью по коленке, лицо сморщилось в капризную гримасу: — Я тоже хочу прыгать! — воскликнул он громко, требовательно, словно требовал новую игрушку. — сейчас!  Няньки всполошились. — Ой, голубчик, не надо, не тревожь себя, соколик, — начала одна, озираясь на толпу. — Зной какой, солнышко, вымокнете, вспотеете, утомитесь…— но увидев упрямо надутые губы и вспыхнувшее личико, тут же сдалась:  — Ну хорошо, хорошо, только не один… миленький, не один… Федя поднялся тяжело, живот качнулся вперёд, шёлк на боках натянулся. Он сделал шаг к козлу, но не успел и приблизиться, как трое рослых холопов уже оказались рядом. Один нежно, но уверенно обнял Федю сзади под руками, второй встал сбоку, третий пристроился рядом. — Ой, батюшки, — выдохнула нянька. — Держите под попочку, не уроните сокровище! — Да-да, как вы и велите, мамушка, — с почтением откликнулся холоп и аккуратно подхватил Федю под под круглую, грузную попу, дрожащую от напряжения, стараясь не уронить. Второй держал его подмышками, третий приподнимал ноги. Федя дернулся было, будто хотел что-то сделать сам, но его тут же мягко, уверенно подняли, не дав и шанса на неловкий прыжок. — Вот так, вот так, наш орёл летит! — восхищённо причитали няньки. — Сами гляньте, как высоко! Какие у Феденьки ножки — ой, гляжу, и сердце радуется! — Раз, два, три! Прыг! — радостно крикнул один холоп, и они аккуратно, но с усилием перенесли его через козла, будто он сам подпрыгнул. В воздухе попа Феди дрожала, ножки затряслись, он хватался за плечо одного из носильщиков, но все вокруг восторгались. Федю бережно поставили на ноги. Он пыхтел, щеки горели, толстый живот, утянутый в драгоценную ткань трясся как желе на блюде. Выслушивая похвалы и лесть со всех сторон, он заметил Варю. Она стояла в сторонке, сдержанно, почти хмуро. Ни улыбки, ни восхищения. В её взгляде — холод и насмешка, будто и не боярин прыгал, а тюк с мукой перенесли. Внутри у Феди зашевелилась обида и ярость. Он сжал пухлые кулачки и буркнул себе под нос: — Дура безродная. Не потому что она ему нравилась — нет, вовсе нет. Просто не вынес, что восторгалась каким-то бедняком, а не им — боярином Федюшей Захариным.  Зато со всех сторон неслись восторги и Федьку это немного успокоило:  — Вот так так! — с восторгом выдохнула молоденькая служанка. — И не подумаешь, что барчуку всего восемнадцать — гляди-ка, какой прыткий! — Сами видели? Сам, своими ножками прыгнул! — с жаром поддакнула одна из нянек, сияя от гордости. — И ручки у нас пухленькие, и ножки коротенькие, а как прыгнул, как сиганул — не хуже молодца! — заливались другие няньки, — Животик круглый, сладкий, как пирог, попочка мягкая, как подушечка, а ловкий-то какой, гляди! А прыгнул-то как! Сам! Все суетились вокруг него, приговаривали, хохотали, трепали по щёчкам — будто перед ними  был не подросток, а холёный, избалованный младенец, которого вечно хвалят за любую попытку движения. Да только и через эти потоки лести послышались смешки за спиной: — Ай да прыгун! По воздуху плывёт, а внизу трое пыхтят! — Барина несут, как жирную свинью на ярмарку — а он хрюкает от важности! — Сам — как бочка на ножках, едва шевельнулся, а трое под ним чуть не околели! — Этакий зад и трех холопов удержать мало!  Смех покатился с одного конца двора до другого, но все — и няньки, и холопы — наперебой старались заглушить его хвалой: — Ну и славно прыгнул, ну и храбрец! Самый лучший, самый красивый у нас Федюша! Ох, хоть и тяжёленький стал, зато богатырь! — Не дитя — золото, — вторит другой. — С таким и царский сын рядом не встанет. Федя все слышал. Он стоял, надутый, с лицом покрытым алыми пятнами, живот вздымался под натянутым кафтаном, а в глазах — злость, злоба и готовые вот-вот брызнуть капризные слезы. В сторонке Варя тихо хмыкнула, не сдержав усмешки: — Сокол… Ну разве что ручной, на подушках вырос. — Ага, — подхватил Ваня, покосившись, — только крылья у него — холопьи руки. Без них и шагу не сделает. Этого Федя не слышал, но видел как Ваня и Варя с улыбкой шептались — и это стало последней каплей.  Федя задрожал от злости. Он тяжело дышал, пыхтел, лицо его налилось краской, глазёнки метались бешено, как у ребёнка на грани слёз. — Прекратите! — вдруг закричал Федя. — Все! Я запретил! Это мой двор! Мо-о-й! Он затопал по утоптанной земле пухлыми ножками в золотых сафьяновых сапожках, сжал кулаки и задрал голову, визжа, будто его били: — Не хочу, не хочууууу! Уберите всех! Пусть все уйдут! Немедленно! Мамааааа! Со всех сторон сбежались няньки, холопы в страхе замерли, кто-то опустил глаза. Весёлый шум на дворе замер. А Федя зарыдал в голос — громко, со всхлипываниями, слезы градом текли по круглым щекам.  Из терема вылетела его мать, Настасья Михайловна, в расшитой душегрее, встревоженная, но готовая немедленно принять сторону сына. Сзади шагал отец — грузный, властный Тимофей Андреевич. — Что это? Кто обидел дитя? — вскричала боярыня, с тревогой подбегая к Феде. — Кто посмел?! Почему плачет наш светик?! Федя не ответил. Он лишь взвыл, запрокинув голову:  — Убери их! Всех! Я больше не хочу веселья! Пусть все уходят! Воевода вскинул руку и громко рявкнул: — Всё! Веселью конец! Всем — по домам! Смущённые родичи, бедняки, знатные — все спешно собирались, поклоны сыпались, оправдания, но никто не смел перечить. Варя сжала губы, отвела взгляд. Ваня стоял сжав кулаки — хотел что-то сказать, но она дернула его за рукав, шепнув: — Молчи, дурачок. Захарин не тот, кому перечить можно. Толпа редела. На дворе вновь воцарилась тишина, прерываемая только всхлипываниями Феди и причитаниями его нянек и матушки, утешающих, как младенца: — Всё хорошо, Федюша, всё хорошо… теперь никого нет… теперь ты у нас один… ты самый лучший… самый любимый… наш златой… Тимофей Андреевич молча подошёл к сыну, всхлипывающему посреди двора. Федя дрожал, сопли стекали по надутой губе, слёзы продолжали катиться по щекам — не от боли, не от страха, а от уязвлённого чувства собственного величия. Как посмели? Как смели в его доме смеяться? — Всё будет, как ты хочешь, — глухо сказал воевода, бросив по сторонам тяжелый взгляд. — Всё. Ты только не плачь, Федя. Уж я сам тебя в терем занесу, орел ты мой... Он наклонился, обхватил сына, но тут же нахмурился — тяжело. Сынок-то был не худенький, давно уже не ребёнок. Тимофей напрягся, поднял чуть — не выходит. Слуги замерли. — Эй, вы! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Помогите. Только аккуратно! Не троньте лишнего. Осторожно, как икону Божию. Двое холопов поспешили, но так, будто к царевичу прикасались. Поддержали Федьку под спинку, под ножки, и воевода, тяжело дыша, всё же прижал сына к груди — так, чтобы казалось, будто несёт его сам. Федя продолжал плакать, в голос, с шмыганьем и всхлипами, дёргал ножкой и бормотал сквозь слёзы: — Я больше не хочу... никогда... никого... никто не должен смеяться... я не позволю... пусть уедут... пусть исчезнут... дураки... — Исчезнут, — пробормотал Тимофей. — Уже исчезли. Всё, Феденька, всё, птичка моя. Он шагал по двору в сторону терема, лицо темное, как гроза, только голос — ласковый, обращенный к Феде. Слуги раступались, родня глядела в пол, боясь даже вздохнуть. Один только взгляд воеводы — и все замолкали, как мёртвые. Мать, бледная, суетилась рядом, прижимала к груди кружку с взваром. — Вот, Федюша, попей, сладенький, на липовом мёде… согрейся, котеночек мой… Федя мотнул головой, вытер слёзы кулаком, но всё ещё сопел и хлюпал. Воевода опустился на лавку, тяжело дыша. Гладил Федьку по кудрям, приговаривал: — Кто смеётся — тех мы заставим плакать. Ты не простой мальчик. Ты — Захарин. Ты хозяин. Всё в этом доме — твоё. И всё будет, как скажешь. Всё.